Огневщик

Евстрат Кашкин набрал в горсть стылой воды из Бездонного озера и сделал небольшой глоток. Он настолько привык к этой воде, что уже не замечал ни ее дурного запаха, ни столь же дурного вкуса, и мог совершенно спокойно пить ее сырой, не извергая обратно. Хотя, казалось бы, каких-то пару месяцев назад он точно также мучился от жажды и умолял «старожилов» Еремина острова дать ему вскипятить гадкую жидкость, чтобы сделать ее хоть чуть менее зловонной, как это делал сегодня Егорка Жильцов – приплывший на лодке под конвоем из трех служилых всего несколько дней назад.

-Ну хоть пару полешек дайте! – умолял Егорка пересохшими губами. –Ну нельзя же пить эту гадость просто так! Мигом коньки отбросишь!

-А мы как пьем? – усмехались ему в ответ. –Водица только поначалу брюхо жжет, а как привыкнешь – другой и не захочешь! Дров в этот раз совсем мало привезли; уж лучше нос зажать да питье проглотить, чем сырую картошку жевать!

Егорка терпел насмешки, однако Евстрату было видно, что этого тщедушного паренька, бог знает за какие лиходейства оказавшегося на Еремином острове, разрывает злость, слишком большая для того, чтобы ее молча проглотить. Поэтому Евстрат старался держаться подальше от остальных, нутром чувствуя, что над небольшим участком вечно сырой тверди сгущаются невидимые тучи, вот-вот готовые разразиться молниями. Он неплохо разбирался в людях, а пожив на острове в тесном, обозленном обществе, стал чуть больше разбираться и в тех закоулках человеческой души, что заставляют ведущего вполне праведную жизнь человека в один прекрасный момент зарезать соседа ради какой-нибудь безделушки. И если оказывающиеся на Еремином острове бедняги обычно впадали в уныние, заставляющее их смириться со своей судьбой, то в Егорке этого уныния не было – вместо этого в нем кипела энергия, не находившая выхода. И это-то и было в нем самым опасным.

Евстрат даже удивился, что Жильцов еще не попытался пересечь это загадочное, отчего-то не замерзающее даже лютой зимой озеро – берег-то был совсем недалеко, все узлы растущего на нем криволесья можно было разглядеть, если взгляд позорчее имеешь. Однако Егорка, видимо, был наслышан про коварство неверного озерного дна. Бездонное было совсем мелким, не везде проплывешь – даже посередине будет чуть выше пояса взрослому мужику, - но опасность его таилась в полном омутов дне, никак не проявляющих себя внешне. Вот идешь ровно, чувствуешь себя уверенно, и вдруг раз – и ухнул под воду с головой, запутавшись в водорослях, тянущихся с неизмеримой глубины и сковывающих словно путы. Кто-то даже пытался составить карту этих омутов, однако же те, будто обладая собственной злой волей, как будто бы мигрировали, перемещались с места на место: вчера здесь можно было пройти, лишь голяшки слегка намочив, а теперь тут уже ловушка для незадачливых беглецов в виде бездонной ямы.

Этим коварством озера и пользовался Николай Петрович Щелковский, заводчик и хозяин местных шахт, отправляя непокорных, но в то же время ценных работников, которых жалко было гнать на каторгу, на Еремин остров; охрану ставить не нужно – все равно никто не сбежит, побоятся дурной славы Бездонного. А в октябре, под конец своего пребывания в глуши, провинившиеся работяги сядут в прибывшие за ними лодки, с хрустом сломавшие носами первый тонкий лед, совсем другими людьми – покладистыми и верными. Не каждый, даже ради своих принципов, захочет вернуться на кусок почвы посреди тухлой воды, над которой по ночам стоит белесая муть и раздается вой то ли безумной выпи, то ли нечистой силы.

Сам Евстрат попал на остров за то, что «проворонил» пожар, случившийся в доме барина Евгения Гнедовского – племянника Щелковского, - у которого он прежде служил огневщиком. Гнедовский, которого дворня между собой звала Катом за его любовь по любому поводу самолично охаживать холопьи спины кнутом, владел Вороньей шахтой, вырытой в одноименной горе. Шахта была хоть и неглубокая, однако имела славу «мокрой»: штольни то и дело заливали грунтовые воды, отчего горняки не хотели идти в гибельные колодцы - того и гляди захлебнешься мутной жижей. Гнедовский, впрочем, научился ловко расправляться с недовольством: он никогда не наказывал работных за непокорность, вместо этого отыгрываясь на их женах или сестрах. Устроит горняк грай на входе – не пойду в шахту, дескать, - а Гнедовский одним уголком тонких губ улыбнется, сделает вид, что пошел навстречу людям. Гордый горняк домой возвращается, хочет с домашними скорей своим триумфом поделиться – думает ведь, что самого Ката на место поставил, - а у него жена исхлестана кнутом так, что ходить не может. Щелковский все пытался образумить племянника, увещевал народным гневом, который долго копится, однако потом все дотла на пути сжигает, но тот лишь посмеивался над слабовольным, по его мнению, дядей, который только островком своим и мог напугать наглецов.

Гнедовский, может быть, так бы и продолжал жить в свое удовольствие, потешая свою извращенную душонку, да только Евстрат узнал о его другой, куда более страшной, чем любовь к лупцовке, страсти: барин считал себя писателем. Поговаривали, что он издавался в столице под псевдонимом Стоустый и его крестьянские байки да былички имели определенную популярность среди высших кругов. На расспросы поклонников о том, каким же образом Гнедовский добывает такое количество материала (а ведь все знают, что обычного мужика барину разговорить да такой степени, что тот начнет делиться единственным, что у него нельзя отобрать - народным творчеством, - считай невозможно) тот лишь скромно отмалчивался, либо говорил что-то о «хождении в народ».

На самом же деле он тайно выстроил в окрестных урманах лесные домики для охотников да промысловиков со спрятанными от непосвященного взгляда подклетами-темницами, где томились бедняги, которых Гнедовский звал своими «устами» - как правило, это были беглые крестьяне, приводимые ему лихими людишками за награду. Зайдут в избушку благодарные неизвестному доброхоту звероловы переночевать, начнут с друг другом историйками из жизни делиться, а невольник, связанный по рукам и ногам, да с заткнутым кляпом ртом, чтобы на помощь не смог позвать, жадно прислушивается к слуховой трубе, умело проведенной прямо сквозь сруб. Раз в несколько дней Гнедовский вместе со своим верным прихвостнем приказчиком Громовым объедет избушки, запишет в книжицу свою, что «уста» ему поведают, еды-питья подкинет и пообещает отпустить в скором времени – и так раз за разом. А если же кто из них вдруг откажется говорить, пока свободу не даруют на деле, а не на словах, либо невольник от долгого сидения в узком сыром подклете умом тронется, так барин лишь кивнет приказчику, а тот уже знает, что делать: по горлу бедовика полоснет кривым турецким кинжалом, да в ближайшую болотину тело сбросит, сверху тяжелым камнем притопив поглубже.

И неизвестно, сколько бы еще времени Стоустый радовал столичную знать новыми рассказами, если бы один из крестьян, которому была уготована незавидная судьба, не сумел сбежать.

Савелий Архиреев – здоровенный парень двадцати двух лет от роду, приписанный к Чусовскому заводу, где был учеником литейщика, - решил сбежать от хозяина и начать новую жизнь среди старообрядцев, по слухам живущих где-то в распадке между отрогов Смеющихся гор. Ему оставалось каких-нибудь пару дней ходу по тайге, окружавшей невысокие горы, известные своими россыпями курумника, когда вдруг услышал громкий разбойничий свист, мгновение спустя почувствовав, как его плечи крепко стягивает умело накинутый аркан. Бегло осмотрев приведенного варнаками Савелия, Гнедовский удовлетворенно кивнул, оставшись доволен пленником – такой в неволе долго протянет, дескать.

Однако стоило Архирееву оказаться подле одного из лесных домиков с узилищем под полом, как он понял замысел барина, уловив суть из обрывистых разговоров Гнедовского с приказчиком. Савелий тут же сделал вид, что его тело вдруг сковала падучая: задергался в путах и пустил пену изо рта. Его конвоиры – двое служилых, - растерялись, а пленник, в это время, умудрился выхватить у одного из них нож, в два взмаха разрезал веревки на ногах и рванул с елани в лес, ломая кусты, словно напуганный лось. Громов вместе со служилыми попробовал было погнаться за Савелием, да безуспешно: тот сумел в каком-то овраге под корнями притаиться, откуда вылез, лишь когда стихла погоня.

Придерживаясь волчьей тропы, Савелий побрел по лесным трущобам, где кроны склонившихся друг на друга деревьев сплетались в таких плотных объятьях, что практически полностью загораживали солнечный свет, как вдруг наткнулся на вынырнувшего из очередного ветровала Евстрата. Огневщик как раз в это время бродил по угодьям Гнедовского, изучал состояние сухостоя, глубину ручьев и по прочим, только ему известным приметам, оценивал вероятность лесного пожара. От неожиданности оба подпрыгнули на месте: Савелий подумал было, что перед ним один из варнаков барина, а Евстрат решил, что наткнулся на лешего – уж очень грозно выглядел вихрастый, огромный крестьянин, весь перепачканный грязью.

«Помоги, добрый человек, подскажи путь безопасный» - взмолился Архиреев, распознав в безоружном огневщике такого же бесправного мужика, как и он сам. «Хотели меня в холодную посадить, чтобы я там былички для барина собирал!»

Сбивчивый рассказ Савелия подтвердил догадки Евстрата о том, что Гнедовский понастроил лесных пристанищ вовсе не из-за желания помочь простому люду. Наскоро начертив веткой на земле тайный путь к Смеющимся горам, которым ходят лишь звери да вогулы, Кашкин расстался с крестьянином, кинувшись к ближайшему известному ему домику, чтобы воочию убедиться в его словах. Однако не пробежал он и половины пути, как почувствовал столь знакомый ему по долгу службы запах – запах гари. Стоило же лесной завесе слегка расступиться, как Евстрат увидел вдали проблески самого пожара.

Припустив со всех ног, он оказался у полыхавшего, словно свеча, домика. Он был наскоро окопан, чтобы огонь не кинулся на ближайшие деревья, однако жар был такой силы, что кое-где уже задорно вспыхнула сухая трава, а листья ближайших деревьев свернулись. Поняв, что даже если в подклете и томился невольник, то помочь ему Евстрат уже не сможет, он рванул к следующему домику, однако и тот уже весело трещал в пламени посреди затихшего леса.

Гнедовский, опасаясь раскрытия тайны своего «творчества», приказал Громову избавиться от всех улик. Приказчик, как верный пес, с факелом в руках бросился исполнять волю барина; его не остановило даже то, что в одном из домиков отдыхали возвращавшиеся в деревню промысловики – накинул на дверь замок, захлопнул крепкие ставни на маленьком окошке, да подпалил все четыре угла, облив лампадным маслом. Когда же тайга озарилась отсветами жадного пламени, алкавшего накинуться на грузные вековые ели да на стройные березы, Громов разрядил два заготовленных мушкета в своих помощников, утопил их в ближайшей болотине и поспешил к хозяину.

Барин внимательно выслушал приказчика, находящегося в предвкушении щедрого вознаграждения, и недолго думая решил избавиться от слишком много знающего слуги: прибежавшая на шум дворня застала хрипящего на полу в агонии Громова с ужасной раной в животе.

«Обезумел, словно пес бешеный, и задушить меня попытался» - спокойно пояснил Гнедовский изумленной прислуге, вытирая окровавленную кавалерийскую шпагу о занавески.

Прошло полгода, прежде чем Кат поплатился за свои грехи. В то время над Каменным поясом февральские морозы трещали с такой силой, словно чувствующая приближение своего конца зима хотела показать, что ее еще рано списывать со счетов. В поселок, над низкими хибарами которого угрюмо возвышалась усадьба Гнедовского, явился одетый в многослойное рубище бородатый странник, утверждавший, что во время своих хождений, перебираясь через глубокий овраг, провалился под землю, оказавшись в подземном обиталище чуди белоглазой. Дескать, подземный люд не только не расправился с чужаком, но и рассказал множество историй из той поры, когда по землям Каменного пояса еще не шагала нога русского человека.

Гнедовский, прознав о страннике, сразу же отправил за ним: о старых людях взявший вынужденную паузу в творчестве Стоустый еще не писал! Евстрат, со своей смотровой вышки, расположенной на небольшом пригорке, видел, как посыльный барина ведет за собой загадочного странника, нашедшего временное пристанище у полубезумной старухи, муж которой захлебнулся в грунтовых водах, хлынувших в одну из штолен Вороньей шахты, где он в тот момент корчевал горные недра. Приглядевшись к незнакомцу, у огневщика мелькнула мысль, что он его где-то уже видал – но скрывавшее очертания фигуры рубище и словно нарочно отращенная косматая борода надежно маскировали Савелия Архиреева от полного узнавания.

О том, что под личиной безобидного странника могла скрываться одна из неудавшихся жертв писательской деятельности барина, Евстрат понял в ночи, когда заполыхал кабинет Гнедовского, где тот внимательно записывал рассказы о белоглазом народе. Рассказчик, заранее заготовивший множество историек, услышанных от старцев в скитах Смеющихся гор, где он довольно быстро понял, что полная радений и молитв жизнь ему не подходит, намеренно делал большие паузы в самых интересных местах якобы под предлогом забывчивости, чтобы побольше потянуть время. Когда же часы пробили полночь и весь дом уже спал, Савелий заехал барину по голове спрятанным в недрах одежд кистенем, а затем подпалил шторы и штоф на стенах. Все сделано было настолько ловко и быстро, что никто из находившихся в доме ничего не услышал, и даже чуткий сон Данилы – нового приказчика Гнедовского, - задремавшего на лавке в коридоре в ожидании указаний хозяина, ни на миг не прервался.

«Барин велел не тревожить» - незаметно заперев на ключ дверь в начинавший заниматься огнем кабинет пояснил Архиреев встрепенувшемуся было Даниле, спросонья мало что соображавшему.

Единственным свидетелем зачинавшегося пожара в кабинете с бессознательным Гнедовским был Евстрат, однако тревоги не поднял: ударил в набат лишь тогда, когда уже сама дворня побежала поселок будить в тщетной попытке спасти полыхавшую усадьбу. Щелковскому, приехавшему на пепелище, Кашкин заявил, что уснул, а потому вовремя и не заметил пожара, учиненного лжестранником. Любого другого на его месте, может быть, Николай Петрович бы и отдал под суд, однако он отлично знал насколько опытен Евстрат, ни один год спасавший имения Гнедовского от лесного пала, неизбежно случавшегося засушливым летом.

«Предупреждал же этого дурака сколько раз: холоп хребет долго гнуть может, но как невмоготу ему станет да распрямит спину – берегись!»

Так толком и не решив, как поступить с провинившимся огневщиком – с одной стороны и жалко столь ценного человека терять, однако же с другой тот погибели племянника поспособствовал, - Николай Петрович уберег его от разъяренной родни и отправил на Еремин остров; вдруг еще найдется применение. Так Евстрат и оказался посреди Бездонного озера, где находиться было тяжелее, чем на каторге: цепей и доглядчиков нет, воля кажется так близко, что лишь руку протяни – однако на деле остров держит похлеще каменного мешка.

***

На заре, когда все немногочисленные обитатели Еремина острова – вместе с Евстратом, всего семь человек, - еще спали в щелястой лачуге на соломенных тюфяках, с головой укрывшись мешковинами, используемыми вместо одеял, в предрассветной тиши послышался всплеск воды. Егорка тут же вскочил и, не отряхнувшись от прилипшего сена, бросился к выходу, запнулся о порог и, распахнув дверь лбом, рухнул на землю.

-Куда несет тебя нечистая? – проворчал старый рудознатец Юрка, отправленный на остров за то, что требовал дать ему вольную за открытое крупное золотое месторождение. –Там, может, водяной дуркует, или привезли горюна очередного; даже не надейся, что барин тебя раньше листопада отсюда выпустит!

Зло зыркнув на рудознатца, Егорка быстро поднялся и, хлопнув дверью, побежал в сизую туманную хмарь на край острова – в ту сторону, откуда доносился звук, похожий на плеск весел.

-Сгинет скоро, - уверенно произнес кто-то в лачуге.

Прошло несколько минут, прежде чем на острове раздались голоса: Жильцов умолял приплывших на лодке троих служилых забрать его с собой. Не обращая внимания на надоедливого паренька, один из служилых, сильно пнув Егорку в живот, оттолкнул его прочь и гаркнул в сторону лачуги:

-Евстрат Кашкин! Поди сюда!

«Ереминцы» закопошились на своих лежанках, с удивлением глядя на Евстрата: неужто простил Щелковский огневщика, отчасти виновного в гибели его племянника?

Недоумевая, Евстрат вышел навстречу прибывшим – это были те же самые солдаты, что привезли его на остров. Один из них держал под прицелом фузеи корчившегося на земле от удара Егорку, другой водил стволом из стороны в сторону, демонстрируя готовность открыть немедленный огонь, вздумай кто из «островитян» затаиться в тумане, чтобы напасть на конвойных.

-Повезло тебе: Николай Петрович видеть желает, - произнес третий солдат. Широкоплечий, с пересекавшим наискосок бритое лицо узким шрамом, он был в этой троице верховодом; насколько было известно Евстрату, звали его Матвеем.

-Что это вдруг? – искренне удивился Кашкин.

-От него узнаешь, - хмыкнул Матвей. –Полезай в лодку – нам велено тебя до сумерек доставить!

-Его?! – взвыл Егорка, так и продолжавший кататься по земле. –Да на кой черт он ему понадобился! Вы меня лучше возьмите – я барину поклянусь больше срамную насмешку не рисовать, а вместо того ему портрет достойный августейших особ сделаю! Он меня простит, а вас наградит!

-За самоуправство одна награда – треххвостка, - мрачно бросил Матвей. –Огневщик, полезай скорей в лодку, пока без тебя не уплыли!

Евстрата не нужно было просить дважды. Забирать в лачуге ему было нечего – невольникам, свозимым на остров, запрещали брать с собой какой-либо скарб, - поэтому он быстро пошагал вслед за Матвеем к причаленной позади служилых мирно покоящейся на тихой воде широкой плоскодонке, стараясь не смотреть в сторону ощерившегося в бессильной злобе Егорки. Закинув фузеи на спины, служилые с силой оттолкнули лодку и ловко прыгнули в нее вслед за остальными, тут же выставив оружие в сторону острова, опасаясь возможного нападения.

-Помогай давай, - произнес Матвей, кивком головы указыв Евстрату на весла, вложенные в уключины на корме.

Две пары весел ударили по воде, и лодка медленно поплыла прочь от острова под раздававшиеся вслед проклятья Жильцова, однако туман не только скрадывал очертания, но и, казалось, пожирал звуки, отчего в скором времени единственным звуком остался плеск озера. Евстрат все не мог нарадоваться своему освобождению и старался как можно быстрее оказаться подальше от Бездонного, резво взмахивая веслами – на два-три его гребка приходился лишь один Матвея. Однако как бы он ни старался, берег, будто бы, не становился ближе: в ясную погоду от Еремина острова рукой подать – кажется, будто несколько раз веслами по воде рубанешь да и будет того достаточно, а тут словно в тенета молочные попали, что на месте удерживают, заставляя силы впустую тратить.

-Что-то долго плывем, - как бы невзначай заметил Кашкин. –Помню, до самого-то острова довезли меня быстро – гребец даже вспотеть не успел. Али мы в обход поплыли?

-Если мы в обход поплывем, то и вовсе к утру не вернемся, - пробурчал Прокопий, один из служилых, держащих в руке фузею - ветеран с обветренным лицом, наполовину скрытым подернутой сединой бородой. –Это ведь не туман, а ведьмы морок.

-Замолкни! - рявкнул Матвей. –Начал тут опять про ведьму свою! Лопасть нужно глубже погружать, а не по поверхности шваркать – тогда и поплывем нормально!

-Ну-ну, - крякнул ветеран, перехватывая оружие поудобнее. –Мне еще прабабка от этого озера советовала подальше держаться, а ведь все знают, что пращуры поумнее нашего брата были! Рыскает в округе ведьма, за злобными людьми следит, а потом души черные себе подчиняет, в чудища лесные превращая!

Матвей уже набрал в легкие воздуха, чтобы разразиться гневной тирадой на суеверного служилого, как вдруг царившее вокруг безмолвье прорезали тихие переплески: кто-то торопливо пробирался сквозь мелководье.

-Готовьсь, - разом побледнев, прошептал он служилым, и без его команды уже перехватившим оружие дрожащими руками поудобнее.

Звук становился все ближе, пока, наконец, в молочной пелене не проступили очертания знакомой фигуры – это был запыхавшийся, обезумевший от страха Жильцов, бредущий по пояс в воде.

-Слава Богу! – всхлипнул он, увидев лодку. –Я ведь за вами, как только встать смог, сразу следом кинулся, думал недалеко уплыли – и лодка-то, будто бы, совсем рядом была. А стоило с десяток шагов сделать, как туман разом гуще стал, со всех сторон своими космами обвил: ни вас не видать, ни берега не различить. Думаю, не страшно – остров-то рядом совсем, - однако сколько не шел назад, так на него не набрел. Еще и тишина, как на погосте: кричу ереминцам, прошу откликнуться, чтобы на голос пойти, а звук в тумане как в перине тонет, дальше вытянутой руки не распространяясь. Сколько же я страху натерпелся в ожидании омута гибельного: к счастью, вас наконец услышал…

-Ну, - сглотнул Матвей, стараясь не обращать внимания на начавшего бубнить себе в бороду молитву ветерана, словно не «островитянин» набрел на их лодку, а сама нечистая сила, - места у нас тут нет, да и команды от хозяина на твое освобождение не было, а потому назад топай тем же путем, что и пришел – один раз дошел, значит и второй свезет.

-Уж нет! – взвизгнул Егорка. –Обратно ни за что не пойду!

Никто не успел опомниться, как он кинулся к закачавшейся от поднятых им волн лодке. Однако когда до нее оставалось каких-нибудь пару шагов, Егорка вдруг резко ухнул вниз, каким-то чудом сумев ухватиться за борт в последний момент.

Лодка опасно накренилась, грозясь сбросить людей в гибельный омут, распростерший свой зев в мутной воде прямо под ней. Пока служилые вместе со своим верховодом отчаянно матерясь жались на противоположном борту, стараясь не допустить опрокидывания суденышка, Евстрат, недолго думая, схватил оброненную кем-то из них фузею и прицелился в грозившего стать причиной общей гибели Жильцова, голова которого еще торчала на поверхности.

-Отпусти! – рявкнул Евстрат. –Не то выстрелю!

-Спаси, - прохрипел Жильцов из последних сил, - что-то на дно тянет…

-Отпусти, и поможем выплыть!

-Спаси!... - снова пробулькал Егорка, неумолимо опускаясь под воду.

Теперь Евстрат увидел, что тянуло его на дно. Бледные, похожие на толстые щупальца водоросли змеились откуда-то из глубин омута, все больше оплетая тело своей жертвы. Одно из «щупалец» уже тянулось по руке Жильцова, мертвой хваткой вцепившейся в лодку. Словно поняв, что сегодня есть возможность разом погубить сразу несколько жизней, стоит лишь приложить больше усилий, направляемые чьей-то злобной волей подводные путы стали рывками притапливать Егорку, за счет этого будто надеясь перевернуть лодку, через борт которой тут же начала переплескиваться вода. С огромным трудом удерживаясь на месте, одной рукой цепляясь за мокрую от брызг лавку, Евстрат дождался момента, когда черноволосая голова изрядно нахлебавшегося воды Егорки появится над поверхностью и выстрелил, разворотив ему макушку.

На какой-то миг у него промелькнула мысль, что сейчас тело, которое стремительно покидала душа, хватит судорога и пальцы будет уже не разжать, однако только он дернулся к Матвею за висевшим у того на поясе коротким ножом, как хватка уже мертвого Егорки разжалась, и обвитая водорослью рука ушла под воду, напоследок слегка дернувшись – словно попрощавшись напоследок.

Всего лишь спустя несколько мгновений практически ничего не напоминало о произошедшей трагедии: вокруг вновь воцарилась густая тишь, дымок из ствола фузеи смешался с туманом, клякса крови была неразличима на фоне мутной воды Бездонного. И лишь слегка еще качавшаяся из стороны в сторону лодка, изумленный вид находящихся в ней людей и непрекращающийся бубнеж молитвы говорил о том, что здесь только что произошло что-то, неподдающееся разумному объяснению.

Первым пришел в себя Матвей.

-Чего сидим? - хрипло произнес он. - За весла!

***

Прошло немного времени, прежде чем острый нос лодки уткнулся в берег – будто озеро, насытившись людской плотью, решило отпустить трудную для поимки добычу. Здесь служилых и Евстрата ждала телега с двумя упряжными лошадьми, испуганно стригущими ушами, под изуродованными неведомой силой деревьями, порой закрученными в такие узлы, что оставалось только диву даваться.

-По-хорошему надо тебя связать, чтобы не сбежал, - произнес Матвей. –Но обойдемся без этого: кабы не ты, то куковать нам на дне озера.

-И то правда, - согласился Евстрат. –Надеюсь, за душегубство меня на каторгу или хуже того – обратно на Еремин, - не отправят?

-О чем речь, - махнул рукой Матвей. –Мало ли народу погибло, пытаясь озеро перейти! Бедолага сам виноват, что решил удачу спытать… А ты… ты и не делал ничего, - многозначительно сказал он. –Так и ребятам рапортовать повелю. Расстроится, конечно, Николай Петрович – утопленник-то, всего лишь разок маленькую картинку с насмешкой срамной на него нарисовал, да своей полюбовнице кухарке подарил, однако кисть умел держать хорошо: его из самой столицы привезли в наш край медвежий, чтобы барина покорителем Каменного пояса изображал.

Телега, под управлением второго служилого – Тимофея, - быстро покатила по плохонькой лесной дороге. Седоков то и дело подбрасывало на кочках и пронизывающих путь корневищах, однако никто не роптал: хотелось убраться подальше от «ведьминого» озера. Наконец вакорник сменился здоровым, хвойным лесом, дохнувшим на путников крепким смолистым запахом. Вскоре показался и Архиреевский тракт - на расчищенном от леса пути, отмеченном верстовыми столбами, где то и дело встречались везущие руду и древесину подводы или черные от сажи углежоги, уныло бредущие в свои курени. Трудно было представить, что совсем рядом с этой оживленной артерией, насквозь пересекающей Каменный пояс, существуют ведьмы и озера с гиблыми омутами. Путники повеселели; даже Прокопий перестал шевелить губами в непрекращающейся молитве.

Евстрат думал, что его везут в Видное – там у Щелковского стояла усадьба, откуда он, с помощью многочисленных верных приказчиков вершил волю по всем своим землям. Однако, не доезжая до Видного около десятка верст, Тимофей повернул телегу на усыпанную жухлым августовским листом дорогу, ведущую в Угрюмский лог – там, в широком распадке находился заброшенный пару лет назад одноименный рудник.

-Куда это мы? – удивился огневщик. –Неужто барин на Угрюмском домину себе сробил?

-Нет, - усмехнулся Матвей. –Насколько я знаю, он встретиться с тобой без лишних глаз хочет; отчего тайность такая – мне неизвестно.

Телега выехала на захламленную площадку Угрюмского рудника: вдали виднелись скелеты-остовы старательских балаганов, дощатые стены которых растащили по своим дворам хозяйственные крестьяне; возле покосившегося конного ворота, на котором безвольно повисла ржавая бадья, темнела груда отработанной породы; то тут, то там неосторожного путника поджидали зевы шурфов, кое-как закатанные гнилыми бревнами, готовыми обвалиться от первого же шага.

-Приехали, - заявил Матвей Евстрату, когда телега остановилась возле восточного взгорья, топорщившегося пеньками срубленных во время промысла деревьев. –На вершину поднимайся, там тебя должны ждать.

Пожав плечами, Кашкин спрыгнул с телеги, размял затекшие конечности и начал подниматься по натоптанной тропинке, бежавшей вверх. Подъем оказался хоть и коротким, но крутым: преодолев осыпавшуюся мелким камнем под его видавшими виды чоботами тропинку, Евстрату понадобилось около минуты, чтобы отдышаться.

На плоской вершине увала находилась смотровая вышка – прежде, когда рудник еще работал, на ней сидел приказчик, следивший за работой горняков. Стоило где-нибудь работным взбунтоваться или, по мнению приказчика, чересчур залениться, перестав выдавать установленную норму выработки, как он через незамысловатое устройство – медную трубу в форме усеченного конуса в аршин длиной, - отдавал команду находившемуся внизу в полной готовности воинскому отряду, который быстро усмирял всех недовольных. Теперь же, вместо рудничного приказчика в кабине вышки находился Николай Петрович Щелковский – грузный бородач пятидесяти лет, одетый в запыленную походную шинель.

-Ну, наконец-то, - увидев Евстрата, проворчал Щелковский и с ловкостью, которой никак не ожидаешь от крупного человека, в считанные мгновения спустился по приставной лестнице, угрожающе заскрипевшей под его весом. Внимательно оглядев огневщика с головы до ног, он произнес с кривой усмешкой: - Исхудал, смотрю. Со сном, небось, проблемы - кошмары мучают?

-Сплю крепко, ибо вины за собой никакой не чувствую, - сдержанно ответил Евстрат. –А вот жизнь посредь проклятого озера несладка, оттого и приходится опояску потуже затягивать.

Лицо Щелковского исказила гневная гримаса.

-Повезло тебе несказанно, - процедил он. – Не будь ты достойным отца своего, что нашу семью от огня спас, так давно велел бы собаками разорвать.

Евстрат знал, о чем говорит Николай Петрович: его отец – тоже огневщик, который не только передал все свои знания единственному сыну, но и сумел привить любовь к своему ремеслу, - рассказывал ему, как во время сильного лесного пожара, устроенного тридцать лет назад ватажкой пугачевцев, решивших сжечь угнетателей в Видном вместе с верными им людьми, он предложил использовать встречный пал. Родоначальник Щелковских – Петр Романович, - с сомнением отнесся к затее, надеясь уехать из села большаком, ведущим в Исетск, однако когда узнал, что на тракте их поджидает засада, от безвыходности согласился на предложение огневщика. Несколько десятков остававшихся рядом с хозяином верных мужиков выбежали в тайгу с лопатами, да наскоро прокапывая траншею пустили огонь, схлестнувшийся с оранжевой стеной идущего навстречу пламени. Это и спасло Видное с находившимися в нем людьми, до которого дошел лишь едкий дым, а не гудящая, безудержная погибель.

Николай Петрович нервно отряхнул шинель.

-В общем-то, я приказал тебя сюда привезти не для того, чтобы о прошлое зубы поточить. Дело у меня к тебе есть, да непростое, - Щелковский тяжело вздохнул, будто готовясь к неприятному разговору. –Верные люди мне донесли, будто сюда по первому санному пути поезд с целой делегацией из столицы прикатит. Дескать, император французский войну против Европы начал, да такую успешную, будто бы за ним сам дьявол стоит, статую которого он из песков египетских выкопал и с собой в Париж привез. Самое время к противостоянию с Французом готовиться, а для этого армия сильная нужна, вот Его величество и отправляет к нам прорву светлых головушек, сиречь дармоедов изнеженных – чтобы те своими советами да подсмотренными в других государствах новшествами помогли увеличить на уральских заводах выработку.

Евстрат настороженно слушал барина и недоумевал: «Я-то здесь причем?!».

-Ты, наверное, не понимаешь, причем здесь ты? – словно прочитав мысли Евстрата, зыркнул цыганским глазом Щелковский. –А дело вот в чем: людишки начали в округе пропадать. Да ладно бы уходя на промысел или спускаясь в шахту больше домой не возвращались – мало ли в топях таежных да в гезенках подземных народу сгибло, так нет же: прямо из домов своих исчезают! А ты попробуй сказать бабе, на пороге у тебя в слезах галдящей, что благоверный ее сам решил свободушки глотнуть да в бега поднялся, так она такой грай устроит – весь поселок сбежится! В одной из деревень разом несколько приискателей пропало – ко мне целая делегация приперлась: ищи, мол, а не то встанет работа! Я, конечно, их плетьми охолонул, да вот только в преддверии приезда крапивного семени мне такой настрой среди народа не нужен: неровен час, и вправду взбунтуются, либо подличать начнут – «козлов» в домны садить или крепь в шахтах рушить. Тем более, что пропажи-то, чуть ли не каждый день случаются…

-Так у вас же, наверное, верные доглядчики в округе имеются – неужели не могут разобраться, в чем дело? – осторожно спросил Евстрат. –Да и к тому же я, как вы знаете, огневщик - другому ремеслу обучен!

-Доглядчики мало на что способны! - с горечью махнул рукой Щелковский. –Донесли лишь до меня народную молву: дескать, шайка варнаков людей похищает. Будто я и сам не мог до этого догадаться! Другое дело, что ватага где-то в лесах прячется, а мои увальни в трех березах заблудятся, отправь я их на розыски! Если кто и способен злодеев найти, так это ты: отлично помню, как ты логово пальщиков вскрыл, что лес вокруг заводов жгли.

Пять лет назад Кашкин напал на след взбунтовавшихся приписных крестьян, которых насильно сгоняли работать на заводы с весны до поздней осени: приходит пора страды, а на полях лишь бабье с детьми – мужики чугун льют да породу ломают. Не стерпели самые отчаянные головы, сорвались в бега, да задумали все заводы сжечь, чтобы хребет гнуть негде было. Тогда огневщику и наказали розыск учинить: он отлично помнил, как привел отряд к гроту в заросшей уремой балке, который спеленал исхудавших, голодных, озлобившихся от маяты людей, а кого-то даже и порубал на куски.

-Ну что, возьмешься за поиски варнаков, или обратно на Еремин остров тебя отвезти? – нетерпеливо спросил Щелковский. –К Семенову дню вокруг Бездонного хворь-трава начинает цвести – до первого льда будет там веселье!

«Выбор без выбора» - горько подумал Евстрат. «Либо в смутную историю опять вляпаться, либо рассудок на прочность испытать: не каждый виденицу, вызываемую пыльцой хворь-травы, стерпит…»

-Возьмусь, - неохотно ответил Евстрат. –Награду-то стоит какую ждать?

-Стоит, конечно, - враз повеселел барин. –Вольную дам, а в придачу к ней кошель тугой…

***

Оказался Евстрат в Видном, где Щелковский посоветовал ему начать поиски злодеев с расспроса вдовы Ефимии Боровиковой, у которой пару месяцев назад пропал муж, уже за полночь. Остаток ночи он промаялся на лавке в сборной избе, где ему выделили место для ночевки: тяжелые думы не давали уснуть.

«Вот вроде и просто все» - размышлял Евстрат. «Найти похитителей и сообщить барину – раз плюнуть! Однако же приставил ко мне Матвея – вроде как для того, чтобы охранять меня, - а на деле, небось, чтобы зарубить, как найдем шайку. Наверняка ведь боится, что коли даст мне вольную, так начнут и остальные за заслуги свободу просить – весьма некстати, перед приездом гостей столичных!»

Лишь ранним утром, когда с трудом продравшееся сквозь дождевые тучи солнце мазнуло мутное небо, Евстрат сумел забыться тяжелым сном, чтобы испуганно вскочить через каких-нибудь полчаса от громкого окрика:

-Вставай, засоня! Тебя хозяин с острова вытащил не для того, чтобы ты до полудня дрых! – возле лавки стоял бодрый Матвей, одетый в доходивший до колен казацкий чекмень и козловые сапоги; на боку висела шашка, в поясной кобуре покоился пистоль. –Пока ты проснешься, у нас все мужики пропадут!

Наскоро одевшись и умывшись ледяной водой из стоявшей рядом со сборней бочки, Евстрат в сопровождении Матвея пошел к вдове, что жила возле самой околицы. Несколько раз чуть не распластавшись в грязи разъезженной подводами дороги, они, наконец, добрались до ветхой избы, один угол которой почти сгнил дотла – было видно, что дом отчаянно нуждается в крепкой хозяйской руке. Пройдя во двор сквозь хлипкую калитку в покосившемся заплоте, спутники увидели на лавке возле крыльца монотонно плетущую рыбацкие сети женщину в черных одеждах. На ее лице отпечаталось горе, преждевременно состарившее Ефимию: пепельно-серая кожа; собравшиеся вокруг прищуренных глаз многочисленные морщины; опустившиеся книзу уголки губ, словно застывшие в непрерывном плаче.

Матвей громко покашлял, когда они с Евстратом подошли к хозяйке.

-Ох! – вздрогнула Ефимия, чуть не выронив из рук сеть. –Вы уж меня простите – тяжелые мысли как захватят мою голову, так я ничего не вижу и не слышу, что вокруг происходит…

-Ничего страшного, - успокоил ее Кашкин. –Мы вот, по указанию Николая Петровича, поиски исчезнувших крестьян ведем, для чего их жилье изучаем, да очевидцев расспрашиваем. Можно ли внутрь избы глянуть, зацепки какие поискать?

-Нечего там смотреть, - с подозрением окинула цепким взглядом карих глаз незнакомцев Ефимия. –Все что было в доме – продала местным выжигам; лишь печь да полати остались. Тяжело без мужской руки, сами понимаете! Эх, говорила же дураку своему не связываться с «хищниками», с этим лихим народцем, так нет же – добуду золотину и все тут!

-Ваш муж имел дела с золотодобытчиками? – уточнил Евстрат.

-Да! – горько воскликнула женщина. –На руки мастер, а на голову – горюн! Был Клим плетником: такие сети из-под его руки выходили, что хоть на медведя накидывай, вовек не вырвется! И барин его знал, на работы не отправлял – сиди на лавке, да крути кудель. Но нет же, Климу вечно богатства не хватало! В начале лета он встретил «хищников», что где-то на Тагте робили, да изредка в поселок тайно заходили: те ему пообещали деньги большие за сети, для просеивания песка им которые нужны были, вроде как. Говорила дураку не связываться с ними, да разве он послушает!

Через неделю пришли к нашему дому четверо, уже первые кочета полночь отпели, а эти варнаки давай в дверь ломиться – открывай, дескать. Клим мне наказал дверь на запор закрыть, да за печь забиться, а сам с кочергой к ним навстречу вышел. Слышу, про какую-то «хозяйку» незваные гости говорят, да с ними уговаривают по-хорошему пойти. Затем – шум борьбы, ругань. Я не удержалась, кинулась к окну поглядеть сквозь щель в ставнях. Вижу: Клима сразу трое веревками вяжут, а у четвертого прямо из глаза кочерга торчит! Тут он в сторону дома повернулся, как ни в чем не бывало кочергу из глаза вырвал, да окровавленной дырой прямо на меня глянул – от страха я разом сознание и потеряла, лишь под утро очнувшись. К барину кинулась, как все было рассказала, да кто же в такое поверит! Шалой обозвал, а муженька разом в беглые определил.

Матвей с Евстратом переглянулись.

-Спасибо за помощь. Если продолжают эти лиходеи золотину на Тагте тайком добывать, то найдем их и о судьбе вашего мужа узнаем.

Выйдя со двора дома Боровиковых, они встретили одетого в зипун убеленного сединой всадника, едущего на чалой кобыле откуда-то с промысла, у которой в грязи то и дело разъезжались тонкие ноги.

-Эй, вы! – крикнул незнакомец, чудом удержавшись в седле лошади, в очередной раз поскользнувшейся. –Что вам нужно в доме висельницы? Без вас уже всю утварь оттуда повытаскали!

-Какой еще «висельницы»? – Евстрат недоуменно переглянулся с Матвеем.

-А, так вы не из местных? – догадался старик. –Я-то подумал, будто опять негодяи в дом покойницы лезут, ищут, чего бы еще спереть. Вы-то, небось, к плетнику пришли? Так он месяца так с два назад пропал, а женка его с ума сошла, да прямо в избе на матице на прошлой неделе повесилась: все говорила, что Клим в лихо одноглазое превратился, людям погибель скорую предрекающее, да ночами в окна дома ее заглядывает, - старик тяжело вздохнул. –Эх, самому бы с ясным разумом под гнетом лет не распрощаться, чтобы таким же шалым не стать, а то ведь сынок меня сразу…

-Да-да, к плетнику ходили, - перебил старика Матвей. –Обратимся к другому, раз такое, - и взял Евстрата за локоть, утягивая прочь – пойдем, дескать.

-Что за день! – с досадой произнес он, как только незадачливый всадник остался позади. –Куда ни плюнь – попадешь в безумца!

-Женке плетника, может быть, и привиделось что со страху, когда ее мужа крутили, однако начать стоит все же с Тагта, про который она упоминала, - возразил Евстрат. –Наткнулся я, однажды, возле болотистого Топляка – старицы Тагта, - на четверых мужиков, что артельщиками представились. А я-то вижу, что при себе у них, помимо сетей для вашгердов, насосов и лопат, ножи острые да ружья заряженные, будто за золотину насмерть биться готовы. Будь это законные артельщики, так разве стали бы они за добычу, от которой им в лучшем случае десятая часть перепадет, стоять? Конечно нет! Сделал я вид, что ничего не заподозрил, так они и не тронули меня, хоть и слышал краем уха среди них нехорошие перемолвки. Так что откуда и надо начать – так это с тех мест…

-Так может, сразу отряд с собой взять? – оживился Матвей. –Зачем попусту рисковать?

-Ни в коем случае, - решительно помотал головой Евстрат. –Мы с твоими увальнями пока пристанище варнаков найдем, так всю округу попусту всполошим, а «хищники» не хуже моего тайгу читать умеют - мигом неладное заподозрят, да спрячутся надежнее! Для начала надо копь их найти, а затем уже по торному пути с отрядом идти.

Матвей, немного поворчал, но вскоре согласился с доводами Кашкина, признав их разумными. Наскоро перекусив, они двинулись на север по большаку, насквозь прорезавшему Видное. Уже под вечер добрались до еле различимой тропки, уходившей вглубь сумеречного, полного теней леса; именно она, по словам Кашкина, вела к заросшему камышом и затянутому ряской стоячему Топляку. Тропа то и дело выводила путников к непроходимым ветровалам, перед ними вдруг резко ныряя в сторону в жухлую урему, где становилась совсем невидимой для неопытного глаза – Матвей уже давно убедился в том, что не будь с ним огневщика, то он давно бы заплутал в этих лесных трущобах. Даже когда окончательно стемнело, и с неба светил лишь ленивый месяц-бродяга, то и дело закрываемый тучами, Евстрат продолжал идти вперед, особенным чутьем, присущим лишь опытному лесовику, находя верное направление.

Матвей сильно утомился, но продолжал идти след в след за своим путником – стыдно было признаваться, что бывалый служилый не чета доходяге огневщику. Но когда ноги окончательно отказали, а из-за усталости и волнами накатывающей сонливости темные силуэты деревьев начали казаться разлапистыми монстрами, он все же попросил дать ему немного отдыха.

-Тут сиди, да никуда не отлучайся, - бросил Евстрат, указав на доходивший до крон окрестных сосен скальный останец треугольной формы, в верхней части которого находилась овальная арка, ведущая в неглубокий грот. –Я на разведку схожу, да назад вернусь…

По правилам военного дела, которое Матвей когда-то постигал, по рекрутскому набору попав в егеря, разделяться в ночном лесу, да еще и в условиях находящегося поблизости неприятеля, было строжайше запрещено. Но он даже не попытался возразить: во-первых, его спутник определенно знал, что делает, а во-вторых, сил на то, чтобы вступать в споры, попросту не было.

Отстегнув шашку, Матвей подгреб ногой кучку палой листвы к подножию останца и, распрямив полы чекменя, уселся на нее, оружие положив возле себя. Он не собирался спать, в ожидании Евстрата, однако стоило ему устроиться поудобнее, как сон резко навалился на него, смяв все жалкие попытки сопротивления: стоило Матвею моргнуть, как он моментально провалился в царство Морфея.

Разбудил его какой-то шорох и тихое, но отчетливое бормотание.

-Скоро сгибнешь, скоро сгибнешь, скоро сгибнешь, скоро… - бубнил кто-то совсем рядом, откуда-то сверху.

Встрепенувшись, Матвей схватил лежащую рядом шашку и вскочил на ноги, мигом стряхнув остатки сна. Как назло, в этот момент месяц заволокло тучами, и он не мог толком разглядеть человека, стоящего в арке грота – можно было с точностью сказать лишь, что незнакомец одет в какую-то мешковину, свисавшую с его высокого тощего тела, будто бы сложенного из жердей.

-Скоро сгибнешь! – произнес тот чуть громче, увидев, что Матвей проснулся.

-Ты кто еще такой?! – рявкнул служилый, пытаясь скрыть охватившее его жуткое ощущение чего-то неправильного при виде этой нескладной фигуры – точно такое же чувство он испытал несколько лет назад, когда увидел на Нижегородской ярмарке творения кукольника из села Гнильцово: его куклы на первый взгляд можно было принять за настоящих людей, однако при ближайшем рассмотрении становились видны мелкие несоответствия – например, местами слезающая с лица под лучами жарившего солнца восковая «кожа», обнажавшая под собой ком из тряпья и сена.

В этот момент тучи наконец перестали прятать за своими спинами ночное светило, которое тут же, насколько позволяли силы, озарило уральскую тайгу бледным сиянием, а вместе с ней и скалу, с торчащим из ее пещеры существом. В первый момент Матвей подумал было, что кто-то решил подшутить над случайными путниками и выставил на входе в грот уродливое пугало: длинные, похожие на лежалую солому волосы обрамляли вытянутое лицо с пустыми темнеющими во мраке глазницами, над которыми безумным взором сверкал огромный желтый глаз, вшитый неизвестным чучельником зачем-то прямо в лоб. Матвей даже убедил себя, что услышанное им предвещение смерти – продолжение сна, где и скрип дерева может приобретать мрачные формы, вплетаясь в сновидения, - однако тут существо раскрыло полный кривых, но острых зубов рот, и вновь произнесло веселым голосом, слегка шепелявя:

-Скоро сгибнешь! Ой скоро!

Чувствуя, что ужас захлестывает его с головой, Матвей решил действовать так, как научился во время военной службы при виде опасности: сначала стрелять, а затем уже разбираться, что к чему.

Как назло, дрожащие руки не смогли с ходу выполнить доведенный до автоматизма в обычных условиях навык: бывший егерь выронил пистоль, который тут же задорно бахнул, чиркнув по скале почти у самого подножия.

-Ты сдурел, что ли?! – раздался сдавленный крик где-то совсем рядом. –Становище «хищников» рядом совсем, а он пострелять решил!

Матвей никогда бы не подумал, что будет так рад видеть огневщика, с которым его ничего и не объединяло, кроме общего дела.

-Там, там… - не в силах прийти в себя бормотал он, тыча разряженным пистолем в опустевшую пещерную арку. –Нечистая сила там! – наконец выдохнул он.

-Ах, нечистая сила, - осклабился Евстрат. –Давно ли ты над сослуживцем за суеверие насмехался?

-Причем здесь это! – разозлился Матвей. –Говорю же: в той пещере существо какое-то обитает, да не может быть человеком, судя по виду его!

-Ну, в ночной тайге с сонных-то глаз и не такое может привидеться, - спокойно рассудил Евстрат. –Даже я, бывает, филина в ночи за анчутку могу принять! К тому же, по пещерам, в ямах под корневищами, да в иных укромных местах и вправду могут люди чудные прятаться, уродства своего стыдясь. Я, например, повстречал однажды в лесу горюна, в которого молния когда-то попала, да не убила: рожу ему всю вспучило, словно тесто у плохой хозяйки. Так что, не удивлюсь, если и тут кто-нибудь отшельничает…

-Надо бы залезть, да всыпать тумаков страшилищу, - слегка успокоился Матвей; напускная бравада помогла ему справиться с остатками страха. –Будет знать, как рожей своей людей пугать!

-Не буди лихо, пока тихо! Кто знает, может ведь и в драку кинуться! А нам этого еще не хватало – и без того «хищники» наверняка слышали твой выстрел, да сейчас постараются схорониться. Поторопиться нужно!

-Твоя правда, - легко согласился Матвей, вовсе не собиравшийся лезть в пещеру. –Показывай путь скорей…

Последовало несколько тягучих минут спешного шага по кедрачу; издалека доносился слабый шелест реки. Матвей, полностью доверившись проводнику, за локоть которого он держался, как за спасительный круг в океане мрака, слепо озирался по сторонам, так до конца не отойдя от странной встречи: ему все казалось, что безумный от своего уродства отшельник продолжает идти за ним по пятам, нашептывая себе под нос пророчество о скорой гибели Матвея. Наконец лес расступился, обнажив каменистый берег Тагта, где весело потрескивал большой костер, освещая стоявший рядом вашгерд. На железное решето вашгерда был насыпан песок, из трубы речного насоса стекала вода – совсем недавно на нем промывали золото, вдруг бросив работу на полпути.

-Плохо дело, - шепнул Евстрат. –Схоронились, или на звук выстрела пошли. И угораздило же тебя…

-Вы что это в темноте прячетесь, стесняетесь, что ли? – вдруг раздался позади насмешливый голос, заставив находящегося на пределе Матвея испуганно взвизгнуть. –Давайте к костру – знакомиться будем!

Повернувшись, Евстрат с Матвеем увидели, что к ним за спины незаметно подобрались две темные фигуры, застывшие в одинаковой позе: руки сцеплены на поясе, где висит по большому охотничьему ножу.

-Пойдемте, пойдемте, - поторопил все тот же насмешливый голос. У Матвея мелькнула мысль, что он не может понять, кто конкретно говорит: незнакомцы будто бы говорили одновременно, при этом их голоса сливались в один. –В лагере у нас снедь кое-какая есть – угостим…

-С превеликой радостью! – нарочито бодрым голосом воскликнул Евстрат, а сам толкнул Матвея – не ерепенься, дескать.

Незнакомцы, держась позади, подвели их к костру и усадили на игравшее роль лавки бревно, по пути спросив, чего это они прятались в темноте.

-Так это, - быстро нашелся Евстрат, мозг которого лихорадочно соображал над тем, как им выкрутиться из сложившейся ситуации: пусть «хищники» пока еще не выказывали явной угрозы, однако всем было известно, что лихое дело ожесточало душу – почуй они что неладное, так церемониться не будут. –Матюха испугался, что здесь вогульское становище – а о них в поселке те еще байки ходят!

-Бояться нечего, артель у нас честная, - прогудел появившийся из-за огня лысый плечистый старик с повязкой на правом глазу, за которым, подтягивая левую ногу, будто та не совсем его слушается, прихрамывал толстогубый парень лет тридцати; оба были одеты в заляпанные грязью длинные рубахи и брюки из холста. –Мы хоть и живем наособицу от других, однако же гостей накормим и напоим. Меня Ларионом звать, хромого дурачину Прошкой, а этих двух, - он кивнул в сторону все также стоявших позади Евстрата с Матвеем артельщиков, - Ванькой да Васькой – кто из них кто, можете у меня даже не спрашивать, их отец родной не различит! – и, обращаясь к ним, воскликнул: - Да что вы за спинами у гостей стоите, видно же – добрые люди!

В освещенный костром круг вошли рыжие, как лисы, близнецы, одетые точно так же, как их товарищи: кудластые, жилистые, узкие рты кривятся в усмешке, а зеленые глаза с подозрением сверлят «гостей».

-Вы голодные, небось? – участливо спросил Ларион. –Мы как раз похлебку варили, когда выстрел услыхали – попрятались, от греха подальше. Вы, что ли, лес пугали?

-Было дело, - буркнул Матвей, переводивший насупившийся взгляд с одного артельщика, на другого. –Волчья стая вокруг ходила, принюхивалась.

-Да, хищников в этих краях хватает, - с пониманием кивнул Ларион. –Ну-с, отведаете нашей снеди, или побрезгуете?

-Не брезгуем, но от угощенья откажемся – сытые мы, - ответил Евстрат. –Нам бы на ночлег расположиться, да и того достаточно.

-Не проблема, - пожал плечами Ларион. –В землянку к нам не позову, места и для самих мало...

Евстрат взглянул на жилище «хищников»: покрытый дерном накат бревен; у входа, прикрытого хлипкой деревянной дверью, вкопанный на лопату в землю столб, поддерживающий балку.

-И впрямь небольшая «изба», - произнес Евстрат.

-Можете прямо возле костра лечь – сухо и тепло, - продолжал Ларион. -Сходите с Прошкой, он вам покажет, где холстину для лежанки взять.

-А что с глазом у вас? – вдруг спросил Матвей, заставив Евстрата внутренне сжаться.

-Ах, это, - с досадой крякнул старик, - кусок от кайла отлетел, когда жилу долбил. Теперь вот, детишек пугать могу, - с этими словами он приподнял повязку, под которой скрывалась полная запекшегося месива глазница.

-Это они, - возбужденно шепнул Матвей Евстрату, когда они шли за Прошкой к стоявшей возле большого камня телеге. –Ты слышишь, это они!

-Тише! – шикнул на него Кашкин. –Без тебя догадался…

Стоило им дойти, Прошка указал на холстину, которой были накрыты два ящика, занимавшие почти все пустое пространство короба телеги.

-Вот, м-можете хоть всю взять, - заикаясь, произнес он шепелявым голосом. –Сиверко тучи прочь погнал, так что дождя можно не опасаться. А если и будет, так что с золотиной-то случится? Ржа уж точно не возьмет, да и…

-Добычу там храните, что ли? – резко перебил его Матвей.

-Ну да, - кивнул Прошка.

Матвей потянул на себя холстину, обнажив содержимое ящиков, от чего вокруг разом как будто стало светлее: внутри лежали россыпи самородков с ладонь размером, среди которых, словно вершины посреди предгорий, возвышалось несколько огромных кусков размером с медвежью голову.

-Это вы здесь столько нашли? – невольно вырвалось у охрипшего от увиденного Евстрата.

-Что-то здесь, что-то в других м-местах, - неопределенно помахал рукой Прошка. –Ларион говорит, что по чуть-чуть сбывать золотину смысла нет – больше риска, - вот мы и копили его столько, чтобы наверняка хватило.

-На что хватило? – прищурился Кашкин, который не мог избавиться от ощущения, что в телегележит кусок солнца – такое сияние ему виделось от золота.

-На вольную! – рассмеялся Прошка. –Сбегли мы с каторги, чтобы землю в обмен на свободушку покорчевать! Ой, - спохватился он, поняв, что сболтнул лишнего, - вы только Лариону не говорите, что я вам рассказал, а не то он мне точно язык бескостный вырвет!

-Конечно, конечно, - успокоил его Матвей. –«Честная артель», как же.

Только Прошка ушел прочь, как служилый накинулся на огневщика.

-Только рассвет займется, так за подмогой побежим! Они и не заподозрили, что мы по их душу по лесу шастали, так что никуда не уйдут! Еще и золотишка с собой прихватим – пару самородков не заметят…

-Охолонись, - грубо оборвал его Евстрат. –Виду, может, и не подали, а сами в землянке сидят да за нами наблюдают! И золотину заика не зря нам показал: чтобы посмотреть, как действовать будем! Если сбежим сейчас, так нагонят, зарубят, да в овраг скинут.

-И что ты предлагаешь?

-Ты холстину возле костра расстилай, будто и вправду спать собираемся, а я в это время до берега схожу – видел, там хворь-трава растет. Ветер в сторону землянки дует, поэтому как только в огонь ее кинем, у них от дыма виденица начнется такая, что хоть замуруй их – не поймут ничего! А потом уже и золотишко прихватим, и за подмогой пойдем…

-Голова! – похвалил Евстрата Матвей.

В то время, пока служилый делал вид, что готовит лежанку возле медленно догорающего костра, Кашкин подошел к журчащей на перекатах золотоносной реке, где заприметил несколько островков хворь-травы: похожие на розоватых червей побеги сплетались меж собой, образуя уродливую, похожую на человеческий мозг массу, из которой через каких-нибудь три недели, то есть к Семенову дню, должен был появиться на свет вполне безобидный с виду желтый цветок. Евстрат слышал от старожилов, что прежде этого гибельного растения на Камне никто не видывал, но в последнее время, по мере появления все большего количества охочих до местных недр домен, на пахнущие тухлым мясом побеги можно было наткнуться все чаще.

Стараясь не вдыхать сомнительный аромат хворь-травы, Евстрат нарвал вьющихся склизких стеблей, смочил два небольших куска ткани, оторванных от холстины, в реке, после чего подошел к решившему было вздремнуть в ожидании товарища Матвею и шепнул ему, протягивая мокрую ткань:

-На шею повяжи и через него дыши, - а затем швырнул стебли в костер.

Находящийся на последнем издыхании огонь сначала весело заплясал, а затем резко задымил; сизые лоскуты дыма неумолимо потянулись в сторону землянки, стоявшей на расчищенной от леса полянке. Дождавшись, когда жилище «хищников» обволокло густым дымом, Кашкин подал сигнал Матвею, и они рванули к землянке, по пути подобрав возле вашгерда брошенную кем-то из золотоискателей лопату. Когда до покосившейся двери оставалось с десяток шагов, изнутри послышался испуганный вопль Лариона:

-Ванька, под твоей лавкой игоша шарится!

-Виденица пошла, - запыхавшись, бросил Кашкин. –Дверь со всей силы держи, пока я столб корчевать буду!

Добежав до двери, Матвей уперся в нее мощным торсом, пока Евстрат широкими взмахами раскапывал кол – податливая мягкая земля легко давалась. В это время дверь попытались распахнуть наружу, однако из-за того, что в узкий проход землянки одновременно пройти мог лишь один человек, Матвей практически не сдвинулся с места.

-Откройте варнаки, у нас тут игоша внутри шастает! Загубите ведь!

-Ничего, - выкрикнул Евстрат, уже начавший раскачивать столб. –К вам за ваши злодейства и лешего можно подселить!

-Хоть все золото забирайте, только выпустите! – глухо взмолился кто-то из «хищников».

-Выпустим, обязательно! – рявкнул огневщик. –Вот только за подмогой сходим!

В этот момент кол начал медленно крениться в сторону; послышался треск дерева. Догадавшись, что им хотят перегородить выход наружу, «хищники» навалились на спины друг друга, толкая, таким образом, того, кто упирался в дверь. Матвей, державшийся из последних сил, не устоял - мощным толчком его отбросило вперед; каким-то чудом он не распластался в грязи. Тут же показалась перепуганная, чумазая от грязного дыма хворь-травы физиономия безостановочно кашляющего Прошки, которого подгоняли столпившиеся в узкой кишке прохода старатели.

-Сейчас мы вам!... – грозно рявкнул из переполненной дымным смрадом землянки Ларион.

Однако стоило Прошке выйти наружу, как опорный кол наконец вывернулся и рухнул. Тут же завалилась вперед балка, от чего тяжелые бревна кровли начали падать прямо внутрь наполнившейся воплями, вскоре сменившимися глухими стонами, землянки.

-Есть кто живой? – спросил Матвей дрожащим голосом, стараясь не смотреть на мертвое тело Прошки, которому балкой размозжило голову. И, не дождавшись ответа, с растерянным видом повернулся к Евстрату:

-Что теперь-то?

-Да вроде обсудили все, - сплюнул на землю тот. –Золото по наплечным мешкам, да прочь отсюда.

-Помочь бы им хоть как-то…

-Поможешь, а они тебе голову с плеч снесут. Это люди суровые, за обиду прощения не жди. Ты уж лучше себя в руки возьми, да дело делай – вроде служилый, а ведешь себя как девица непорченая, - с этими словами огневщик направился к телеге с золотом, на ходу раскрывая наплечный мешок.

Недолго поколебавшись, Матвей направился следом. Они быстро расфасовали по карманам и наплечным мешкам золото, весело блиставшее в первых лучах показавшегося из-за окоема сонного солнца, стараясь выбирать куски побольше и без примесей. «Потяжелев» на несколько пудов, они двинули прочь; к тому моменту из-под обломков землянки уже не доносилось ни звука.

***

-Видать, правду про тебя поговаривают, - хмуро произнес Матвей, глядя в костер, разожженный на расчищенной от лесного мусора полянке для того, чтобы хоть немного разогнать неавгустовскую прохладу, не поддающуюся ослабевшему за лето солнцу. –Будто бы ты хозяина своего сжег, после того, как он тебе вольную не дал.

Спутники сидели неподалеку от Беличьей ямы – это был огромный земляной провал в нескольких милях от Видного, в один прекрасный момент без видимых причин образовавшийся посреди косматых елей, росших настолько близко к друг другу, что их узловатые ветви образовывали труднопроходимый лабиринт. Несмотря на бессонную ночь и тянущий к земле груз, Евстрат с Матвеем прошли большую часть пути до поселка без привалов, опасаясь преследования от возможных сообщников сгубленных ими искателей. Однако когда все чаще и чаще стали показываться живущие лесом видновчане – звероловы, углежоги и лесорубы, - тревога несколько схлынула, уступив место неодолимой усталости. Первым заговорил о привале Евстрат, которому, обычно способному преодолеть невообразимое для обычного человека расстояние, нынче будто бы стало сложнее идти из-за отягощенной убийством совести.

-Чушь это все, - отрезал Кашкин, чья сонливость и усталость тут же упорхнула после слов служилого. –Вместо того, чтобы языком чесать, иди, лучше, сушняк поищи – не видишь, скоро догорит!

Неопределенно хмыкнув, Матвей поднялся и нехотя пошел бродить по окружавшему Беличью яму лесному лабиринту в поисках валежника.

«Кто же мог рассказать?» - начал судорожно гадать Евстрат, стоило широкой спине служилого скрыться среди елей. «Вроде бы и не было никого рядом, когда разговор о вольной состоялся… А впрочем, я был так возбужден, что ничего не замечал вокруг, только и думал о том, как оковы холопские сниму. Может, Прасковья где-нибудь в углу полы натирала – эту мышку и без умопомрачения не заметишь, - а тогда я бы даже не обратил на нее внимания, стой она хоть за спиной Гнедовского».

Евстрат постарался восстановить в памяти события того дня, когда он прибежал к Гнедовскому, надеясь заставить выдать ему вольную под угрозой рассказать всем о том, откуда у промышленника берется «вдохновение». Выдумав историю о верном товарище, который должен был тут же раструбить на всю округу тайны барина, вздумай тот избавиться от огневщика, Евстрат пошел добывать себе свободу, полный уверенности в своем успехе. Не подумал он об одном: в этом диком краю угрозы промышленнику – что медведю дробина. Разбирательство здесь чинить никто не будет, у местных властей и без того забот по горло: с местными народами нужно распри разрешать, бунты сдерживать, да новые прииски открывать – подумаешь, несколько сгинувших крестьян, да еще и беглых! А в столице и вовсе на такое глаза закроют: пусть себе именитые дельцы забавляются как хотят, лишь бы железом страну обеспечивали.

Поняв бесплодность своих угроз, над которыми Гнедовский от души похохотал, пообещав отправить к старой матери Кашкина лихих людей, вздумай тот начать распускать слухи, Евстрат ушел несолоно хлебавши. Конечно, без «усмиренья» распоясавшегося огневщика не отпустили: приказчик по велению хозяина до мяса отходил Кашкина плетьми по спине, чуть не вышибив дух. Повезло, что сразу не взлетел на глаголи: в то время все чаще пластала тайга и гудящая погибель то и дело подбиралась к рудникам да селениям, поэтому такой опытный огневщик, как Евстрат, был слишком дорог, чтобы его казнить даже за такую дерзость. Однако ни на йоту не растрогавшийся от столь мягкого наказания Евстрат все же затаил смертельную обиду, и спустя полгода «проворонил» пожар в усадьбе Гнедовского.

«А зачем мне вообще теперь подачка из рук Щелковского? У меня золота столько, что я сам себе свободы на три жизни купить смогу!» - такие мысли крутились у Евстрата, когда среди деревьев мелькнул казацкий чекмень.

«Надо бы проверить Матвеюшку: сделаю вид, что уснул, а сам посмотрю, что делать будет – если зарубить попытается, значит, такую судьбу мне Щелковский уготовил».

Не дожидаясь, пока Матвей выйдет из лесного лабиринта, Евстрат быстро лег на усыпанную хвоей землю, кинув под голову свой лузан, и притворился спящим. Вышедший на полянку служилый увидев, что его спутника сморил сон, несколько мгновений потоптался в нерешительности на месте, а затем, стараясь не шуметь, свалил валежник в стороне, после чего подобрал набитый золотом наплечный мешок Евстрата, который тот будто невзначай отложил подальше от себя, повесил поверх своего и пошел прочь, на ходу оглядываясь на «спящего».

-Вот ведь гад! – заставив Матвея застыть на месте, проревел Евстрат, вскакивая с хвойного ковра. –Столько вместе прошли, а ты!

-Ты неправильно понял, - начал дрожащим голосом оправдываться служилый. –Мало ли на конный разъезд, что в окрестностях Видного службу несет, наткнемся – они же у нас все золото отберут! Уж лучше спрячем в укромном месте, а как перед Николаем Петровичем отчитаемся, так и заберем обратно!

Но Евстрат ничего не слышал: его разум застилала красная пелена гнева, сквозь которую слова товарища доносились неразборчивым набором звуков, не имеющих совершенно никакого смысла. На ходу достав из-за голенища сапога нож, он словно вихрь налетел на Матвея и вонзил его в грудь товарищу, безуспешно попытавшемуся отбиться голыми руками.

***

Сбросив тело в плотоядно чмокнувший водоем на дне Беличьей ямы, Евстрат прошел сквозь запутанный ельник и выбрался к Видному. Косматый, с налитыми синевой мешками под глазами, в местами прохудившейся одежде, за которую крепко цеплялся репейник, он был похож на лешего, зачем-то решившего выйти из леса. Не обращая внимания на сторонившихся его встречных людей, будто бы чувствовавших недоброе за спиной Евстрата, он шел по грязной дороге мимо дома Ефимии Боровиковой, погрузившись в размышления: явиться к Щелковскому за вознаграждением или податься в бега?

«Он ведь не дурак, сразу поймет, что с Матвеем нечисто дело. Бежать безопаснее будет: до спиртоносов доберусь, да поддельную вольную попрошу их состряпать. С другой стороны, они меня как липку обдерут, а барин ведь слово дал… Да и кто теперь найдет Матвейку!»

В таких мыслях Евстрат не сразу услышал, как его зовет по имени знакомый голос.

-Зайди, Евстрат, зайди, - настойчиво тянул кто-то совсем рядом. –Расскажи, удалось ли узнать что о судьбинушке мужа моего?

Кашкин резко остановился и уставился на женщину, стоявшую возле накренившегося в сторону грязной дороги заплота. Поначалу он не узнал в ней Ефимию – уж слишком разительна была перемена: из убитой горем и нуждой вдовы она вдруг преобразилась в жизнерадостную, пышущую молодостью и здоровьем мещанку, одетую не в крестьянские одежды из грубой ткани, а в бордовое шелковое платье, украшенное жемчугом.

-Вис… Ефимия? – спохватившись, чуть не обратился к вдове первым пришедшим на ум словом Евстрат.

-Она самая! Я вот, пока вы с товарищем по лесам бродили, случайно нашла в погребе схрон Клима, да и решила на путь спиртоносный стать. Средства у меня ныне водятся, поэтому заходи, вознагражу, коль расскажешь чего.

-Да что тут рассказывать, - хмуро произнес Евстрат. –Загубили твоего мужа «хищники», вот и весь сказ!

-Так и думала, - притворно тяжело вздохнула Ефимия. –Ну, ты все равно зайди, у меня пара самородков отменных есть – тебе отдам! Душок правда, в избе не очень - спирт варю. Но ради золота можно и потерпеть такую мелочь, не правда ли?

И, хоть и были карманы у него и без того набиты желтым металлом, точно так же как и больно оттягивающие плечи наплечные мешки, а резкое преображение вдовы вызывало смутные подозрения, огневщик все равно проследовал за новоиспеченной спиртоноской.

Когда он оказался в избе, то ему по ноздрям тут же шибанул сильный травяной запах с гнилыми нотками, исходивший от стоящего в печи огромного котла, внутри которого что-то яростно бурлило. Вспомнив слова старика, встреченного им вместе с Матвеем возле избы, как теперь ему казалось, целую вечность назад, Евстрат быстро взглянул на матицу, и тут же отвел взгляд: на закопченной балке белела шрамом неглубокая борозда, словно в этом месте когда-то висела крепкая веревка с тяжелым, слегка покачивающимся грузом.

-Где самородки? – хрипло спросил он, стараясь убедить себя в том, что скрывавшие дальнюю стену сети, развешенные на медных скобах, заколыхались от сквозняка.

-Да вон же! – хохотнула спиртоноска, указывая на две краюшки хлеба, беспризорно лежавшие на столе под окном.

-Ты что, шутить надо мной вздумала? – мигом вскипел Евстрат – казалось, еще миг, и он достанет из-за голенища нож.

-Ни в коем случае, - серьезно ответила Ефимия, в то время как ее глаза лучились веселостью. –Разве можно ли со злыми людьми шутить? Нет, конечно! А вот обманывать, обстановку создавать, чтобы чернь в душе окончательно верх взяла, да мне легче обратить вашу породу было во служенье себе было – это можно.

Евстрат хотел было схватить Ефимию, но тут мысли начали бешено скакать, а перед глазами вдруг начали возникать хаотичные картины из прошлого без какого-либо порядка, заставляя терять ориентацию в пространстве.

-Это тебя так от хворь травы морочит, чей дух в твои жилы и кости навсегда от моего отвара проник, - шамкая губами произнесла вдова, лицо которой перед глазами Евстрата начало стремительно оплывать, обретая совсем иные черты; спустя каких-нибудь несколько мгновений на месте нестарой женщины стояла горбатая старуха с кривым длинным носом и тонкими, отливающими зеленью волосами, похожими на водоросли. –Чем дольше тянуть будешь, тем быстрее мозги сверху вниз перевернутся.

«С чем тянуть?» - хотел было спросить Кашкин, но не смог, вместо этого тяжело застонав: круговерть в голове унесла его в другое место и время.

-С клятвой, - произнес голос Лариона где-то совсем рядом. –Поклянись в верности Хозяйке и выпей зелье – разом виденица пройдет. Мы тоже с ребятами когда-то выпили, да бессмертие обрели. Пусть и служим ей – однако же это природой так задумано, что человек служит кому-то.

-Ничего я не буду делать! – вскричал Евстрат; как раз в этот момент его разум на миг прояснился, вынырнул из мешанины образов.

-Ну, сам знаешь, - хмыкнул Ларион. –Грехов полно у тебя: будешь всю оставшуюся тебе жизнь их вновь и вновь проживать.

И тут перед глазами Евстрата Кашкина возникает полыхающая усадьба его прежнего хозяина Гнедовского, да только теперь он видит и слышит все так, будто органы чувств его обострились десятикратно. Стоя на торчащей за низкорослыми постройками смотровой вышке в своем видении, совершенно не отличимом от реальности, Евстрат за гулом полыхающей усадьбы и треском обрушивающихся стен различает детский крик о помощи, которому душераздирающим аккомпанементом вторит вопль бессильной что-либо сделать матери. Его обретшие невообразимую зоркость глаза способны за завесой пламени разобрать мелькающие в окнах третьего этажа фигуры, прыгающие на оплавившуюся от жара каменистую землю после того как обнаруживают, что все прочие пути наружу отрезаны ненасытным даром Прометея.

Вдруг картины пусть недалекого, но все же прошлого, сменяются совсем недавними событиями. Евстрат несется с ножом на Матвея, но теперь он смотрит на него совсем другими, не залитыми гневом и алчностью глазами: он видит перед собой растерянного товарища, старавшегося сделать как можно лучше не только для себя, но и для самого Евстрата.

«Нет, нет!» - пытается остановить самого себя прозревший убийца, но безуспешно.

Служилый хрипит от нанесенного ему смертельного удара, на губах выступают кровавые пузыри, в то время как в глазах стоит немой упрек.

-Что же ты так… - различает своим обострившимся слухом еле слышный шепот Евстрат, прежде чем Матвей падает замертво.

-Хватит, хватит, хватит! – изо всех сил кричит Евстрат, силясь разорвать череду видений; он знает, что в его пляшущей под чужую дудку памяти есть еще много подобных картин.

-Ну тогда к-клянись, не мешкай, - мертвый Матвей и узловатый лес подле Беличьей ямы исчезают без следа, сменившись толстогубым Прошкой, стоящим прямо перед Кашкиным. Евстрат своими глазами видел, как хромому старателю смяло череп балкой, однако теперь он стоял вполне себе живой, пусть правая часть его головы от виска до затылка блестела свежей глиной, которой неизвестный лекарь залепил огромную дыру в кости, словно треснувшую кружку.

-Клянусь! – Евстрат выхватил берестяной туесок из протянутой руки Лариона и махом проглотил горьковатую бурую жидкость.

***

Он уже давно не помнит своего настоящего времени, зато знает прозвище, которым его именуют в таежных байках - Лесовик. Память за необозримую череду лет одряхлела, однако страх ужасной боли, испытываемой в случае неповиновения, был столь же силен, как и его неподдающееся смерти тело. Впрочем, он уже так давно не пытался сопротивляться воле Хозяйки, что уже и не помнил, что конкретно представляла собой та боль – была ли она физической, или больше душевной. Вот и сегодня он безоговорочно исполнил ее наказ: не допустить людей в тонкое место – туда, где сходятся нити мироздания.

Казалось бы, что трое туристов, решивших забавы ради забраться на обдуваемую северными ветрами гору, никак не смогут навредить, даже случайно наткнувшись на скрытую под нагромождением камней пещеру, где слои реальности накладываются на друг друга. Однако несмотря на это он вышел к беззаботным ребятам, представился знающим наизусть окрестности геологом и предложил показать им короткий путь на вершину. Когда же до конца восхождения оставалось всего ничего, он завел ничего не подозревающих бедняг, радующихся «удачной» встрече, на тонкий ледяной наст, скрывающий глубокую расселину с острыми камнями на дне, сам в это время стоя в безопасном месте.

Уходя прочь от расселины, где вой ветра перебивал стон одного из пока еще остававшихся в живых туриста, Лесовик старательно напоминал себе об одном: даже маленький огонек может стать причиной всепоглощающей погибели.