Огонек-огниво

Бальный зал сиял тысячами огней, отражаясь в позолоте и хрустале. Свадьба старшего брата, Огюста де Равеля, была событием сезона. Атмосфера была пропитана завистью и восхищением: он получал все – титул, состояние, и вот теперь – невесту неземной красоты. Стефан, младший, приемный сын, стоял в тени колонны, сжимая бокал с шампанским. Каждый смех, каждый взгляд, полный обожания, который бросали Огюсту, был для Стефана уколом булавки.

И вот она, виновница торжества – Жанетт де Ланже. Невеста. Она была похожа на фарфоровую куклу: хрупкая, с большими голубыми глазами и тихой, застенчивой улыбкой. Стефан смотрел, как Огюст ведет ее в вальсе, и что-то ядовитое зашевелилось в его душе. Это была не страсть, не влечение. Это было желание разрушить этот идеальный, сияющий мир брата. Осквернить его. Сделать так, чтобы на этом безупречном полотне осталось жирное, его пятно.

Когда музыка стихла, и Жанетт, покраснев, отошла в сторону, чтобы поправить прядь волос, Стефан подошел к ней. Он был гусаром, его мундир и рыжие волосы привлекали взгляды, а ухмылка сражала наповал.

— Мадемуазель де Ланже, — произнес он, кланяясь с преувеличенной галантностью. — Позвольте поздравить. Вы сегодня затмили само солнце.

Жанетт вздрогнула и опустила глаза.
— Благодарю вас, месье Стефан.

— О, не стоит благодарности. Просто не могу не высказать восхищения братом. Он всегда умеет выбирать лучшее, — его голос звучал сладко и ядовито.

Она подняла на него встревоженный взгляд, чувствуя подвох. Но было уже поздно. Стефан резко наклонился, его рука обвила ее тонкую талию, прижимая к себе, а другая рука грубо подняла ее подбородок.

— Что вы делаете?! — вырвался у нее испуганный шепот.

— Просто… поздравляю от всей души, — прошипел он и прежде, чем она успела вскрикнуть, его губы грубо прижались к ее губам.

На секунду воцарилась оглушительная тишина, а потом раздался возмущенный гул. Кто-то вскрикнул. Бокал упал и разбился. Стефан отстранился, довольный, видя бледное, искаженное ужасом лицо Жанетт. Он увидел и Огюста, который застыл в нескольких шагах, его лицо выражало сначала недоумение, а затем леденящую ярость.

Помолвка была разорвана еще до полуночи. Честь невесты была опорочена, репутация уничтожена. Будущее Жанетт из светлого и предсказуемого превратилось в беспросветную пропасть.

Стефан сначала ликовал. Он сделал это. Он испортил брату его идеальный день. Но по мере того как шампанское выветривалось из головы, его начинала грызть тревога. Он вышел на пустующую веранду, чтобы перевести дух, и замер.

В дальнем углу, на каменной скамье, сидела Жанетт. Платье цвета слоновой кости было смято, прическа растрепана. Но самое ужасное – это были не тихие, девичьи слезы, а беззвучные, тяжелые рыдания, от которых содрогалось все ее хрупкое тело. Она плакала, как плачут над гробом, с тем отчаянием, когда слезы уже не могут принести облегчения.

Стефан смотрел на нее, и его собственная подлость вдруг предстала перед ним во всей своей чудовищной наготе. Это не была шалость. Это не была безобидная месть брату. Он одним своим поступком уничтожил человеческую жизнь. Он отнял у этой девушки все: честь, будущее, надежду. Он видел, как ее мать, багровая от стыда, уводила ее прочь, отворачиваясь от собственной дочери.

Впервые в жизни у Стефана проснулась совесть. И это было больно, как удар сабли.

Он медленно подошел к ней.
— Мадемуазель… Жанетт…

Она вздрогнула и попыталась вытереть слезы, но они текли бесконечным потоком.
— Оставьте меня, — ее голос был хриплым от слез. — Разве вы не наделали достаточно?

Эти слова обожгли его сильнее любого обвинения.
— Я… — он запнулся, не зная, что сказать. Извинения были бы насмешкой. — Я не думал, что все так обернется.

Она подняла на него глаза, полные такой бездонной боли, что ему захотелось провалиться сквозь землю.
— О чем вы думали, месье? — прошептала она. — Что это будет веселой шуткой? Что я – игрушка, которую можно сломать и отбросить в сторону? Что теперь будет со мной? Меня выставят из дома, чтобы я не опозорила семью. Мне закрыты все двери. Мне осталось только монастырь или… или хуже.

Каждое ее слово било точно в цель. Стефан смотрел на это разрушенное им существо, и чувство вины сдавило его горло так сильно, что он едва мог дышать. Он был солдатом, он видел смерть, но никогда не видел такого живого, медленного уничтожения души.

И тогда, движимый внезапным, отчаянным порывом искупления, он опустился перед ней на одно колено. Это был не театральный жест, а жест полного поражения.

— Жанетт де Ланже, — произнес он, и его голос, всегда такой уверенный, дрогнул. — Я совершил чудовищный поступок, который не могу исправить. Но я могу предложить вам единственный выход, который позволит вам сохранить честь. Выйдите за меня замуж.

Она смотрела на него с немым потрясением, не веря своим ушам.

— Это не предложение руки и сердца, — честно сказал он, не отводя взгляда. — Это долг. Моя ответственность. Я дам вам мое имя, положение, защиту. Это все, что я могу вам дать сейчас. Но это спасет вас от позора.

Жанетт медленно покачала головой, свежие слезы блеснули на ресницах.
— У меня нет выбора, не так ли? — горько прошептала она. — Это между браком с тем, кто меня унизил, и жизненным крушением. Хорошо, месье Стефан. Я согласна. На вашу совесть.

*****

Стефан стоял в кабинете отца, графа де Равеля, спиной к тяжелым дубовым панелям, чувствуя их шероховатость даже сквозь мундир. Воздух был густ от запаха старой кожи, дорогого табака и невысказанного гнева. Его мать, Элоиза, сидела в кресле у камина, изящно сжимая в руках платок, ее лицо было бледно и непроницаемо.

Князь, Оноре де Равель, медленно прошелся по комнате, его тень, отбрасываемая единственной лампой, грозила поглотить все пространство. Он остановился перед Стефаном.

— Объясни мне, — начал князь тихим, шипящим голосом, который был страшнее любого крика. — Объясни мне, сын мой, какой демон вселился в тебя? Сначала ты, как последний пьяный матрос, позоришь нашу фамилию, оскверняя невесту собственного брата. Ты разрушаешь союз, который был важен для нашей семьи! Ты выставляешь нас всех на посмешище!

Стефан молчал, сжав кулаки. Все доводы, которые он готовил, казались жалкими и неубедительными перед лицом холодной ярости отца.

— И теперь, — голос князя загремел, заставляя хрустальную подвеску на люстре звенеть, — ТЫ, негодяй, хочешь ЖЕНИТЬСЯ на этой... на этой девушке? Ты хочешь ввести в наш дом женщину с опозоренным именем? Ты думаешь, что этот... этот жест «благородства» смоет твою вину? Это не искупление, Стефан! Это плевок в лицо всей нашей семье во второй раз!

Князь с такой силой ударил кулаком по столу, что чернильница подпрыгнула.
— Я взял тебя в этот дом, дал тебе имя, воспитал как родного! И в благодарность ты вонзаешь нож в спину своему брату и плюешь на все, что для нас значит честь!

— Отец, — попытался вставить Стефан, но князь тут же его перебил.

— Молчи! Ты думал о чем-нибудь, кроме своей мелкой, ничтожной зависти? О будущем этой девушки? О будущем нашего рода? Нет! Ты видел только свою злобу! И теперь ты предлагаешь усугубить позор, женившись на ней! Лучше бы ты бросил ее умирать в безвестности, чем тащить сюда, чтобы все снова и снова указывали на нас пальцами и шептались: «Смотрите, это семья Равель, где младший сын женился на женщине, опозоренной им же на свадьбе его брата!»

Элоиза тихо вскрикнула, прижав платок к губам. Стефан стоял, не в силах пошевелиться, каждый ударный слог отца обжигал его, как раскаленное железо. В ярости князя не было ни капли несправедливости. Он говорил суровую, горькую правду.

— Ты хочешь жениться? — князь снова понизил голос, и это было еще страшнее. — Хорошо. Но знай, Стефан. Этот брак не будет благословлен в этом доме. Ваша свадьба будет тихой, в самой дальней часовне, без гостей. Вы не получите от меня ни энзоль. Вы уедете в старое охотничье поместье в Грованне. Подальше от глаз, подальше от Монсераля, подальше от нас. Ты хотел исправить свою ошибку? Исправляй. Но делай это в изгнании. И да поможет тебе Бог, потому что я больше не буду.

Стефан медленно поднял голову. Он видел боль в глазах матери и ледяное разочарование в глазах отца. Он не нашел ни прощения, ни понимания. Только приговор.

— Я понимаю, отец, — тихо сказал он. — Я приму ваши условия.

Он развернулся и вышел из кабинета, чувствуя на себе тяжелый, осуждающий взгляд князя. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, словно захлопнулась крышка гроба. Он добился своего. Он «исправлял» ошибку. Но цена этого исправления оказалась куда выше, чем он мог представить. Он не просто женился на нелюбимой женщине. Он женился на ней, навсегда потеряв уважение семьи и отправившись в изгнание. Он машинально направился к главному выходу, жажда свежего воздуха стала физической потребностью.

В огромном мраморном холле, прислонившись к косяку двери, его поджидал Огюст. На его губах играла язвительная, торжествующая улыбка. Он медленно аплодировал, тихие хлопки эхом разносились под сводами.

— Браво, братец, — протянул Огюст, и в его голосе звучала сладкая, отравленная медом, злоба. — Настоящий рыцарский жест. Спасти невинную девицу от позора, пусть и ценой собственной свободы. Тронуло до слез.

Стефан остановился, сжимая кулаки. Он был готов к гневу отца, но эта издевка со стороны брата ранила по-иному, более лично и грязно.

— Оставь, Огюст, — глухо произнес он. — Ты добился своего. Я унижен и изгнан. Доволен?

— Доволен? — Огюст фальшиво удивился, сделав шаг вперед. — О, нет. Я лишь начинаю получать удовольствие. Ты думал, твой поступок все разрушил? Какой ты наивный. Родители уже нашли мне новый, куда более выгодный вариант. Дочь князя д'Арманьяка. Слышал о таком? Богаче, знатнее, и, уверяют, куда покладистее той бледной моли, которую ты подобрал.

Стефан почувствовал, как кровь приливает к вискам. Он знал, что Огюст лжет, преувеличивает, но каждое слово било точно в цель.

— Так что не переживай за меня, — продолжал Огюст, наслаждаясь моментом. — А вот за себя… Ты же всегда хотел быть частью семьи? Ну так поздравляю. Теперь ты ее позор. Тот, кого стараются не замечать. Тот, о ком не вспоминают. Отец от тебя отрекается, мать плачет от стыда. Ты как был нелюбимым приемышем, так им и останешься. Просто теперь это стало официально.

— Замолчи! — рывком развернувшись, крикнул Стефан, его ярость, наконец, прорвалась сквозь оцепенение. Голос сорвался, эхо прокатилось по холлу. — Ты всегда смотрел на меня свысока! Для тебя я всегда был второсортным! Но я ношу это имя, Огюст! Я де Равель!

— Носи, пока можешь, — парировал брат, уже не скрывая злорадства. — В Грованне, в своей лачуге, с своей опозоренной женой. Можешь вывесить наш герб над конюшней, для памяти.

В этот момент тяжелая дверь в кабинет отворилась. На пороге стоял князь. Его лицо, и до того суровое, теперь было подобно гранитной маске. Он слышал все. Слышал ядовитые насмешки Огюста и – что было для него, видимо, куда страшнее – взрывной, неуправляемый крик Стефана, подтвердивший все худшие опасения о его низкой, гусарской натуре.

Глаза князя холодно скользнули по Огюсту, заставив того отступить на шаг и потупить взгляд. Но главный удар был предназначен Стефану.

— Прекратить этот базар, — голос князя был тихим, но резал, как сталь. — Стефан. Ты только что доказал, что не способен владеть собой даже в стенах своего же дома. Ты кричишь, как пьяный кучер. Мои условия изменены.

Стефан замер, сердце его упало.

— Охотничье поместье в Грованне слишком мягкое наказание для такого буяна, — продолжил отец, и в его словах не было ни капли отеческой теплоты. — Вы с вашей… супругой… отправитесь в замок Ле-Бо. Он на отшибе, в горах. Полуразрушен, сыр, и десятилетиями необитаем. Там вы и будете отбывать ваше искупление. Вам будет выделено минимальное содержание. Ни слуг, ни роскоши. Только стены, которые напомнят тебе о последствиях своих поступков. И да, о нашем гербе можешь забыть. Ты не заслужил права выставлять его напоказ.

С этими словами князь развернулся и снова скрылся в кабинете, громко щелкнув замком. Огюст, бледный, но все еще с остатком торжества в глазах, бросил Стефану последний взгляд и быстро ретировался.

Стефан остался один в огромном, холодном холле. Эхо его собственного крика все еще висело в воздухе, смешавшись с запахом воска и расправ. Он не просто был изгнан. Он был низвергнут. Он добровольно надел на себя оковы, а его брат и отец лишь затянули их туже, до хруста. Его брак, его искупление, его жизнь – все это начиналось не просто с разрушения, а с погребения заживо в каменном мешке заброшенного замка, в полном одиночестве и с ярлыком изгоя, который он сам и подтвердил своим гневом.

*****

Часовня в дальнем углу поместья де Равель была холодной и полутемной. Несколько зажженных свечей отбрасывали тревожные тени на каменные стены, лишенные украшений. Не было цветов, не было музыки, не было гостей. Только старый, глуховатый священник, монотонно произносивший слова обряда, да два свидетеля – подкупленный законовед и управляющий, смотревший в пол.

Стефан стоял в своем походном мундире, без каких-либо регалий. Он чувствовал себя не женихом, а подсудимым, выслушивающим приговор. Жанетт была в простом платье серого цвета, больше подходящем для траура, чем для свадьбы. Ее руки в тонких перчатках были ледяными, и когда Стефан по обычаю надевал ей на палец простое золотое кольцо, она не смотрела на него, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, за стены часовни, в свое уничтоженное будущее.

«Объявляю вас мужем и женой» — прозвучали слова священника. Они прозвучали как заклинание, навеки сковавшее их друг с другом.

И тут, из тени у входа, раздались негромкие, но отчетливые хлопки. На пороге стоял Огюст. Он был безупречно одет, на его лице играла насмешливая улыбка.

— Поздравляю новобрачных, — произнес он, подходя. — Какая трогательная, интимная церемония. Прямо как в романтических балладах.

Стефан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он шагнул вперед, слегка заслонив собой Жанетт.

— Твое дело здесь сделано, Огюст. Уходи.

— Но как же без традиционного поцелуя? — Огюст улыбнулся еще шире, его взгляд скользнул по Жанетт. — На моей свадьбе это у тебя так лихо получилось. Позволь и мне поздравить невесту... должным образом.

Он сделал быстрый шаг в сторону Жанетт, его рука потянулась, чтобы грубо обнять ее за талию. Но Стефан был начеку. Он не стал бросаться в драку – это лишь подтвердило бы слова отца о его буйном нраве. Вместо этого его рука, закаленная годами военной службы, молниеносно сжала запястье брата, остановив его движение.

— Не смей прикасаться к моей жене, — тихо, но с такой железной интонацией, от которой кровь стыла в жилах, произнес Стефан. Его глаза встретились с глазами Огюста, и в них не было ни ярости, ни страха – только холодная, непоколебимая решимость. — Тронешь ее – сломаю руку. Это не угроза, Огюст. Это обещание.

Огюст попытался вырваться, но захват был стальным. Он увидел в глазах брата не того взбешенного юнца, что кричал в холле, а другого человека – офицера, привыкшего командовать и держать ответ за своих подчиненных. Насмешка с его лица схлынула, сменившись злобным изумлением. Он фыркнул, выдернул руку и, поправил манжет.

— Не стоит благодарности, — бросил он через плечо, направляясь к выходу. — Удачи в вашем... гнездышке любви.

Часовня снова погрузилась в гробовую тишину. Стефан отпустил руку Жанетт, которую все еще инстинктивно придерживал. Она впервые за весь день подняла на него взгляд. В ее глазах не было благодарности, но промелькнуло что-то другое – слабый, удивленный интерес. Он не позволил себя унизить. Впервые с момента их знакомства он поступил как защитник, а не как агрессор.

Следующие несколько дней Стефан провел, собирая вещи в своих покоях. Это было горькое занятие. Он укладывал в дорожные сундуки не пожитки, а обломки своей прежней жизни. Парадный гусарский мундир, который он надевал на балы; сабля с позолоченным эфесом – подарок отца за первую удачную кампанию; несколько книг по военной тактике; миниатюра с портретом матери, подаренная ему тайно. Каждый предмет был наполнен памятью, которая теперь стала ядовитой.

Он окинул взглядом комнату – роскошную, просторную, с видом на ухоженный парк. Теперь его ждали голые стены замка Ле-Бо, о котором ходили легенды как о холодном и неприступном месте, куда ссылали провинившихся членов семьи.

У подъезда его ждала простая карета без герба, запряженная двумя уставшими лошадьми. Рядом, не глядя по сторонам, стояла Жанетт, ее лицо скрыто под темной вуалью. Ее собственный скарб уместился в один небольшой сундук.

Когда слуги вносили последний сундук, на балконе второго этажа появился Огюст. Он оперся на перила, с наслаждением наблюдая за картиной их отъезда.

— Счастливого пути, братец! — крикнул он, его голос звонко разносился по тихому двору. — Не забудь написать, как вам живется в вашем... родовом гнезде! Говорят, там прекрасный вид на пропасть одиночества. И отличный сквозняк, чтобы выдуть из головы последние глупые надежды!

Стефан не удостоил его ответом. Он помог Жанетт подняться в карету, его движения были четкими и лишенными эмоций. Он сам сел напротив, хлопнул дверцей, и кивнул кучеру.

Карета тронулась, поднимая облако пыли. Стефан не обернулся, чтобы посмотреть на исчезающий вдали родной дом. Он смотрел вперед, на пыльную дорогу, ведущую в неизвестность. Он слышал тихие, сдержанные всхлипы Жанетт, но ничего не сказал. Какие слова могли утешить? Они были двумя изгнанниками, связанными цепью, которую он выковал своими собственными руками. Их путь лежал в холод и запустение, а позади оставались лишь язвительная улыбка брата и запертые ворота их прошлой жизни.

*****

Карета, подпрыгивая на ухабах, въехала во двор замка Ле-Бо. То, что они увидели, заставило сжаться даже сердце закаленного в походах Стефана.

Перед ними высилось не поместье, а его каменный скелет. Две массивные башни, одна из которых наполовину обвалилась, зияли черными провалами бойниц. Стены покрылись густым плющом, который не украшал, а душил остатки жизни. Резная дубовая дверь, когда-то гордая, теперь висела на одной петле, с выщербленными временем и непогодой панелями. Из-под нее ветер гнал по каменным плитам прихожей опавшие листья и пыль.

Внутри пахло сыростью, плесенью и забвением. Потолки в больших залах были темными от копоти давно сгоревших свечей, а по стенам змеились трещины. В каминах лежали горы мусора и птичьи перья. Ни мебели, ни занавесок, ни признаков того, что здесь когда-то жили люди. Только холод, запустение и гулкое эхо их шагов.

Жанетт, не снимая вуали, стояла просматривая центральный зал, глядя на это разрушение. Ее плечи были напряжены, но она не плакала. Казалось, все слезы она уже оставила в том прошлом, на веранде.

Стефан, сжав зубы, прошелся по первому этажу, оценивая масштаб катастрофы. Его военный ум уже составлял список первоочередных задач: крыша, окна, хотя бы одна комната для жилья. Но каждая задача упиралась в один и тот же тупик.

Вечером они сидели в бывшей столовой, на единственных двух пригодных табуретках, найденных в кладовке. Между ними на полу горела охапка хвороста, с трудом разожженная Стефаном, давая больше дыма, чем тепла. Он разложил на колене клочок бумаги и, пользуясь светом огня, делал расчеты пером, которое то и дело замерзало.

— Итак, — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине. — Мое жалованье лейтенанта... после того, как я подал во временную отставку... это скорее символическая получка. Ее хватит на еду. Возможно, на дрова. Но не на камень для ремонта стен, не на стекла для окон, не на оплату рабочих.

Он отложил перо и посмотрел на Жанетт. Она сидела, обняв себя за плечи, и смотрела в огонь.

— Нужно выбрать одну комнату, — продолжил он, чувствуя, как каждое слово дается ему с трудом. — Самую маленькую. На втором этаже, под целой частью крыши. Ее нужно будет очистить, законопатить щели... Я попробую сделать это сам.

— Вы? — впервые за день она заговорила, и ее голос был тихим и холодным, как воздух в замке. — Вы собираетесь сами заниматься ремонтом, месье?

В ее тоне была не насмешка, а горькая констатация факта. Гусар, щеголь, разбивающий жизни одним поцелуем, теперь будет возиться с глиной и камнями.

— У нас нет выбора, мадам, — так же холодно ответил он, подчеркивая новое обращение. — Или вы предпочитаете замерзнуть здесь первой же зимой?

Она ничего не ответила, лишь отвела взгляд. Диалог иссяк. Между ними лежала не просто стена недоверия и обиды. Лежала целая пропасть, вырытая его поступком и усугубленная этим ледяным адом, в который он ее привез.

— Завтра, — сказал Стефан, вставая и отряхивая колени, — я осмотрю ближайший лес. Нужно запастись хворостом. Вам... вам лучше остаться здесь.

«Здесь» — в этом холодном, продуваемом сквозняками каменном мешке. Он не сказал «дома». Потому что это не было домом. Это была тюрьма, которую они должны были обустраивать вместе, ненавидя друг друга, связанные лишь цепью вынужденного брака и скудными финансами, которых не хватило бы даже на самое необходимое. Первая ночь в Ле-Бо обещала быть долгой и мучительно холодной для них обоих.

*****

Ночь в Ле-Бо была не тишиной, а нагнетающим ужас оркестром из скрипа половиц, завывания ветра в щелях и шорохов невидимых обитателей. Стефан устроил нечто похожее на лежак из своего плаща и принесенных из кареты одеял в углу той самой «самой маленькой комнаты». Жанетт, не раздеваясь, устроилась в противоположном углу, завернувшись в свой плащ. Они лежали спиной друг к другу, разделенные всего несколькими шагами холодного каменного пола, но пропасть между ними казалась бездонной. Спать было невозможно. Каждый шорох заставлял Жанетт вздрагивать, а Стефан лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, где сквозь дыры в кровле проглядывали холодные звезды.

С рассветом, едва серый свет проник в комнату, Стефан поднялся. Его тело ныло от жесткого ложа и холода, но он молча принялся за работу. Принес из кареты инструменты, оставленные ему отцом скорее в насмешку: старый топор, пилу, молоток. Он начал с того, что сорвал с петель сгнившую дверь в их комнату, чтобы хоть как-то оградиться от сквозняков в коридоре.

Стук топора, врезавшегося в дерево, чтобы расщепить его на плахи для заделки щелей, разносился по замку, как пушечные выстрелы. Дребезжащий скрежет пилы, которую он пытался приладить к полу, выпиливая прогнившие доски, был похож на скрежет зубов.

Жанетт, наконец, провалившаяся в беспокойный сон под утро, вздрагивала от каждого звука. Ее нервы, и без того истощенные, были на пределе. Когда Стефан с грохотом уронил тяжелую балку, которую пытался приподнять, она резко села на своем ложе. Ее лицо, бледное и осунувшееся, было искажено гневом и отчаянием.

— Хватит! — ее голос, обычно тихий, сорвался на крик, эхом отозвавшийся в голых стенах. — Вы не можете прекратить этот адский шум хотя бы на час? Или вы решили добить меня не только бедностью и холодом, но и лишением сна?

Стефан обернулся. Он стоял, опершись на топор, его лицо и руки были в пыли и паутине. В глазах горела усталость и накопленное за эти сутки раздражение.

— Извините, мадам, что мои попытки сделать так, чтобы мы здесь не умерли, мешают вашему отдыху, — его голос был ядовито вежлив. — Возможно, вы предпочтете просыпаться под мелодичный звук падающих на вас с потолка камней? Или под ледяной дождь, который хлещет прямо в лицо?

— Я предпочла бы просыпаться не здесь! — вскрикнула она, вскакивая. Слезы гнева и беспомощности блеснули у нее на глазах. — Я предпочла бы не быть здесь вообще! Из-за вас! Из-за вашей глупой, подлой выходки!

— А я предпочел бы не быть вынужденным жениться на женщине, которая смотрит на меня как на исчадие ада! — парировал он, тоже повышая голос. — Но, увы, мадам, мы оба получили не то, что хотели. Вы – тюрьму в виде мужа, а я – вечное напоминание о своей ошибке в виде жены! И пока вы стоите и дрожите от возмущения, я пытаюсь эту тюрьму хоть как-то обустроить!

— Ошибке? — она горько рассмеялась. — Вы называете разрушение моей жизни «ошибкой»? Это было преступление, месье! И теперь я отбываю наказание за ваше преступление!

— А я разве нет? — он шагнул к ней, и в его взгляде читалась такая же ярость и боль. — Я заперт здесь с вами! Я лишен всего: семьи, карьеры, будущего! Я искупаю свою вину каждый миг, глядя в ваши полные ненависти глаза! И знаете что? Возможно, это справедливо. Но я не собираюсь сдаваться и умирать. Если вам не нравится, как я это делаю, — он с силой ткнул пальцем в сторону двери, — лес там. Попробуйте сами найти дрова и починить крышу. Удачи.

Он развернулся, схватил топор и пилу, и вышел из комнаты, громко хлопнув той самой, только что снятой с петель дверью, которая едва не рассыпалась от этого.

Выйдя на холодный воздух, Стефан глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Их первая ссора. Она была уродливой и жестокой, и каждое слово, брошенное ими, было правдой. Он шел по направлению к лесу, растущему на склоне холма за замком. Топор тяжело болтался в его руке.

Лес встретил его мрачным, влажным молчанием. Он с силой вонзил топор в ствол сухостоя, и с каждым ударом в его голове звучали ее слова: «Преступление... Наказание...». Он валил деревья, обрубал сучья, и с каждым движением его ярость медленно сменялась тяжелым, гнетущим осознанием. Она была права. Он разрушил ее жизнь. И теперь его искупление заключалось не только в том, чтобы жениться на ней, а в том, чтобы день за днем, кирпичик за кирпичиком, строить для нее новую жизнь из руин, которые он же и создал. Даже если она будет ненавидеть его каждую секунду.

Он связал нарубленные бревна в тяжелую вязанку и поволок ее обратно к замку. Руки были в ссадинах, спина горела. Он смотрел на мрачные башни Ле-Бо, на его разбитые окна, и понимал: это не просто ремонт. Это была метафора. Ему предстояло заделать не только щели в стенах, но и щели в их сосуществовании. И на это, в отличие от ремонта, у него не было ни инструментов, ни знаний.

*****

Недели, прошедшие после их приезда, слились в однородную полосу изнурительного труда и холодного отчуждения. Стефану удалось кое-что сделать: он заделал самые крупные щели в их комнате смесью глины и соломы, нашел в полуразрушенной кузнице несколько ржавых гвоздей и сколотил подобие стола и две табуретки, которые постоянно норовили развалиться. Над камином он установил заслонку из старого медного таза, что позволило, наконец, разводить огонь без задымления всего помещения.

Но каждый шаг вперед сопровождался новыми ссорами, вспыхивавшими из-за мелочей, которые в иной жизни показались бы незначительными.

Жанетт, пытаясь помочь, взялась вымести сор из их комнаты. Она неловко задела метлой сложенные Стефаном в углу доски, и они с грохотом рухнули.
— Вы не можете быть аккуратнее? — сквозь зубы процедил он, с раздражением поправляя их. — Я целый день пилил эти чертовы доски!
— А вы не можете складывать свои вещи так, чтобы о них не спотыкаться? — парировала она, ее щеки залились румянцем обиды. — Или я должна читать ваши мысли, месье?

В другой раз Стефан, пытаясь починить протекающую крышу над лестницей, пролил на пол ведро с дождевой водой, которую Жанетт только что принесла из колодца.
— Идиот! — вырвалось у нее, прежде чем она успела подумать. — Я тащила это через весь двор!
— А я, по-вашему, развлекаюсь тут? — закричал он в ответ, сжимая мокрую тряпку. — Может, вы хотите, чтобы нам на головы падали балки? Или вы уже придумали, как объяснить вашим будущим детям, что их отец погиб под завалом собственной неумелости?

Фраза повисла в воздухе тяжелым, нелепым камнем. Они изумленно смотрели друг на друга, оба смущенные и раздраженные еще сильнее. Дети? Это казалось такой же далекой и невероятной перспективой, как полет на луну.

Но самая тяжелая ссора произошла, когда Стефан, пытаясь сэкономить, принес из леса сырых, смолистых веток для растопки. Дым был едким и вонючим, он въелся в одежду, в волосы, заставляя Жанетт задыхаться и кашлять.
— Вы что, не можете найти нормальных дров? — она выбежала из комнаты, глаза ее слезились. — Этим же невозможно дышать!
— Сухие дрова кончились! — рявкнул он, выгребая тлеющую смолистую массу из камина. — А денег на покупку угля у нас нет, мадам! Или вы не в курсе?
— Я в курсе, что из-за вас я задыхаюсь в этой дыре! — крикнула она ему в спину.

В тот вечер они не разговаривали. Стефан сидел у затухающего, наконец-то переставшего дымить очага, и в голове у него назойливо крутилась унизительная мысль. Попросить помощи у отца. У Огюста. Один унизительный визит, одно письмо… и, возможно, им прислали бы мешок угля, немного провизии, денег. Он сжал кулаки. Нет. Гордость, та самая, что привела его сюда, вставала непреодолимой стеной. Он не даст им удовольствия видеть его униженным, просящим. Он скорее будет есть кору с деревьев.

Наступил день, когда Стефан, пересчитав последние монеты, понял, что его скудное жалованье закончилось. Следующая выплата была неизвестно когда, а его отставка делала получение новых средств и вовсе призрачной перспективой.

Он молча положил на стол последний кусок черствого хлеба и несколько сморщенных яблок, припасенных Жанетт. Этого хватило бы на один скудный ужин на двоих.

Жанетт посмотрела на эту жалкую трапезу, потом на его мрачное лицо.
— Это все? — тихо спросила она.

Он лишь кивнул, не в силах поднять на нее глаза. Стыд жег его изнутри жарче любого огня. Он, офицер, мужчина, не мог обеспечить свою жену даже хлебом.

— Что мы будем делать? — в ее голосе не было упрека, только леденящий душу страх.

Стефан поднял голову. Он видел, как она похудела, как поблекла ее кожа. Она, некогда нежная аристократка, теперь была тенью, заточенной в каменном мешке с ним, своим палачом.

«Попросить помощи», — снова нашептала трусливая часть его разума.

Он посмотрел в окно, на мрачные, неприступные горы, окружавшие Ле-Бо. Нет. Он не может. Эта мысль была хуже голода. Унижение перед отцом и братом стало бы окончательной капитуляцией, признанием, что он ни на что не годен.

— Я пойду в лес, — хрипло сказал он, вставая. — Может, найду еще грибов. Или... попробую поймать что-нибудь в силки.

Он сказал это с видом человека, идущего на эшафот. Он был гусаром, а не охотником или собирателем. Но иного выхода не было. Гордость не могла накормить пустой желудок. Он взял старую веревку и вышел, оставив Жанетт одну в холодной комнате, с последним куском хлеба и нарастающим ужасом перед грядущим голодом. Впервые она смотрела на его спину не с ненавистью, а с щемящим чувством, похожим на жалость. Они оказались в одной лодке, и эта лодка давала течь.

*****

Охота была провальной. Стефан, привыкший к кавалерийской сабле, оказался беспомощен с самодельными силками. Кролики, будто насмехаясь, обходили его ловушки, а единственная птица, которую он подстрелил из старого пистолета, упала в густые заросли, и он так и не смог ее найти. Он вернулся в замок с пустыми руками, в промокшей насквозь одежде, с руками, исцарапанными колючками. В глазах стояла тупая ярость от собственного бессилия.

Жанетт встретила его молчаливым взглядом. Ужина не было. Они сидели у огня, потрескивающего последними сырыми ветками, и слушали, как воет в трубе ветер. Голод был уже не просто неприятным ощущением, а физической болью, сводящей желудок. Общая усталость висела на них тяжелым покрывалом, заглушая даже желание ссориться. Они были просто двумя изможденными существами в каменной ловушке.

Именно в этот момент со двора донесся стук колес и ржание лошадей. Стефан насторожился. Никто не знал об их существовании здесь. Он вышел на обвалившееся крыльцо, и у него похолодело внутри.

Перед замком, словно насмешка над его нищетой, стояла нарядная коляска с фамильным гербом де Равель. Из нее, смеясь, выходил Огюст. Рядом с ним была новая, блистающая молоденькая девушка в дорогом платье, с любопытством и брезгливостью оглядывавшая развалины.

— Братец! — весело крикнул Огюст, поправляя перчатки. — Какая живописная руина! Прямо как на гравюрах романтиков. Позволь представить – моя супруга, Сесиль. Дорогая, это тот самый Стефан, о котором я тебе рассказывал.

Сесиль кивнула с холодной вежливостью, ее взгляд скользнул по запыленному, осунувшемуся Стефану и ушел в сторону, к мрачным башням.

— Мы как раз возвращаемся с нашей свадьбы, — продолжал Огюст, с наслаждением растягивая слова. — Было пышно. Весь свет Монсераля. Жаль, тебя не было, но ты же сам выбрал... уединение.

Стефан стоял, вцепившись пальцами в косяк двери. Каждое слово брата било точно в цель, но он не подавал вида. Гордость была его последним щитом.

— Зачем ты приехал, Огюст? — тихо спросил он. — Чтобы лишний раз убедиться в моем падении?

— О нет! Я приехал как вестник! — Огюст сделал театральную паузу. — У меня для тебя новость. Отец, будучи человеком деятельным, озаботился твоей... гм... военной карьере. Вернее, ее отсутствием. Твое прошение об отставке отклонено. Вместо этого тебя переводят. В 47-й пехотный полк.

Стефан почувствовал, как почва уходит из-под ног. 47-й пехотный. Это было не имя, это был приговор. «Пушечное мясо», «просоленные шкуры» – так презрительно называли эти части в гусарах. Никакого престижа, никаких бальных мундиров. Только грязь окопов, тяжелый мушкет и высокая вероятность смерти в первой же стычке. Жалование – гроши.

— Поздравляю, — язвительно улыбнулся Огюст. — Теперь у тебя снова будет доход. Правда, скромный. Но для жизни здесь, я уверен, хватит. И есть шанс покрыть себя славой. Посмертно, разумеется.

Внутри Стефана все закипело. Он видел перед собой не брата, а воплощение всего того, что у него отняли: благополучие, статус, будущее. Рука сама сжалась в кулак. Он сделал шаг вперед.

И тут его взгляд упал на Жанетт. Она вышла из тени и стояла в дверях, бледная как полотно, с огромными глазами, в которых читался не страх за него, а ужас перед тем, что их и так жалкое существование рухнет окончательно. Он увидел ее всклокоченные волосы, ее поношенное платье, ее худые руки.

И ярость в нем угасла, сменившись леденящим, всепоглощающим стыдом. Драка? Перед своей изумленной женой? Перед этой нарядной куклой? Это лишь окончательно унизит его и Жанетт в их же глазах. Он не даст Огюсту такого удовольствия.

Стефан выпрямился. Он не разжал кулак, но его голос, когда он заговорил, был ровным и холодным, как сталь.

— Благодарю за новость, — сказал он, глядя прямо в глаза Огюсту. — Передай отцу, что я готов служить. На любой позиции. А теперь, прошу меня извинить. У нас дела.

Он повернулся к Жанетт, кивком показав ей зайти внутрь. Та, не веря своим ушам, медленно скрылась в полумраке прихожей.

Огюст стоял в полном недоумении. Он ждал взрыва, унизительных мольб, ярости. Он получил ледяное спокойствие и достоинство, которого никак не ожидал от сломленного брата. Его злорадная улыбка сползла с лица.

— Да... конечно, — пробормотал он. — Не буду мешать... вашим делам.

Он развернулся и, почти грубо подхватив под руку смущенную Сесиль, направился к коляске.

Стефан стоял на крыльце, пока экипаж не скрылся из виду. Затем он медленно вошел в замок и закрыл дверь. Он прислонился к ней спиной, закрыл глаза и глубоко, с трудом выдохнул. Драки не было. Но в этот день он проиграл куда больше, чем проиграл бы в любой драке. Он потерял последнюю надежду на хоть какое-то достойное существование. Теперь его ждала только грязь, кровь и жалкие гроши, которых едва ли хватит, чтобы не умереть с голоду его жене. И это было страшнее любого кулака Огюста.