Огненный ковыль

В покоях младшей княжеской жены Отрады было душно. Она всё боялась застудиться: в начале вересеня, когда безвозвратно отступает летнее тепло, ветра порой буйствуют не на шутку. Вот и сидела меньшица в своей горнице, как синица в дупле над готовыми вывестись птенцами. Законопатилась, шагу лишнего ступить боялась, окружила себя заботливыми челядинками и разными лекарками.

— Ты скажи мне, Славунья Воиборовна, доношу дитя? Дождусь мужа? — в который раз принялась теребить повитуху Отрада. — Что-то худо мне. Чую как будто.

Нельга забрала из её подрагивающей руки опустошённую канопку, посмотрела внимательно на наставницу: а у той аж щека дёрнулась. Утомила её меньшица причитаниями. Как будто не рожать, а в чертог Мораны прямиком собралась.

— Глупости ты чуешь, — неласково одёрнула её Славунья. — Надумала себе невесть чего.

— Так вещунья-то мне сказала… — едва не захныкала Отрада и взглядом обратилась к Нельге, будто ждала, что та подтвердит. — Не дождусь мужа — дитя мёртвым рожу.

Вещунья наговорила ей жестокие глупости. Мол, коли примется рожать раньше того, как муж её, князь Возгарь, домой из похода вернётся, стало быть, и дитю не выжить. Упало то упреждение, как семя в благодатную землю, проросло, обвило душу Отрады ядовитой лозой. Потому-то она живот свой круглый, тугой лелеяла и подпускать к себе не хотела никого, кроме особой повитухи и травницы — Славуньи. Нарочно ту княгиня вызвала из неближней веси. Слава о ней далеко шла — до самого города Ярича: мол, любое дитя, даже самое трудное, сможет принять и выходить.

Но пока что и её Отрада сне особо-то слушала. Не верила в успокаивающие слова, не внимала им и продолжала давить слёзы в голосе. Утомило это Славунью. Да и Нельгу тоже.

— Дитя, оно не будет мужа твоего ждать, как надо будет — на свет попросится, — резковато ответила повитуха напоследок. — Брось хныкать! Тем ты только себе и дитю безвинному хуже делаешь.

Бросила ширинку, которой руки вытирала, на стол, кивнула притихшим подругам меньшицы и толпящимся кругом челядинкам — и пошла из горницы прочь. Думать, верно, будет. Остался за спиной травяной дух хоромины, без единого вздоха дождливой свежести, что за стенами терема наполняла всё вокруг. Стихли озадаченные голоса женщин, которые не могли понять, отчего она так разозлилась.

— Что же, думаешь, к Осенинам родит? — Нельга поспешила вслед за Славуньей.

Страсть как любопытно было узнать, аж муторно на душе от волнения. Нельга ведь за наставницей не зря из Калинова Куща увязалась, давно уж постигала её уроки и всё хотела знать.

— Родит, станется, — буркнула травница. — Ты что сказать можешь? Что увидела, поняла?

Нельга вмиг растерялась и лишь пожала плечами.

— Поняла, что недолго ей дитя носить осталось. Еле ноги волочет. И живот низко.

К меньшице её Славунья, признаться, не слишком-то думпускала. Только со стороны взглянуть. Но сейчас удовлетворённо кивнула — коротко, почти незаметно. Только уколоть не забыла:

— Не очень-то ты глазастая. Учиться тебе ещё…

Кто ж с чистой правдой поспорит? Но Нельга, конечно, губами покривила, фыркнула. Что тут поймёшь, что увидишь, кроме налитого силой, готового скоро переступить грань миров дитя? С виду-то оно всё хорошо. Но освободиться от ребёнка Отраде будет тяжко: уж больно крупный.

Наверняка богатырём будет, как отец — князь Яричанский, Возгарь Радовитич. И жаль, что тот рождения сына — давно уж предрекали меньшице мальчика, — скорей всего не увидит. Ещё по весне, после дня Даждьбога, он ушёл в дальний поход, к южным землям, почти к самым отрогам гор. Да так не возвернулся по сей день ни он, ни войско его. Даже весточки ни одной не долетело до этих мест: жив, победил ли? Снискал хорошего добытка и славы или полёг в сече?

И как будто мало беспокойства княгине Томиле и меньшице: отбыл он в дальний путь с войском молодого козарского каганича Багатура. Козарин снискал от него хорошей подмоги: защита от войск халифского наместника Фархада сейчас всем нужна.

Не так давно боем заняли те козарский город Байшин. А теперь всё норовили на север пробиться, пройти через степи дальше — до племён, что жили среди лесов. А полыняне у них первые на пути. Первые после козар. Вот и получилось так, что против одного врага объединиться оказалось разумнее, чем грызться между собой.

Устал Возгарь едва не каждое лето воевать с отцом Багатура. Наследник кагана подрос, вошёл в крепкий разум и силу, встал заступой и велением над самыми ближними к Яричанскому княжеству землями, бескрайними, ветренными степями.

Да только козаре — соратники ненадёжные. Сегодня мёд в уши льют, улыбаются, рог с пивом один за одним за общим столом опрокидывают — а завтра мечи снимают с поясов и стрелы вострят за нежданные обиды или ярости, взыгравшей на том же пиру.

С ними в ладу жить спокойней — войско их никому измерить ещё не удалось: не доживали. Да как им верить?

Оттого, верно, Отрада и тревожилась. Оттого с каждым днём всё чаще плакала и прижимала ладони к животу. Тут ещё вещунья эта со своими нечестивыми предсказаниями! Да не обозлится Макошь на такие мысли и не нашлёт Недолю: порой некоторых ведуний языка лишить охота.

Нельга со Славуньей прошли по наполненному разогретым печью воздухом полутёмному ходу до хоромины, которую им отрядили на двоих, пока Отрада от бремени не разрешится. Кругом пахло так непривычно и густо: могучим деревом — бревно к бревну сложенным в высокие стены. И железом, как будто и сюда доносился особый дружинный дух, хоть дружина почти вся ушла из Ярича вместе с князем. По всем закоулкам веяло травами — то Отраду мягко успокоить, то дать безвредный отвар какой, чтобы сама себя попусту не тревожила.

Всё было не так, как в родительском доме, но ясно чувствовалось: поживи здесь подольше, и пропитаешься силой детинца и терема, который поставил далёкий пращур Возгаря. И не пустит она больше от себя. Не даст забыть.

— Ножками вперёд пойдёт, — выдала Славунья, как укрылись они с Нельгой за толстой дверью горницы. — Большой. Ух, орать будет Отрада. Плакать будет. Но родит.

Нельга только вздохнула. Страшно. Но отчего-то её влекло к это делу: детей принимать, постигать премудрости и умения. Приводить в Явь новые жизни, коль скоро она того сама никогда не сможет.

Так ей ещё в детстве сказали, после того, как едва из лихорадки выбралась, из горячечного бреда. Тогда она заблудилась в зимнем лесу и едва ноги себе напрочь не отморозила. Ноги при ней остались и ходили так же справно и быстро, как у других. Да вот застудилась всё ж. Потому и сказала ей лекарка Друда — как ветки топором у сильной берёзы обрубила, — что дитя она родить вряд ли сумеет.

— С тобой, Славунья Воиборовна, ей и впрямь спокойнее будет.

Нельга прошла до окна и пошире отодвинула волок. Душно было, темновато — а так словно бы рассеялся лишний мрак и стало чуть прозрачнее кругом. Свежее.

— Лада поможет, так тому и быть. Требы принести надо. Много.

Славунья прилегла на свою лавку, откинулась на подушки, понемногу распуская обёрнутый вкруг шеи убрус.

Только с дороги — и почти сразу сразу к Отраде. Едва успели встретившей их княгине кивнуть. А путь был долгий и трудный: раздождилось. Не скупился Сварог нынче на небесную влагу. До того, что думалось всем, будто тепла обычного, которое всегда случается в вересень, нынче вовсе не дождаться.

Не успели ещё дух перевести, как примчалась челядинка молчаливая, маленькая, точно мышь, и такая же юркая. Принесла тёплого свежего хлеба из урожая ржи, которую давно сжали, и мёда в горшочке. Поставила на кряжистый стол молока целый кувшин: самое первое, отчего сил можно набраться.

Закончив, повернувшись к Славунье, как к старшей, поклонилась.

— Княгиня просила, как отдохнёте, к ней в покои зайти. Говорить хочет. Вести есть.

Уж какие вести Томила желала вывалить на повитуху и прибывшую с ней сестричну с самого порога, то лишь гадать. От ожидания даже кусок в горло не так легко проскочил. Едва подкрепились — вместе отправились к княгине.

Томила ждала их у себя. Неподалёку, у светлого окошка, сидела нянька за шитьём, а за столом тихо возилась с ещё недособранной куколкой меньшая дочка княгини. Перебирала цветные лоскутки, примеряла их так и эдак к своей забаве. Сама Томила сидела за большим станом, ткала размеренно и задумчиво. А как шаги услыхала — обернулась.

Не гляди, что уж двоих детей родила князю, а всё такой же осталась стройной и лёгкой. И прядки светло-русые небрежно выбивались из-под повоя — непослушные, как и в юности. И улыбка на губах расцветала приветливая, светлая. Не зря однажды пленился Возгарь, пожелал себе дочь Кущинского старейшины в жёны. Да не абы какие — в старшие.

— Истинно твой приезд, Славунья Воиборовна, принёс свет Богов в детинец, — звонко заговорила она, вставая. Почтительно наклонила голову, а на Нельгу ещё и не взглянула. — Вслед за вами нарочный примчался. Вот только пыль стряхнул с портов. Возгарь Радовитич домой возвращается. Живой.

— И правда, радость большая, княгиня, — степенно кивнула повитуха. — Что в здравии возвращается. Что в сражениях верх одержал. Отрада волнуется сильно — для неё это самая благая весть.

Томила встала и неспешно подошла. Теперь она окинула взглядом Нельгу, но надолго не задержалась.

— Ждём князя со дня на день. Козаре за ним идут, как наши соратники. Много люда будет в детинце. Возгарь велел готовить страву по всем, кто не смог вернуться домой, — она сомкнула пальцы в замок и крепко сжала, будто терзали её нетерпение и тревога. — Уж ты постарайся, Славунья, чтобы всё хорошо было, чтобы Отрада не боялась. Осталось недолго. А уж муж мой вас наградит, коли всё хорошо окончится.

— Не за наградой я сюда приехала… — проворчала Славунья, как будто оскорбилась.

Кивнула Томиле и медленно попятилась к двери. Нельга — за ней, всё оглядывая и оглядывая княгиню. Отчего-то её красный навершник, шитый по краям синей лентой, словно глаза слепил. И венчик серебряный поверх кожаного очелья. Надо же! Она даже слова Нельге не сказала, кроме того приветствия, которым во дворе встретила. Верно, свой род сильно позабыла, перейдя под кров князя. С каждым кологодом это становилось всё заметнее.

Так и вышли из горницы Томилы. Славунья — в большой задумчивости, Нельга — с досадой в сердце.

А через два дня и правда приехал князь Возгарь. С утра погода ладилась, как будто даже Боги хотели выказать славление правителю. Унялись, развеялись Стрибожьи внуки, и в детинце между высокими стенами залегла тугая неподвижная духота.

Все высыпали во двор встречать князя. Все до самой последней челядинки. Не протолкнуться. Сырая после ночного дождя земля мялась под торопливыми ногами, пачкала подол, просачивалась влагой сквозь черевики.

Нельга едва не подпрыгивала, чтобы над чужими макушками увидеть князя — мельком успела ухватить его русоволосую голову, твёрдые и резкие черты загорелого и ещё молодого лица. Таким она и помнила Возгаря раньше, когда доводилось в Ярич приезжать. Но он пропал среди толпы, когда спешился, а его войско начало понемногу рассеиваться, расходиться вокруг.

Толкались конюшата, челядины. Вольные работницы едва не по ногам шли, чтобы подобраться ближе к дружинникам, которые долгой вереницей въезжали в кром.

У крыльца стало совсем тесно, как в ворота детинца въехал каганич Багатур со своим немалым отрядом самых лучших воинов. Но об этом Нельга узнала позже, из разговоров, потому что, устав толкаться, решила вернуться в горницу. Да и разглядеть козар, о которых только знала понаслышке, ей не довелось. Может, после получится, когда уляжется хлопотная суета вокруг приезда Возгаря.

Но даже за суматохой, что вспыхнула, точно лесной пожар, не удалось позабыть, что меньшица-то его сильно на сносях. И что от великой радости может приняться рожать в любой миг. Доносила, не разрешилась раньше времени — в том было для неё огромное облегчение. Она даже перестала охать на каждом шагу и теперь, позабыв о словах ведуньи, взбудораженная носилась по горнице, ожидая, когда ей будет дозволено увидеться с мужем. Конечно, первой к нему дорвалась княгиня, они до сих пор о чём-то говорили наедине — не торопились.

А шум в детинце стоял страшный, от козар же гвалта только добавлялось. Хоть нынче Нельга и выходила во двор мало, да и то доводилось увидеть то там, то сям черноволосую макушку какого проходящего мимо кочевника. О том, как они выглядят, она уже успела наслушаться в женском тереме. Мол, и низкие они, кряжистые, страшные и безбородые. Глаза маленькие и обязательно злые, привыкшие смотреть в даль своих бескрайних угодий и щуриться от солнца, что ласкает густо растущие травы, гладит косы стелющегося по земле ковыля.

Говорили ещё девицы, шептались, мол, ноги у них у всех кривые, точно коромысла. Что они едва не срастаются со своими лошадьми и ходят вперевалку, будто земля отказывается их держать: им верхом привычнее. А тот, кто пеший, для них вовсе человек недостойный даже доброго взгляда.

Наслушаешься такого о кочевниках, и видеть их вовсе расхочется. Приехали — и ладно, накормит князь, пива нальёт, да отбудут они в свои края, нагрузив кибитки разным добром. И пусть так.

Сборы к пиру начались ещё накануне, а как въехал князь в ворота, вошли в полную силу. В гриднице не смолкали голоса. Челядь, словно осами ужаленная, носилась по двору и хоромам. Кажется, шкворчание и бульканье из поварни было слышно даже в самых верхних горницах. А князь всё откладывал встречу с меньшицей. Она же волновалась всё сильнее. До того, что прилегла на лавку, обхватив ладонью живот, сморщилась и часто задышала.

— Доведёт себя до того, что и впрямь нынче же родит, — ворчала Славунья между отрывистыми велениями, которые раздавала челядинкам. — Дождалась мужа, называется.

— Может, готовиться надо? — Нельга заглянула в её потемневшее от задумчивости и лёгкого раздражения лицо.

— Надо, — кивнула повитуха. — Ты тоже помочь можешь. Крови ты сильной, тебе к Богам только и обращаться. Возьмёшь требы, понесёшь в святилище Лады и Макоши. Но наперво… — она помолчала. — Вот, отнеси полотнища эти в баню. И рубахи. Как бы она не пригодилась нам сегодня. Может, уже ночью.

И хорошо бы княгине за младшую свою товарку требы принести, сама она старшая среди Яричанских жриц Лады. Да сейчас ей как будто не до этого. Пропала куда-то, захлопоталась. На радостях, верно, не могла от мужа и шагу ступить: ждала его не меньше Отрады.

Потому Нельга спорить не стала. Взяла целую горку ширинок да просторных тканин, корзину с чистыми рубахами и сама в баню понесла, едва глядя поверх них, чтобы не споткнуться. Все челядинки уже разбежались кто куда с поручениями Славуньи. И кому-то надо было в других заботах по дому помогать: теперь никто в праздности не сидит. Вот и для Нельги дело нашлось. Она уж предвкушала, что, может, получится нынче подсобить наставнице в самом главном, если допустит.

Странно так: не её ребёнок и даже не родича, а у самой от радости легко на душе становится. Ведь, как ни посмотри, а то, что в Явь новая жизнь придёт, то благой знак и милость Лады.

Нельга выскочила из женского терема на задний двор. До бани идти недалёко, конечно, а всё ж до самой кромной стены. Мужи, вон, говорят, едва не все на реку побежали купаться: пыль смывать, освежать тело после дороги долгой и трудной. И всё равно, что вода уже студёная. Благо хоть сегодня день порадовал долгожданным теплом. Разразился Сварогов чертог щедрым масляным светом, что ещё не растерял летней силы, Око ясно сияло с прозрачного небоската густым желтком.

Многие мужи, ополоснувшись, скоро возвращались, но всё равно стало на дворе немного тише и спокойнее. Шелестели, осыпая ещё хранящие последнюю зелень листья, клёны, качали на лёгком ветру кудрявыми головами. На тропке безлюдно: все в доме да в гриднице. А то и в хоромах своих.

Нельга, торопясь ещё и за требами сходить, на капище их отнести, легко ступала по усыпанной хрусткой листвой дорожке, то и дело перехватывая удобнее солидную кипу тканья, которая, кажется, становилась лишь тяжелее. Корзинка постоянно соскальзывала с локтя: и зачем только набрала с собой сразу столько вещей? Хотела, верно, со всем скорее справиться.

Оскользнулась один раз и другой на ползущих в стороны по камешкам листьях. Помянула недобрым словом свою расторопность. Кто-то тихо взвизгнул вдалеке, засмеялся — Нельга как раз недалёко от дружинного двора проходила. Невольно обернулась на звук, хмыкнула: девицам нынче радость своя и волнение. Дружинники возвернулись, будет кому-то внимания целый воз. Кто-то не сумеет мимо нагретой мужицким жаром и желанием лавки пройти. То дело немудрёное.

И вдруг Нельга со всего размаху налетела на кого-то большого и тёплого. Стойкого, как врытый в землю столп. Он громко вздохнул, сердито: от неожиданности. А может, даже от боли, потому что и на ногу она ему наступила хорошенько, от души.

Корзинка и вовсе слетела с руки, но наземь упасть не успела, Нельга лишь проследила за ней растерянным взглядом, хватая осыпающееся с рук тканьё. И увидела, как ловко сомкнулись на ручке загорелые пальцы.

— Куда спешишь так? — раздалось впереди. Нечистым говором, но отчётливо и понятно. — Всё своё добро растеряешь.

Тихий резкий смешок вслед за этим. Нельга перевела взгляд на того, с кем сшиблась. Наткнулась на тёмные раскосые глаза, острые под резким разлётом чёрных бровей. Чуть раздулись крылья носа, совсем не приплюснутого, как бабы трепали, а длинноватого, с лёгкой горбинкой. Словно муж вдруг захотел вдохнуть запах неуклюжей девицы, которая едва не затоптала его и тряпками сверху не завалила. Твёрдая линия губ стала чуть тоньше, как сжал он их, будто в сомнении: серчать ли на такую клушу?

— Прости, — выдохнула Нельга, хватаясь за ручку корзины и осторожным рывком пытаясь забрать её.

Незнакомец не дал, к себе потянул. В груди заколотилось туго и быстро, словно даже не сердце, а всё нутро разом. Жарко стало, обдало смущением до самых кончиков ушей, словно паром. Надо же: и видно, что крови муж не здешней, сразу догадаться можно, откуда — а вовсе не безобразный. Высокий даже. Спина прямая и плечи широкие. Не кряжистый, а напротив — лёгкий как будто, но крепкий, как всаднику умелому и положено.

Молодой совсем. Верно, воин какой из каганичевой дружины.

— Помочь? — спросил, чуть погодя, как будто слово подбирал.

Чудно: так ладно на чужом ему языке говорит, словно учил его кто нарочно.

— Помоги, — не стала упрямиться Нельга, хоть ноги сами хотели понести её прочь от незнакомца.

Неловко вышло. Верно, теперь она казалась ему растяпой — не посмотреть даже на него, взгляд всё в землю упирается. А вот муж, напротив, рассматривал её внимательно и не таясь. И смятение понемногу отпускало: чего зыркает? Удумал что? Не надо было на помощь соглашаться! До бани идти совсем недалеко: справилась бы сама.

— Как тебя зовут? — ещё чуть выждав, вновь заговорил кочевник. — Я тут ещё не знаю никого. Первая моя знакомица станешь.

Нельга всё ж покосилась на него. Улыбается. Едва заметно, даже подумать можно, что кажется. Но глаза выдают: щурятся слегка, поблескивают меж тёмных ресниц. На щеках его несмелая щетина: после дороги-то. Но не так густо пробивается, как бывает у своих мужей. Недаром говорят, что козаре бород не носят. Необычный он такой, да совсем не отталкивающий, хоть и серьёзный больно. Такому, верно, можно и имя своё сказать. Что будет скверного?

— Нельга, — ответила она, отворачиваясь. Выглядела баню среди калиновых зарослей. Заторопилась, чтобы от сопровождения скорее отделаться.

— А я… — заговорил было степняк.

Да тут зашуршало что-то позади них, он резко обернулся, настороженно. Сразу затвердели его черты, вытянулись, как у хищного зверя, а глаза и вовсе точно заточенными лезвиями обратились. Вывалился за ними на тропу ещё один козарин, запыхался, пот со лба утёр. Быстрым взглядом едва Нельги коснулся и заговорил что-то по-своему. Ну чисто тарабарщина какая-то, ничего не разобрать: лишь то понятно, что встревожен он сильно. Слова отрывистые, резкие, словно ворон каркает. По спине даже холодок побежал — точно случилось что-то.

И выглядел этот козарин почти так, как девицы о кочевниках говорили: и ноги дугой, и лицо широкое, чуть лоснящееся. Не чудище, каким женские толки рисовали, да всё ж не такой, как первый, который рядом с ним выглядел гордым коршуном против ворона.

Замолчал второй козарин, а незнакомец строго кивнул. И тут же сунул в руку Нельге её корзинку, придержал под локоть, чтоб не уронила.

— Уж прости, — выдохнул, сжимая пальцы. — Идти надо. Свидимся ещё.

Не улыбнулся напоследок, не взглянул лишний раз — за сородичем отправился. А Нельга ещё смотрела им вслед в такой задумчивости, после которой толком и не вспомнишь, что в голове вертелось. Чужаки, они чужаки и есть, совсем другие, непонятные, опасные. Иной раз, конечно, и своих бояться стоит, да не так, как тех, кто воюет чаще, чем спокойно живёт на своих кочевьях.

Нельга отнесла корзину с рубахами и тканьё в баню. Уложила всё в сенцах аккуратно и обратно пошла. Много чего успеть надо, везде полезной быть хочется.

По той же тропке пробежала до дружинного двора. И дальше хотела бы пойти, да услыхала отрывистые злые голоса. Мужские, густые, словно кисель. Они как будто спорили — и среди них оказался уже знакомый, того козарина, что только что попался на тропе.

— Ты мне в вину не ставь того, чего не было! — гаркнул русоволосый муж, плечистый — по виду из княжеской дружины. — Я ничего зазорного не делал.

А тот козарин, чьего имени Нельга пока не знала, стоял напротив него и смотрел с недобрым прищуром, сжимал крепкими пальцами короткий, на толстой рукояти, хлыст.

— А мне сказали, что ты сестре моей похабности говорил, в угол теснил. Верно, не для того, чтобы добром поговорить.

— Врут всё! У неё самой спроси! — шагнул к нему кметь. — А коли она станет напраслину на меня наводить, так не достойна заступы.

Чуть дальше мужей, среди собравшихся вокруг неё козар, и правда стояла девушка, такая же чернобровая, как и брат. Невысокая, с крепкими ногами и тонкой талией которую слегка подчёркивал поясок поверх такого же, как у мужей, чуть мешковатого кафтана, запахнутого на левую сторону. Видно, она тоже воин, раз с воинами путь держала, в поход отправилась? Лицом миловидная, с чертами, в которых угадывалось сходство с братом, который так рьяно вступился за её честь. Она хмурилась, теребя кончик одной из двух кос, в которые были сплетены её угольно-чёрные, пушащиеся на ветру волосы.

— Оставь его, — вскричала она, когда козарин уже набрал воздуха в грудь, чтобы ответить противнику.

Взглянула быстро и воровато на кого-то в другой стороне. А гридь дышал, как жаром из печи пыхал. Густые брови хмурил и желваками играл, глядя на кочевника так, будто враждовали они, а не вернулись из общего похода.

— Ещё сестру мою тронешь, хоть палец к ней протянешь, я этим хлыстом тебя на ленты посеку — девицам вашим в косы заплетать. И мне ещё на пояс останется.

Да, пояс его в блестящих бляшках и правда щедро был унизан тонкими, закреплёнными на узелки ремешками.

— Ты не стращай меня, — рыкнул гридь. — Повезло тебе, что вы тут друзья княжеские. Знаем, как сами девиц наших любите пощупать. Что, свои не милы? Надоели козарские кривоногие кобылы?

Опасно сощурились глаза козарина. Он дёрнул кадыком, и лишь удалось заметить, как вскинул руку. Его хлыст чёрной змеёй развернулся почти до земли. Короткий замах, свист. Гридь отклонился было, да твёрдый узелок на самом кончике кнута всё ж хорошо достал его по щеке. Взрезал кожу, как нож, вниз метнулась алая дорожка, теряясь в бороде. Кметь резко втянул носом воздух, качнулся было вперёд, хватив топор с пояса. Да тонкая кожаная коса мигом обернулась вокруг его шеи, стоило только козарину снова чуть двинуть рукой — до того быстро, размазано, что не уследить. Он дёрнул кметя на себя, подсёк его под колено точным ударом. Козаринка метнулась к нему, за плечо ухватить хотела, но он ловко выскользнул. Повалил дружинника наземь и передавил ему горло толстой рукоятью.

— Сказал тебе. Пёс. Порежу. На ленты. Значит, так и будет, — говор тягучий, чуть неправильный, сильнее врезался в уши, будто чужие слова теперь тяжелее шли ему на ум. — А языком будешь… Трепать. Так ещё скорее... случится.

И всё так быстро перевернулось, что, кажется, Нельга лишь пару раз успела вдохнуть и выдохнуть. А собравшиеся кругом кмети — соратника поддержать, коли надо — едва несколько шагов сделали. Козаринка косы взметнула, отворачиваясь. Пошла прочь, расталкивая сгрудившихся и тихо галдящих сородичей. Гриди остановились, озадаченно ворча между собой. Опасное дело — вражду затевать между теми, кто и так мало друг друга терпит. А коли князь узнает. Да каганич! Верно, худо всем придётся.

— Эй! — вдруг раздался с другого конца дружинного поля зычный оклик. — Вы что тут затеяли?

И к ристалищу, у которого козарин кметя в пыли валял, вышел княжеский сотник Лютобор. Нельга хоть и знала его в лицо, да знакома с ним не была. И слышала больно много о нём от девиц, как приезжала на недолгие побывки к тётке-княгине раньше. Нынче же о Лютоборе девицы говорили, может, ещё поболе, чем о козарах. А чего не говорить, с жарким-то придыханием? Парень красивый — как ни поверни. Волосы русые, медовые падают небрежными прядями на гладкий лоб, чуть качаются под ветром, играя бликами в стыло голубых, почти волчьих глазах. Борода короткая обрамляет широкий, тяжёлый подбородок. Плечи солидные, широкие, шея могучая объята витой гривной.

— Вы бы своих воинов не только сражаться учили, — едва не прорычал ему в ответ козарин. — А ещё тому, куда руки совать не следует.

Его голос уже выровнялся, говор стал стройнее. Отталкиваясь, он вдавил кметю колено в живот, встал и одёрнул запашной кафтан, расшитый по краю широкой красной лентой.

— Ты подожди, не лютуй, — слегка усмехнулся сотник, меряя кочевника спокойным взглядом — мелькнула тонкая, но заметная между передних зубов щёлка. Маленькая неправильность на его ладном, словно у Ярилы, лице. — Объясни толком.

Козарин объяснять не поторопился. Отрывисто сказал что-то своим — и те запереглядывались, закивали. Он повернулся в сторону дружинных изб — и точно в Нельгу взглядом упёрся. Выдохнул резко, сердито, откинул со лба блестящие прямые пряди и, медленно сворачивая хлыст в упругое кольцо, отвернулся. С Лютобором вместе они отошли в сторону и принялись говорить о чём-то: с такой дали не расслышишь.

Нельга уйти поспешила. Но пока шла до терема, всё никак не могла задавить в душе странную тревогу и муть. Глаза козарина, сумрачные, словно наполненные жаром, всколыхнули что-то в груди, натянули дублёной кожей до звона. Хорошо, что ушёл он, не стал до бани провожать. Не то мало ли что было бы.

Скоро отправилась Нельга к капищу Богинь — недалёко идти. Только забежала ещё в поварню, где было жарко и суетно — за требами. Коли суждено такому случиться, что нынче Отрада родит, то Ладу уважить следовало бы, чтобы всё прошло легче и быстрее.

Знакомая тропинка повела прочь от города в сторону реки Ярки. Нечасто приходилось по ней ходить, а в памяти накрепко засела. Потому что путь этот не просто дорожка среди берёз да по камням — уходит она к капищу Богинь. Значит, в душе оставляет особый отпечаток. Есть и другая тропка — короче. По кустам, через овраг. Да не хотелось с немалым грузом, что вместе с туеском плечо оттягивал, по буеракам слоняться. А вот на обратном пути можно и срезать.

Скоро дошла Нельга до скрытого посреди густого берёзового лесочка святилища. Там уж дымили костры, и тихий гул голосов доносился из-за невысокого частокола. Неловко даже стало тревожить волхв и жриц, но дело сделать нужно, не отвертишься. Нельга вошла в воротца неспешно, тихо. Огляделась, скользя взором по ликам Матерей. И вся тревога, что была в сердце, вся суета, что объяла тело с утра, вмиг улеглась. Стало легко в голове, перед глазами словно блики солнечные заплясали, играя в потускневшей, сжелта, листве.

— Проходи! — окликнула Нельгу старшая волхва.

Женщина высокая, не старая ещё, в годах тех, когда рано ещё волю Мораны исполнять — Макошь принимает.

Нельга скинула с плеча туесок и подошла, почтительно клоня голову.

— Здравствуй! — склонилась теперь в поясе. — Я к Ладе-матушке с требами. Для здоровья меньшицы княжеской Отрады.

— Как вы много о ней тревожитесь, — усмехнулась волхва. — И княгиня вот лишь недавно ушла. Тоже требы приносила.

Она указала взглядом на горшочки и миску с мёдом, что уже стояли на требном столе между идолами Богинь. Неожиданно Томила на капище собралась. Никто не думал. Но что ж, щедрые требы хуже не сделают.

Волхва подхватила из костра длинную ветку с огнём на конце. Обвела ею вокруг головы Нельги, обдавая едва выносимым жаром. Взяла чару большую с водой и, обмакнув в неё пучок трав особых, сбрызнула ей лицо. Потом тот же пучок подожгла и снова обошла вокруг Нельги, обвивая её кольцами пахучего дыма, в котором угадывался тонкий полынных дух.

Закончилось очищение — и в голове слегка повело, а по всему телу стало легче.

— Теперь иди. Обойди вокруг чура раз, — велела волхва отрывисто и, оставив Нельгу наедине с Богиней-Рожаницей, отошла с другим женщинам, что тут ещё были.

Нельга неспешно обошла идола Лады посолонь, тихо обращаясь к ней. Уж сколько раз такое было, что ходила она на капище Богинь. Просила милости Макоши и Рожаниц — чтобы позволили ей однажды, замуж выйдя, ребёнка родить, но не чувствовала в себе никаких особых сил после. Гадать только оставалось, вняли Богини её мольбам или нет.

Замуж никто “пустую” девицу брать не спешил. От сватов не становилось шумно в сенях и на дворе, и не смотри, что отец знатный и уважаемый, род крови древней. Парни в Калиновом Куще поначалу, как вошла в девичью силу, глядели на Нельгу внимательно и благосклонно, даже на гуляниях Купальных или Ярильных многие норовили приобнять или увесть на прогулку вдоль берега или в берёзовую рощу. Да она скоро поняла, что многое им от неё не надо. Потешиться только.

Но не сразу о том спознала, пленилась однажды, поддалась на ласки и мягкие уговоры. Чароок, сын отцовского друга-купца, парень ладный во всём и весёлый, долго за ней ходил, в словах приятных не стеснялся, в жарком порой внимании. Поверила она в какой-то миг, что и правда ему приглянулась. А он руки ей под подол сунуть поторопился, как вдвоём вдали от людских глаз оказались после Ярильных гуляний.

Не стала его гнать — может, зря. И терпела напор его жадный, нетерпеливый, когда брал её, дыша в шею и хватая горячим ртом оголённую грудь. Мало о ней думал, а о себе больно много. Но Нельга простила. Думала тогда, глупая, что по-другому всё станет. Что, может, Чароок и замуж позвать её надумал: всё ж отцы их давно вместе на торговых путях сходятся. Особенно если дитя от него понести доведётся?

Но он не позвал. И зачать от него не получилось, хоть и ждала Нельга очень. Не для того даже, чтобы парня возле себя удержать, пусть и нравился ей Чароок, а лишь чтобы понять наконец, что не сбылись слова лекарки, не мертвое её чрево.

И словно мало печалей было, так купчич после той памятной ночи в сторону Нельги и смотреть больше не захотел. Как ни пыталась она с ним поговорить, всё не получалось толком, а там не выдержал парень, огрызнулся, словами обидными осыпал:

— Да сгинь ты уже от меня! Кому ты чара такая надтреснутая нужна? — кричал. — В которой семя мужское не держится, прорасти не сможет? Забудь всё. Что было — то было. От тебя не убудет.

Матери она тогда говорить не стала. Никому не стала — даже подругам, которые всё норовили её расспросить, как же они тогда, на Ярилу Сильного в дубраве погуляли. Ничего не значащими словами отговаривалась, улыбалась: пусть сами гадают. Но Чароок, видно, молчать не стал: быстро её ославил. И после этого другие парни Нельгу обходить стали едва не десятой стороной.

Мать с отцом вздыхали, головами качали, конечно. Да всё ж младшую дочь стали раньше неё в невесты готовить. Так и отдали прошлой весной в соседнюю весь замуж. А Нельга уж и думать забыла о том, что у неё всё так сложится — счастливо. Одно время плакала едва не каждую ночь, а после улеглось всё понемногу, отболело. И как будто не стало хотеться внимания парней, а о материнстве она старалась не думать вовсе.

Три года прошло, пора бы смириться?

И меньшица Отрада в том, что было, не виновата, конечно. Только вот воспоминания всколыхнула — пустые, уже остывшие. Нельга оставила требы у подножия Лады, на земле. Чтобы воля её и просьба скорее просочилась к стволу Мирового древа и поднялась до самого Ирия.

После повернулась и, попрощавшись со жрицами, ушла с капища. Свернула сразу на короткую тропку: та взбиралась вверх, на пригорок, а после падала в низинку. Там перепрыгнуть через ручеёк, пробежать по небольшому лугу — и почти к самым стенам Ярича выйдешь.

Нельга пошла торопливо: скорее бы в детинец вернуться. Может, чем ещё сумеет Славунье помочь, а там, говорят, уж пир стравный скоро. Задумалась, погрузилась в мутью поднявшиеся из души воспоминания. Разглядывала не столько то, что кругом творится, как сияет густой свет Дажьбожьего ока через листву, сколько на то, как мелькают носки черевик из-под подола.

— С ума сошёл, Лютобор, — вдруг послышался голос чуть в стороне. Выдох жаркий, распалённый. — Верно, сошёл.

Будто бежала девица долго от преследователя, но всё же не скрылась: не смогла, а может, и не захотела. Нельга прошла чуть дальше, ещё не понимая толком, откуда доносится разговор.

Свернув по тропе, замерла, а после дёрнулась в сторону, за широкий ствол берёзы, когда увидела, что сама княгиня Томила здесь: отчего-то подальше от капища, в чаще скрывается. И не одна вовсе. Любое могла Нельга подумать, а то, что станет та в объятиях княжеского сотника Лютобора томиться, торопливо и жадно обвивать руками его шею — никогда.

Кажется, много не увидела, а перед глазами так и отпечаталось всё. Нельга хотела было обойти их, а трава, как назло, слишком громко зашуршала под ногами. Подол зацепился за ветку малины, что вокруг берёзы росла, стоило дёрнуться, зашелестел весь куст. Пришлось замереть, страдая, волнуясь, что заметят. А взгляд сам стремился туда, где звучал взволнованный, горячий шёпот.

— Скучал больно. Ещё долго не смогли бы свидеться, — басовито отвечал Лютобор, оглаживая широченными ладонями спину Томилы. — Козары тут эти. Люда столько. Смотрят все. А невмоготу было.

И всё норовил ртом прижаться то к шее её, с которой уже сдёрнул убрус, то к губам. Хорошо, что всего-то боком к Нельге стоял, не то взгляд зоркий, воинский, пожалуй, заметил бы её среди ветвей. Княгиня любовалась им, кусая губу, не отводя взгляда — и гладила всё по щекам, ластилась к нему, точно девчонка в Ярилин день.

А ведь радовались девицы, что сотник-то жив остался: парень молодой, в самой силе, чтобы жениться и род свой продолжать. И многие из подруг меньшицы и вольных работниц вокруг него увивались. Светлоглазый Лютобор много кому души баламутил: тем, что свободен и невесты у него даже нет. И тем, что недоступен, как румяное яблоко на самой верхушке дерева, до которого не дотянешься, как по веткам ни карабкайся. Многие девушки уж сердца себе оцарапали, силясь это сделать. И скольким ещё придётся разочароваться — то никому не ведомо.

Потому что теперь понятно стало, отчего Лютобор других девиц чурается, заставляя их печально вздыхать и сетовать. С Томилой кто-то из них вряд ли может сравниться. Статью она хороша, волосами золотисто-русыми, глазами чистыми и большими. Каждая черта лица — как печать древней крови, которой и Нельга зачерпнула, да всё ж не так.

Вот и сходит с ума сотник. Да и она, верно, тоже, потому что позволяет ему мять бёдра и грудь через одежду и к губам припадать в поцелуях один жарче другого. А Нельга всё стояла, наклонившись, чтобы засевшую среди тонких шипов ткань понёвы освободить. И следя зорко, чтобы никто к ней не повернулся. Потому и видела всё до мелочей. А после и вовсе зажмурилась, как сдёрнул Лютобор с плеч свою вотолу и бросил прямо на траву. Опустилась Томила на неё коленом, приподняв подол, и заткнув край рубахи Лютобора ему за пояс, принялась гашник развязывать, глядя снизу вверх. А он пальцами подбородок её держал, не давая опустить голову.

Нельга зажала ладонью рот, когда с губ сорвался вздох несусветного стыда. Дёрнула подол, отдирая его от ветки, уже не боясь, что услышат. Они, верно, ничего теперь не замечают кругом. Раздался среди зарослей тихий довольный рык Лютобора и сдавленый стон княгини. Нельга понеслась прочь: сначала назад по едва притоптанной тропке, а там кустами, бурьяном высоким — в стороне от полюбовников.

Запыхавшись, взмокнув по спине, забралась на пригорок. Отёрла пот со лба и убрала с него разметавшиеся тонкие прядки. Ушла, кажется, и не видели её. А уж она тем более ничего не видела и говорить никому о том не станет — то дело их. Перед Богами ответ держать. А Томиле — перед мужем, коли он узнает.

Неверная короткая тропка до Ярича подвела Нельгу: раньше не ходила она по ней часто. Потому и вышло, верно, ещё дольше, чем если бы обычной шла. Но всё ж выбралась из нагретой мягким теплом вересеня чащобы и по мощёной улице добежала до детинца. Скорее, чтобы на торг ненароком не свернуть: так хотелось. Оказалось, всё в горнице Отрады спокойно. Она даже собралась и на идти пир, к которому уже вовсю таскали лавки из терема на двор: даже в гриднице всем нынче не поместиться.

— Ты сходила бы тоже, — Славунья глянула на Нельгу искоса, когда та забежала в их горницу — хоть попить да присесть раз с утра.

— Что ж мне там делать? — она пожала плечами, наливая из кувшина в канопку остывшего взвара из яблок нынешнего урожая.

Ароматный, свежий, что родниковая вода. С пряной сладостью и лёгкой кислинкой. Словно небесные потоки саму душу омыли, как Нельга, не отрываясь, выпила целую кружку.

— Так княгиня тебе родня.

— А то ей хочется со мной говорить… — фыркнула Нельга, отодвигая от себя пустую канопку. — Она хоть и тета мне, а всё равно что чужая. Я и не знала её толком до того, как она княгиней стала. Малая была. И виделись редко…

Она досадливо махнула рукой. О чём тут судить? И при встрече в тот день, как они с наставницей приехали в Ярич, всё было видно.

— Дружина вернулась из похода, — вдруг улыбнулась Славунья. И как будто помолодела на пару десятков лет: до того лихо глаза сверкнули. — Кмети такую красавицу вряд ли мимо себя пропустят.

— Скажешь тоже, — Нельга содрогнулась. — Знаю я…

Но невольно глянула искоса на себя в небольшой начищенный медный лист, что стоял на полке, прислонённый к стене. Совсем под боком. Красавица? Такая же, как и сотни других.

— Не все одинаковые, — уже строже добавила травница.

Как будто знала всё. Всё, что случилось с Нельгой три кологода назад. О том, какими грубыми и требовательными были руки Чароока. И какими резкими слова после.

— Не пойду!

— Иди, говорю! — рявкнула наставница и платок, который аккуратно на коленях складывала, вдруг отбросила в сторону. — Молодая девица. Ладная, стройная. С лица хоть мёд пей, не напьёшься. В детинец такие, как ты, только и мечтают попасть. Попасть на глаза гридям. А она губы кривит! Иди. Только Макоши одной ведомо, что нас ждёт на повороте тропки, как запутается и распутается нить нашей жизни.

— А если?..

— Если Отрада вдруг родить вздумает, я тебя позову.

И Нельга понимала ясно, что и без неё повитуха опытная, умелая, справится, а не хотелось упустить миг, когда можно многому научиться. Да против упрямства Славуньи и воловья упряжь не справится. Потому пришлось на пир собираться. И рубаху с навершником понаряднее достать: захватила с собой на случай радости разрешения меньшицы. И ленту узорно тканую с тяжёлыми колтами вынуть, на лоб повязать вместо обычной, с простыми кольцами.

Славунья наблюдала за Нельгой, кажется, лишь краем глаза, а всё замечала. Всё слышала, что во дворе творилось, и подгоняла. Едва не вытолкала из горницы, как ни пыталась выученица задержаться ещё немного. И для чего только прихорашивалась? Кому до того дело есть?

Нельга спустилась во двор, что полнился шумом разгорающейся стравы. У теремов было темно, а дальше виделось, как мелькают отсветы костров по стенам детинца. И чем ближе подходишь, тем различимее становятся разные говоры, что смешивались в один гул так, будто козаре и полыничи друг друга понимали.

Пахло мёдом и жареным над огнём мясом. От костров веяло лёгким жаром, что рваными потоками струился по сонному ветру, смешиваясь с ним и пропадая.

Нельга уже почти вывернула к гульбищу, всё прислушиваясь и давя в себе волнения: бывала она на пирах разных, а на таких больших да в княжеском кроме — никогда. Но резко остановилась, когда кто-то настиг её со спины. Обхватил за плечи горячими ладонями. Она звонко вскрикнула, приложив руку к груди, но её голос, словно мышиный писк, потонул в гомоне пирующих. Хватка стала крепче, а потом вдруг ослабла, и перед Нельгой встал Лютобор. Подтолкнул, тесня к тёмной теремной стене. Его глаза казались светлыми даже в полумраке крепчающих сумерек. Смотрели внимательно и хмуро.

— Что видела сегодня в лесу? Ну? — сотник снова взял её за плечи и легонько тряхнул.

— Что видела, то дело ваше с Томилой! — огрызнулась Нельга, ударом по запястью сбрасывая его руку.

— Ты не трепи лучше, — тихо рыкнул Лютобор. — Не порти жизнь себе и княгине.

— Угрожаешь мне? — Нельга тряхнула косой, боком протискиваясь мимо могучего тела Лютобора, которое почти вплотную к ней прижималось.

От него веяло злым жаром, даже через рубаху. Словно от кузнечного горна. Казалось, дотронься до гривны на его шее — и та горячей окажется. Раздавить он её хотел своей волей. Своей силой. Немного ещё — и ему это удастся. И голову отчего-то кружило. От лёгкого испуга, что уже складывал крылья где-то на дне сердца, и от запаха мужского, терпкого, но удивительно волнующего, что едва ощутимо касался ноздрей.

— Я не угрожаю, — сотник вдруг отступил. — Я тебя не знаю толком, и нет мне охоты тебе вредить. А вот Томила, коли узнает — может. Не посмотрит, что ты, кажется, сестрична ей?

Он свёл брови, вглядываясь в лицо Нельги всё внимательнее. И тут вдруг встревоженно посмотрел в сторону гульбища, когда раздался там всплеск удалого хохота.

— Стало быть, заботишься, — покачала головой Нельга. — Время не трать. Не стану я ничего никому говорить.

Она оттолкнула сотника и пошла дальше, без конца теребя стеклянную бусину на шее, которая просто попалась под руку.