Огнеслав – хранитель пламени.

Крики раненных, сдавленные хрипы умирающих, звон мечей, треск ломающихся щитов, и в самой гуще этого ада стоял я, зажатый со всех сторон щитами и плечами товарищей. Я чувствовал странные, едва уловимые ощущения где-то глубоко в груди. Словно проглотил слишком горячий глоток супа, и он до сих пор греет изнутри. Я помнил это чувство и боялся его. Страх буквально валил меня с ног и строй войнов вокруг был единственным, что мешало мне рухнуть на колени.

И тогда случилось немыслимое. Строй передо мной расступился. Войны в заляпанных кровью доспехах разошлись в стороны, расчищая узкий коридор. Коридор, который вёл прямиком к массивным дубовым воротам крепости. Меня вытолкнули в этот коридор, и я услышал крик обращённый ко мне:

– Огнеслав, сожги ворота!

За ним другой, третий, десятки голосов, слившиеся в единый рёв:

– Жги, Огнеслав! Давай! Сожги их!

Все они смотрели на меня. Их лица, искажённые усталостью и надеждой, были обращены ко мне. И в тот же миг жар в груди отозвался на их крики. Он перестал быть просто теплом. Теперь это было чувство, словно у меня за рёбрами тлеют угли, раздуваемые кузнечным мехом. Горячо. Очень горячо. Жар буквально выжигал меня изнутри, но я не знал, как его выпустить. Я мог только безнадёжно качать головой, чувствуя, как по спине струится пот.

– Чего ты ждёшь, парень?! – закричал кто-то совсем рядом, и в его голосе было уже отчаяние.

Из толпы вышел молодой парень, всего на пару лет старше меня, с бледным, осунувшимся лицом. Он бросил на меня взгляд, в котором читались и упрёк, и странная решимость.

– Освободи мне место, – его голос был тихим, но я его услышал так, как будто нас здесь было только двое.

Он вытянул руки в сторону ворот. И из его раскрытых ладоней ринулся вперёд сокрушительный поток пламени, сгустившийся в ослепительный огненный шар. Он врезался в центр ворот.

Дерево не загорелось, оно буквально испарилось. Обратилось в пепел и распалось за какое-то мгновение. Вместе с ними запылала и массивная деревянная надвратная башня.

И в тот миг, когда ворота пали, жар во мне взорвался. Угли превратились в солнце. Это была уже не просьба, а требование, яростный, сжигающий всё ураган, рвущийся из каждой поры. Боль стала абсолютной, белой и ослепительной. Мир поплыл, окрасившись в багровое.

Парень, источенный, бледный как смерть, обернулся ко мне. Его руки дымились.

– Это должен был сделать ты, Огнеслав, – произнёс он, и его слова пробились сквозь гул в ушах, будто раскалённые гвозди, входя в сознание. – Моё время кончилось. Теперь твоё.

От этих слов что-то окончательно переломилось. Я почувствовал, как мои ноги подкашиваются и рухнул, как подкошенный на холодную землю. Я это костёр, и я сгораю дотла.

Я проснулся в холодном поту, надеясь, что кричал только во сне.

– Вещий сон? – спросил Тихомир.

– Надеюсь, что нет. – ответил я.

Дождь не утихал уже сутки, с тех самых пор, как стены крепости Краснокость скрылись за серой пеленой осеннего листопада. Вездесущая сырость медленно, но верно пропитывала всё до самых костей, вытягивая из тела последнее тепло и заставляя душу съёживаться от сырого, пронизывающего до дрожи холода. Вода с неба, вода под нами, в этом унылом, чёрном зеркале реки, и вода вокруг – висящая в воздухе, оседающая на плащах тяжёлыми каплями, стекающая с волос назойливыми, ледяными струйками за воротник. Казалось, сам воздух превратился в холодную жижу враждебную всему живому.

Чёлн, плоскодонная утлая посудина из выдолбленного векового дуба, скрипел, с трудом пробираясь по реке, что разлилась от дождей, превратившись из узкой лесной тропы-ручейка в мутный, бурый поток. Шириной она была от силы в двадцать метров, а глубина так и вовсе – в иных местах шест упирался в вязкое, илистое дно, едва скрывшись на пол-роста.

Мы медленно шли на вёслах, экономя силы. Молчание иногда прерывалось редким проклятиям, которые кто-то из воинов бормотал сквозь зубы. Я сидел на самом носу, подставив лицо колючему ветру, вглядываясь в предрассветную тьму, что была гуще обычного из-за низких туч. За спиной, мерно и тяжело дыша, хрипел от натуги Тихомир, его могучие руки тянули тяжёлое, намокшее весло, вгрызаясь лопастью в чёрную воду. Посередине, съёжившись в жалкий комок, сидел Доброжир, наш «благородный» сборщик дани, и ещё четверо моих людей – проверенные, бывалые ребята, чьи лица в свете нашего единственного факела озарялись суровой решимостью, а не трусливой, болезненной бледностью, как у нашего попутчика.

Берега, скрытые пеленой дождя и непроглядным мраком, представляли собой сплошную стену молодой, плакучей ивы. Гибкие ветки склонялись к самой воде, словно тощие призраки, пытающиеся напиться или утащить кого-нибудь в свои цепкие объятия. Воздух был тяжёлый и густой, пах мокрой гнилой древесиной, тиной, прелыми листьями и болотом.

– Ещё не поздно, Огнеслав, – раздался сдавленный, дрожащий, точно струна, голос Доброжира. Он так и не смог смириться со своим участием в этом походе. – Река вот-вот повернёт за мыс, там будет ещё одна протока, мы сможем вернуться назад, к устью. Скажем, что сбились с пути, что туман нас запутал. Князь Ратислав поймёт. Он человек разумный.

Я медленно, с усилием повернул к нему голову. Капли дождя застревали в ресницах, мешая смотреть, сливая мир в мокрое, размазанное пятно.

– Ты прав, Доброжир. Князь Ратислав мудрый человек. Он всё поймёт, – голос мой прозвучал хрипло, но твёрдо. – Но я не вернусь в Краснокость с пустыми руками и со сказкой про болотных кикимор, распугавших княжескую дружину. Мне не нужны его понимающие кивки и отеческие похлопывания по плечу. Мне нужна дань, которую ты не смог собрать. И я её получу.

– Но там, на берегу нечисть! – сборщик дани понизил голос до шёпота, и от этого он стал ещё противнее. – Я видел своими глазами! Тени, что шепчутся с ветрами. Это не дело ратного человека – сражаться с тварями из преисподней! Им и смерть не страшна!

– Ты видел отблеск собственного страха и чей-то умелый обман, – отрезал я, чувствуя, как знакомый, горячий и слепой огонь закипает где-то внутри.

Я снова почувствовал разгорающийся огонь в груди. Мать всегда говорила: «Борись с ним, Огнеслав, ибо он сожжёт тебя изнутри». Но сейчас, в этой ледяной мгле, он был мне нужен. Он один согревал меня.

– Ты принёс в крепость сказки про духов, а я вижу дело человеческих рук. Чьих-то умных, подлых и расчётливых рук. Кто-то ударил по сборщику дани, по человеку князя. Это вызов мне лично. И я на него отвечу. Отвечу не заговорами, а железом. – твердо сказал я, опустившему взгляд, Доброжиру.

Доброжир что-то пробормотал про оговорённые условия, про «не того поля ягода» и что «молодо-зелёно», но я уже перестал его слушать. Впереди, едва угадываясь в серой, колышущейся пелене, показались низкие деревянные мостки. Пустой брошенный причал ждал нас в темноте. Тот самый, откуда неделю назад Доброжир, лишившись штанов от страха, умчался по течению реки в Краснокость, сея за собой панику и нелепые, унизительные слухи.

Я поднял руку, сжав её в кулак, и вёсла замерли, застыв в воздухе. Чёлн, подхваченный ленивым течением, медленно и почти бесшумно подходил к цели. Казалось, сама река затаила дыхание.

– Стой, – тихо, но внятно сказал Тихомир. Его низкий, спокойный, налитый силой голос всегда действовал на меня как ушат ледяной воды, отрезвляя и охлаждая пыл. Я посмотрел на него. Мой друг сидел, как каменное изваяние, его широкое, скуластое лицо, обрамлённое мокрыми, слипшимися прядями волос, было совершенно непроницаемо. Лишь глаза, узкие и светлые, как щёлочки, зорко впивались в темноту. – Высадимся не здесь. Причал как на ладони. Если там кто-то есть, мы будем как перепёлки на подносе. Прежде чем успеем ногой на берег ступить, нас всех перебьют.

– Где же тогда? – спросил я, уже понимая, что он прав. Он всегда был прав в тактике. Я хорош в ярости и напоре, он в холодном расчёте и терпении.

– Там, – Тихомир кивнул головой в сторону тёмного, густого пятна зарослей камыша и рогоза в сотне шагов от мостков. – Подойдём тихо. Как выдры. Посмотрим сначала, понюхаем воздух.

Я кивнул. Чёлн резко свернул, нос врезался в гибкие, упругие стебли. Они зашуршали, заскребли по днищу, но скрыли наше приближение. Мы выскочили на берег, утопая по щиколотку в ледяной, вязкой жиже. Вода с чавканьем хлюпала в сапогах, но это было мелочью по сравнению с всепроникающим холодом.

И тут Доброжир, вылезая из лодки, оступился, поскользнулся на склизком берегу и с глухим всхлипом упал на колени. В тот же миг со старой, кривой, полумёртвой ивы на берегу сорвалась огромная, чёрная, мокрая птица и каркнула – громко, пронзительно, зловеще, и прямо над его головой. Эхо, как волна, прокатилось по спящему, напуганному лесу.

Сборщик дани, не выдержав, вскрикнул и рухнул на землю, словно подкошенный, лицом в грязь. Он лежал ничком, не двигаясь, его тучное тело обмякло.

– Ворон, – флегматично заметил один из моих воинов, Ставр, плюнув в сторону распростёртого тела. – Вещун. К смерти.

– Или к хорошей жратве, – добавил второй, Горислав, хмуро оглядывая берег. – Трупов тут будет много. И ему место среди них.

Я подошёл к Доброжиру и грубо перевернул его на бок сапогом. Глаза были закачены, на губах выступила пена. Настоящий обморок или притворный – не имело ни малейшего значения.

– Оставьте его. Сторожи лодку, – бросил я, обращаясь к Ставру. – Если увидишь хоть одну подозрительную тень – реви что есть мочи. Остальные – со мной.

Мы, словно тени, двинулись вдоль берега, укрываясь в зарослях. Земля под ногами была мягкой, предательски шумной. Сквозь темноту и сетку спутанных веток я наконец увидел то, что искал. В ста пятидесяти шагах от причала, на невысоком пригорке, стояла крепкая, приземистая, двухэтажная башня, сложенная из толстенных, почерневших от времени и дождей брёвен. Следы недавнего ремонта кое-где выделялись свежим, жёлтым деревом. Крыша была покрытой тёсом, с единственной дымовой трубой, из которой сейчас не шёл дым. Окна были только на втором этаже, узкие, как бойницы и закрытые ставнями. Башню окружал частокол из заострённых, вросших в землю кольев, некогда мощный, но теперь в нескольких местах покосившийся и поваленный вовсе, как сгнившие зубы. Владение «Могучего медведя». Бортника, лесного жителя, который вдруг возомнил себя независимым князьком.

Мы замерли, вглядываясь в темноту у подножия башни. В густом кустарнике, что отделял нас от хорошо утоптанной тропы, ведущей от причала к воротам, шевельнулось что-то. Затем ещё. Это были не тени призраков, это определённо были люди. Десяток, а то и больше воинов, с топорами за поясами, с секирами в руках и круглыми, обтянутыми грубой кожей щитами. Они сидели, спрятавшись в кустарнике, и ждали тех кто пойдёт по дороге. И, судя по их неуёмному, нервозному шевелению, громкому, небрежному шёпоту и похабной, отборной брани, долетавшей до нас обрывками, все они были пьяными.

– Видишь? – я тронул плечо Тихомира. – Духи леса. Очень разговорчивые и пахнет от них прокисшей брагой за версту.

Тихомир хмыкнул, его глаза сузились ещё больше, высматривая детали.

– Ждут, пока мы, глупые, пойдём по тропе прямо в их лапы, – ухмыльнулся Тихомир.

Я оскалился в подобие холодной, волчьей улыбки. Огонь запел во мне свою нетерпеливую песню. Битва начиналась.

– Луки, – скомандовал я тихо, но так, чтобы каждый услышал сквозь шёпот дождя. – Целиться в тех, кто поближе к краю. Бить насмерть.

Лук в моих руках был тёплым, живым, привычным. Натянутая тетива жужжала едва слышно, обещая смерть. Я выбрал цель – крупного детину в потрёпанной волчьей шкуре, который, похабно ругаясь, справлял нужду, повернувшись к нам спиной. Последняя глупость в его жизни.

Свист моей стрелы слился со свистом ветра. Но тот странный, глухой звук, с которым наконечник впился в шею выше кольчужной сетки, был другим, сочным и окончательным. Детина рухнул в папоротник, не издав ни звука, лишь судорожно дёрнулся и затих. И в тот же миг воздух разрезали ещё пять стрел. Ещё трое захрипели, застонали и упали, поднимая фонтан брызг.

Среди пьяной братии началась хаотичная паника. Они заорали, засуетились, хватая щиты и оружие, тычась в темноту выпученными, ничего не видящими глазами, и не понимая, откуда ждать беды. Мы выпустили второй залп стрел, а за ни третий и четвёртый. Стрелы с лёгким шелестом впивались в незащищённые спины, в бока, в шеи. Один из них попытался броситься в нашу сторону, но споткнулся о корень и был добит метким выстрелом Тихомира.

– Щиты! Вперёд! – мой голос прозвучал громко и чётко, режа сырую, притихшую мглу.

Мы вышли из зарослей, прикрывшись щитами, сбившись в плотную, колючую группу, и быстрым, уверенным шагом пошли к частоколу. Никто не встретил нас у ворот. Пьяная, бестолковая засада была перебита, а те, кто был внутри, проспали всю суматоху, оглушённые хмелем и заблуждением о собственной безопасности. Мы без труда нашли место, где частокол был повален временем и нерадивостью, и ввалились внутрь двора. Он был пуст – лишь дровница да пара пустых бочек.

– Дверь! – указал я на массивную, дубовую, основательно окованную железом дверь башни.

Двое воинов сразу принялись рубить дверь топорами, работая молча и эффективно. Древесина, намокшая сверху, но сухая внутри, затрещала, железные полосы звенели от ударов, отбрасывая искры.

И тут на втором этаже со скрипом распахнулся ставень, и в проёме, озарённом тусклым светом из-за спины, показалась крупная голова. Лицо широкое, обветренное, обожжённое дымом, с окладистой чёрной бородой, заплетённой в две неухоженные косы. Это был хозяин башни – «Могучий медведь». Не спящий, настороженный и злой.

– Княжич Огнеслав! – прогремел он, и голос его был хриплым и злобным от хмеля и ярости. – Хватит! Я вижу, что ты победил. Бери дань! Тройную! Не только беличьи шкурки, но и лисьи! Рысьи! Забирай всё и уходи с миром!

Я сделал шаг вперёд, из тени, чтобы меня было видно в предрассветных сумерках.

– Я ценю свою шкуру и шкуры своих людей куда дороже, Медведь, – крикнул я в ответ, и мой голос прозвучал холодно и ровно. – И твои лисьи хвосты мне не нужны. Ты поднял руку на княжеского человека. Ты устроил засаду на наследника крепости Краснокость. Ты ответишь за это. Не шкурками белок, ты ответишь своей шкурой!

Его лицо, красное от хмеля, исказилось злобой и каким-то отчаянным страхом.

– Ты не оставил мне выбора, щенок! Краснокость душит нас поборами! Твой дядя слишком жадный! – он запнулся, словно спохватившись, что сказал лишнее. – Я вызываю тебя на поединок! Один на один! Сила против силы! Честь против чести! Или ты боишься? Прячешься за спинами холопов?

Я горько, беззвучно рассмеялся.

– Ты мне не ровня, бортник. Ты – мятежник и трус, прячущийся за спинами пьяных наёмников. Я убью тебя как бешеную собаку, что кинулась на хозяина. И мне для этого не нужен честный поединок.

В этот момент раздался оглушительный грохот, и правая створка двери, перерубленная в щепки, рухнула внутрь, открывая чёрную пасть входа.

– За мной! Никакой пощады! – я рванулся вперёд первым, выхватывая из ножен меч, тот самый, с волчьей головой на гарде, что принадлежал моему отцу.

Внутри башни было тесно, душно, темно и невыносимо накурено дымом. Пахло хмельным мёдом, прокисшей брагой, потом, перегаром и страхом. Навстречу нам из полумрака поднялись двое – сам «Могучий медведь» с огромной, двуручной секирой, с безумием в глазах, и ещё один детина, похожий на него, но помоложе и потоньше, – видимо, брат, с длинным ножом-косарём. За ними жались, плакали и завывали несколько их женщин и старик.

Бой был коротким, яростным и жестоким. Тихомир, могучий как медведь и непоколебимый как скала, принял на себя первый, сокрушительный удар секиры Медведя, прикрывшись щитом. Древесина треснула с сухим хрустом, щит раскололся пополам, но выдержал, а Тихомир даже не дрогнул. А я, ускользнув от молодецкого, но неловкого удара его брата, всадил свой острый, как змеиный зуб, меч ему под мышку, где простая кожанка не закрывала тело. Он дико захрипел, глаза его полезли на лоб от удивления и боли, и он осел на пол, судорожно хватая ртом воздух.

«Могучий медведь», увидев падающего брата, взревел, как раненый зверь, и бросился на меня, забыв про Тихомира, занося секиру для нового удара. Это была его последняя, роковая ошибка. Тихомир, не меняя своего вечно спокойного выражения лица, занёс свой тяжеленный, страшный топор и обрушил его ему на спину, чуть ниже шеи. Удар был страшным. Раздался ужасный хруст. Всё было кончено.

В углу, за грубым дубовым столом, забилась, запричитала женщина. Не старая ещё, дородная, с испуганными, по-звериному блестящими глазами. Это была его жена, «Тихая трава».

– Пощады, княжич! – закричала она, падая на колени и ползя ко мне по грязному полу. – Пощади нас! Он обезумел! Мой муж с ума сошёл от дурмана и злых советов! Оставь сына моего в живых, оставь ему лес, пчёл, жизнь! Клянусь матерью-землёй, мы будем платить! Двойную дань! Тройную! Десять лет к ряду! Все шкурки, что есть, все мёды – твои! Бери всё!

Я вытер окровавленный клинок о плащ павшего Медведя, о его волчью шкуру.

– Жизнь твоего сына и твой лес – за правду, женщина. Только за правду. Говори. Кто надоумил твоего мужа поднять руку на княжеского сборщика? Кто шепнул ему, что это можно сделать безнаказанно? Зачем он хотел убить меня?

– Не знаю я, светлый княжич, правда, не знаю! – всхлипывала она, ломая свои рабочие, исцарапанные руки. – Ездил он недавно в Краснокость по своим делам, вернулся сам не свой, хмурый, как бука. Сказал только, что пора сбросить ярмо. Что нам помогут сильные люди. Не говорил кто, потому что побожился молчать!

– А как вы напугали Доброжира? – спросил я, присев на корточки перед ней, чтобы быть на одном уровне. – Он нёс по всей округе небылицы про лесных духов, про лихо одноглазое.

На её лице, залитом слезами, мелькнула даже не улыбка, а нечто вроде жалкой, глупой усмешки, свидетеля дешёвой победы.

– Мы нарядились. Сделали балахоны из старой рыбацкой сетки, обвешали травой, папоротником, листьями. На головы черепа оленьи надели, рогатые. Вышли ему навстречу на болоте, у кривой ели, когда он назад возвращался с пустой сумой. Завыли, зашумели, заскрежетали. – она даже всхлипнула сквозь слёзы, – а он так взвизгнул, как супоросая свинья на закланье, да бежать! Упал в лужу, в грязь, потом вскочил, и так, весь в чёрной жиже, по лесу, вопя и побежал Мы потом долго смеялись. – она снова разрыдалась, осознавая цену той глупой шутки.

Я представил эту унизительную картину. И мне стало не смешно, а горько и гадко. Вот из-за чего всё началось. Из-за трусости одного дурака и глупой, детской выходки другого.

– Продолжай, – сухо приказал я.

– А потом пришли они, – она кивнула в сторону двора, где лежали убитые в засаде. – Люди с моря, с больших рек. Приплыли на стругах, низких и длинных, по большой воде. Муж сказал, что они наши гости. Дорогие гости. Сказал, что они помогут нам избавиться от дани навечно. Что скоро всё переменится. Что твой дядя прогневил богов. – она снова спохватилась, глаза её побежали, и она замолчала, уткнувшись в пол.

– Чем дядя прогневил богов? – в моём голосе зазвенела острая, холодная сталь.

– Ничего! Ничего больше не знаю! Клянусь всеми богами! Муж только говорил, что после тебя, если ты придёшь, придут другие гости, и Краснокость навеки забудет про наш лес!

Я посмотрел на неё долгим, испытующим, беспощадным взглядом. Она лгала. Где-то там, в самом главном, она лгала или умалчивала. Но выбивать правду клещами из женщины, это было не по мне. Да и нужная правда лежала не здесь, а там, во дворе, среди трупов наёмников.

– Хорошо, – сказал я, поднимаясь. – Пусть будет по-твоему. Твой сын теперь бортник. И он будет платить. Двойную дань. Десять лет. Все шкурки, что есть здесь, все меха, мы забираем. Как плату за кровь моих людей. И за твою глупость.

Я вышел из башни. Дождь почти прекратился. Небо на востоке стало светлеть, окрашиваясь в грязно-серые и сиреневые тона. Влажный, холодный воздух обжёг лёгкие. Мои люди уже тащили тюки с добром к лодке. Доброжир, очнувшийся, сидел на земле у воды и с тупым, потерянным видом смотрел на происходящее, на трупы, на тёмную кровь, разбавленную дождём.

Я подошёл к месту, где лежали перебитые нами воины из засады. В свете наступающего дня я разглядел их получше. Грубые черты лица – широкие скулы, расколотые носы, светлые, почти белые волосы, заплетённые в косы. Кожаная и стальная броня, массивное оружие – широкие секиры, длинные ножи. Один, тот самый, что был в волчьей шкуре, лежал на спине, уставившись в проясняющееся небо остекленевшими, выцветшими глазами. На его шее висел амулет на грязной кожаной полоске – маленький серебряный молоточек, весь покрытый рунами.

И тут один из «мёртвых», лежавший у самых моих ног, вдруг застонал. Он был ранен в живот, его кишки сизым пузырём вылезали наружу через разрез в кольчуге, но жизнь ещё теплилась в его огромном, тренированном теле. Его глаза, мутные от боли, были открыты и смотрели в небо без понимания.

Я опустился на корточки рядом с ним, отодвинув окровавленную руку.

– Слушай, варяг, – сказал я тихо, но чётко, чтобы он услышал. – Твои люди мертвы. Все. Ты – следующий. Но я могу отвезти тебя в крепость. У нас есть знахарь, колдун. Он может вытащить тебя с того света, если заплатить ему достаточно. Жизнь. В обмен на правду. Кто вас прислал? Кто заплатил за этот поход?

Варяг повёл на меня мутными, почти белыми глазами. На его губах выступила розовая пена. Он попытался что-то сказать, и я наклонился ниже, уловив запах крови и смерти.

– Вальхалла уже ждёт меня, – прохрипел он с диким, нечеловеческим усилием. – Дева с рогом меня ждёт.

– Кто нанял вас? – настаивал я, хватая его за холодное, липкое плечо. – Чьё серебро ты получил? Кто оплатил мою смерть?

Он смотрел сквозь меня, уже почти не видя, уходя в свой последний путь. И вдруг его лицо, обезображенное болью, исказилось не то улыбкой, не то гримасой страшной, предсмертной иронии.

– Тот же человек, – выдохнул он, и каждый звук давался ему ценой невероятной муки, последними каплями жизни. – Тот же, кто заплатил за смерть твоего отца Свиборга.

Холод, куда более пронзительный, чем утренний ветер, острый и безжалостный, как ледяная игла, пробежал по моей спине, сжал горло.

Варяг закашлялся, изо рта у него хлынула алая, пузырящаяся кровь. Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде на миг вспыхнуло дикое, торжествующее, безумное понимание. Он знал, что я понял.

– Спроси у своих, – он дико, хрипло, булькающе рассмеялся и выдохнул в последний раз, обрывая фразу на полуслове.

Рука его разжалась. Я застыл на корточках, не в силах пошевелиться, ощущая, как земля уходит из-под ног. Шум, гул в ушах заглушал все звуки пробуждающегося леса, крики воронья, возню моих людей.

Медленно, почти машинально, я протянул руку и сорвал с его шеи тот самый амулет – серебряный молоточек с рунами. Серебро было тёплым и липким от его остывающей крови.

Я поднялся. В голове гудело, и этот гул вытеснил всё – и ярость, и усталость, и холод. «Тот же, кто заплатил за смерть твоего отца Свиборга». Мой отец погиб на охоте, когда я был ещё ребёнком. Так мне сказали.

Я посмотрел на амулет в своей руке, потом повернул голову в сторону, где за лесами, за многими вёрстами, высились знакомые, родные, а теперь такие чужие стены крепости Краснокость. Крепости моего дяди князя Ратислава. Брата моего отца. Регента при малолетнем наследнике. При мне.

И впервые за долгое время слепой, яростный огонь внутри меня погас, сменившись тихим, ледяным, беспощадным холодом, что проник в каждую кость, в каждую жилку.

Битва только начиналась. И главным в ней была уже не победа над бортником-мятежником. Главным была страшная, невыносимая правда.