Огонь между нами

Огонь между нами

Огонь плясал в массивном, грубо сложенном камине, отбрасывая причудливые тени на стены старой, пропахшей дымом комнаты. Он горел не столько ради тепла, сколько ради ритма, живого, пульсирующего биения в мертвой тишине, что окутала их. Каждый треск дров, казалось, был осколком прошлого, болезненно острым воспоминанием, всплывающим из глубин памяти Элрика. Каждая искра, взлетавшая к затянутому копотью дымоходу, была словом, которое он не сказал, чувством, что он спрятал так глубоко, что сам уже не мог до него дотянуться, даже если бы захотел.

Мелисандра сидела напротив, её силуэт вырисовывался на фоне мерцающего пламени. Слишком близко, чтобы забыть тонкий аромат её кожи, тепло её присутствия, сам факт её существования рядом с ним. Слишком далеко, чтобы протянуть руку, коснуться её, нарушить эту тонкую, почти осязаемую границу между ними. Элрик не спрашивал, зачем она пришла. Не потому что ему было неважно. Наоборот, он боялся ответа. Что, если она здесь только потому, что ей больше некуда идти, что её собственные пути зашли в тупик, и его убежище стало последним прибежищем? Или, что хуже — потому что она пришла к нему?

«Я давно не тот, кто был в песнях», — мысль эта была такой же старой, как и его всепоглощающая усталость. Он предал сталь, отказался от легенды, что когда-то нёс на своих плечах. Слишком много крови обагрило его руки, слишком мало смысла осталось в каждом его шаге. Теперь он просто жил. Дышал. Жалел. Жалел о каждом выборе, о каждой потере, о каждом дне, когда он был кем-то другим, кем-то, о ком слагали баллады. И Мелисандра, казалось, видела это, видела сквозь его броню из безразличия.

Она молчала. Он тоже. Но между ними была не тишина в её обычном понимании, а бездна. Глубокая, как память о несбывшемся, о том, что могло бы быть. Горькая, как невысказанная нежность, что просилась наружу, но была заперта на замок. Элрик чувствовал её боль. Не потому что она была очевидна, не потому что она плакала или жаловалась. А потому что эта боль была его. Только моложе, не такая выжженная и иссушенная, как его собственная. Она ещё не потеряла себя полностью, но уже начала ломаться, трескаться под давлением мира и собственной судьбы. И он, чёрт возьми, видел себя в ней. Того прежнего, проклятого одиночеством и предназначением. «Она думает, что я силён», — пронзила его горькая мысль, словно ледяной осколок. «А я едва держусь».

Она думала, что он смотрит в огонь, погруженный в свои мрачные размышления. Но Мелисандра смотрела на него — сквозь блики пламени, сквозь мерцающую завесу света, что искажала его черты, делая их ещё более загадочными. Смотрела украдкой, будто чужая, будто не имела права на этот пристальный взгляд. Хотя внутри всё пульсировало, как у той, кто отчаянно хочет остаться, кто нашёл здесь нечто, чего не находил нигде больше. Она не знала, зачем пришла. Просто… ноги сами привели её по извилистым тропам судьбы. Сердце не спрашивало разрешений, оно услышало тишину его пристанища, тишину, в которой не было осуждения, и потянуло к ней. К тишине, в которой можно было спрятаться от ожиданий мира, от бремени её собственного дара. К человеку, рядом с которым она не обязана была быть святой, не обязана была нести бремя своей миссии, своей силы.

Он был опасен. Но не для неё. Для себя. Он сдерживал бурю, что клокотала внутри, что рвалась наружу, даже когда она просилась освободиться. И это — эта скрытая, мощная сила, эта постоянная борьба — делала его красивым. Опасно красивым, словно древнее проклятие, от которого невозможно отвести взгляд. Она хотела прикоснуться. Хоть бы кончиками пальцев — к его щеке, грубоватой и покрытой щетиной. К его плечу, что казалось таким надёжным, способным выдержать любой груз. К шраму, которого она не знала, но чувствовала его историю, его боль. Но боялась, что тогда всё разрушится. Что он поймёт. Что она — не жрица, не посланница судьбы, не неистовая сила, способная изменить мир. А просто девочка, сгоревшая изнутри под тяжестью своих даров, своих видений, своей одинокой ноши.

Он — тот, кто мог бы обнять. Тот, кто, казалось, понимал её без слов, видел её насквозь, видел её истинную, уязвимую сущность. Но он не обнимал. И, чёрт, как же она была благодарна за это. Потому что она не хотела быть спасённой. Она не искала спасения от своих демонов или от мира. Она хотела быть увиденной. Увиденной со всеми её трещинами, со всеми её сомнениями, со всей её хрупкой человечностью, без масок и притворства.

Огонь трещал, выбрасывая в воздух крошечные угольки, что мгновенно гасли в темноте. В нём не было смысла, не было пророчества, не было великих ответов на их вопросы. Только отражения. Только тени, танцующие на стенах, повторяющие контуры их тел, их скрытые движения, их невысказанные желания. Они сидели рядом — не касаясь. Их плечи почти соприкасались, создавая невидимую, но ощутимую связь. Их дыхание почти в унисон, как тихая мелодия двух израненных душ. И этого было достаточно.

Потому что в эту ночь — молчание оказалось важнее любых слов, способное передать больше, чем тысяча признаний. Расстояние между ними было теплее любых прикосновений, позволяя каждому сохранить свою целостность, свою тайну, свою боль. И эта невозможная близость между уставшим магом, отказавшимся от своего пути, и уязвимой жрицей, ищущей свой, — стала чудом. Хрупким. Молчаливым. Настоящим. Чудом, которое могло растаять с первыми лучами рассвета, но сейчас оно существовало, оберегаемое пламенем и их собственными сердцами, бьющимися в такт...