Огонь, соединяющий звезды

Сердце билось в чужой ладони — живое, вырванное из груди, пылающее золотым огнём.

Эйден не мог оторвать взгляд. С каждым ударом свет разгорался всё ярче и ярче, тонкие нити жизненной силы тянулись от тела к пальцам призрака, впитываясь в чёрную ткань балахона.

Незнакомец был ещё жив, прижатый к дереву с широко раскрытыми глазами, от ужаса — тело покрывалось инеем. Перед ним — чёрный силуэт, из-под капюшона смотрел хищный, голодный взгляд, тьма хотела его — древняя, ненасытная.

Призрак сжал сердце с диким наслаждением.

Золотой свет хлынул сквозь пальцы и впитался в балахон с жадным шипением. Тело рассыпалось в пыль, оставив только одежду под деревом.

Что это было?

Надо бежать!

Капюшон медленно повернулся в его сторону. Пустота внутри балахона словно вытягивала его взгляд. Что-то в нём откликнулось — тёмное, пугающее. Волна ледяного холода накрыла его, до самых костей.

— Беги, — прошептал он себе. — Беги!

Эйден сорвался с места и побежал. Лес был тёмным, слишком тёмным — ветви хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, туман клубился вокруг. Холод преследовал по пятам, обжигая лёгкие с каждым вдохом. Деревья вокруг покрылись инеем — тонким, хрупким, расползающимся на глазах.

Парень, как я — и теперь пыль.

Позади раздался треск — близко, слишком близко.

Эйден рванул влево и увидел силуэт — чёрная тень между деревьев, метнулся вправо — та же тень.

Как?! Он же был слева!

Тишина повисла вокруг — долгая, давящая, неправильная, и Эйден прижался спиной к промёрзшей коре. Только его сердце — громкое, предательское — колотилось так оглушительно, будто его слышит весь лес.

Холод не отступал, полз по коже невидимыми пальцами. Он стиснул зубы и попытался выровнять дыхание, но каждый вдох обжигал лёгкие леденящим воздухом, пропитанным чем-то чужим, потусторонним.

Где-то справа хрустнула ветка. Нет, слева — звук перемещался. Тварь играла с ним, скользя между деревьями, словно тень без источника света, и с каждым мгновением кольцо сужалось.

Эйден схватился за рукоять меча. Дерево привычно легло в ладонь — но пальцы не слушались, онемевшие, чужие. Бесполезно. Меч не двигался, пальцы разжались сами — он не мог удержать даже собственное оружие. Стало тихо — слишком тихо, лес затаил дыхание.

Эйден выглянул из-за дерева, прислушиваясь в темноте — ни движения, ни тени. Выдохнул с облегчением — может, пронесло?

— Нашёл... тебя...

Шёпот раздался прямо за спиной, ледяное дыхание коснулось шеи, голос казался знакомым, словно его собственное эхо, искажённое в пустоте.

Эйден обернулся — призрак в шаге от него, тьма из-под капюшона смотрела на него, и запах озона ударил в ноздри.

Хотел закричать — голос застрял в горле, хотел достать меч — руки онемели.

Чёрная рука медленно потянулась к нему — пальцы длинные, бледные, с синевой мертвеца.

— Отдай... мне... своё сердце... Свою душу...

Пальцы коснулись груди, и холод прожёг кожу, иней мгновенно пополз по телу — к шее, к лицу. Он замерзал изнутри — кровь густела, мысли становились медленными и тягучими. Во рту появился привкус железа — холодный, мёртвый.

Рука погрузилась глубже, продавила ткань, потянулась к сердцу.

Помогите!

Эйден рванулся изо всех сил, но бесполезно — призрак держал крепко.

И тут щёлкнуло в голове — вспышка, ослепительная и жестокая, как удар молнии.

Парень у дерева. Тёмные волосы. Моя рубашка. Это был я.

Нет, не может быть.

Эйден моргнул — и снова: он сам у дерева. Опять. Призрак вонзает руку в его грудь и вырывает сердце, золотое и пылающее.

Я умираю — сейчас, и это повторяется снова и снова!

Призрак засмеялся — низкий, хриплый звук, царапающий нервы.

— Ты думал, это всё? Нет. Это будет повторяться снова и снова... бесконечно. Пока ты не станешь моим, пока ты не станешь тьмой.

Этот смех... он знает меня — откуда?

— Твоё сердце уже наполовину моё, — прошептал призрак, и рука сжалась в груди Эйдена, холод проник прямо в душу.

— Нет, нет, нет!

Тело дёрнулось в последней судороге — и тут вспыхнул свет.

Яркий, ослепительный, он прорезал небо и озарил всё вокруг — Эйден зажмурился, но сияние проникало сквозь веки, тёплое, живое, звёздно-синее.

Свет заговорил музыкой — и сердце Эйдена откликнулось.

Чёрный балахон вскинул голову к небу.

— Ты... — прошипел он в небо, — не смей...

— Отпусти его, ты забыл своё место, — ответил свет.

— Он мой! — сжал Эйдена крепче, — он сам позвал меня!

Свет стал ярче. Ответа не было — только безмолвное, неумолимое сияние.

— Я вернусь... — прошипел призрак, — я всегда возвращаюсь...

Что-то упало с неба и ударило в землю рядом с ним, туман испарился, холод отступил, и призрак исчез, словно растворился в воздухе.

Эйден открыл глаза — не сразу, щурясь от яркого свечения.

Из света появился силуэт женщины — высокой и стройной. Волосы струились серебристыми волнами, переливаясь изнутри жемчугом. Платье из серебристо-голубой дымки не касалось земли — она парила, оставляя за собой искрящийся след звёздной пыли, таявший в воздухе, как утренний туман.

В волосах блеснула заколка — четыре луча расходились от центра, камень мерцал как далёкая звезда.

Тепло прошло сквозь Эйдена — не снаружи, а изнутри, от самого сердца, душа словно узнала её — но откуда?

Я знаю её?

Лица он не видел — только силуэт в сиянии, но рядом с ней всё затихло, дыхание выровнялось. Как в детстве — просыпаешься от кошмара, а рядом кто-то родной.

Женщина шагнула ближе, и от неё повеяло чем-то тёплым, цветочным — запахом, который он не мог вспомнить, но который казался самым родным на свете.

Она протянула руку и коснулась его груди — там, где только что был лёд, где призрак пытался вырвать сердце. Боль ушла.

Тепло разлилось по телу — изнутри к плечам, вниз по спине, до самых кончиков пальцев, заполняя каждую клеточку светом, возвращая жизнь. Мягкое, живое, как первое весеннее солнце после долгой зимы.

Эйден выдохнул — глубоко, свободно, впервые за весь кошмар. Дышалось так легко, словно лёд внутри растаял до последней капли.

Женщина наклонилась к нему, и её голос прозвучал тихо и нежно, как колыбельная:

— Не бойся... Я защищу тебя...

Эйден хотел спросить — кто вы, откуда я вас знаю — но слова не шли, она казалась такой знакомой, такой родной.

Он не видел её улыбки, но откуда-то знал — она улыбается.

— Твоё сердце — это ты сам. Тьма будет звать тебя. Не поддавайся ей. Помни, кем ты хочешь стать.

Женщина начала растворяться, тихо превращаясь в свет, в звёздную пыль. Что-то внутри Эйдена сжалось от боли — он не хотел её отпускать, не хотел терять это тепло.

— Подождите...

Он протянул руку, но пальцы прошли сквозь пустоту.

— Помни... я всегда рядом...

Голос становился тише и дальше, пока не растаял совсем. Её не стало.

Остался только свет — мягкий, тёплый, пульсирующий в груди, как память.

Кто она?

Ответа не было — только ощущение, что он знает её.

Лес начал исчезать, становился нереальным, размытым. И её голос прозвучал эхом, издалека:

«Я всегда рядом...»

***

Эйден открыл глаза.

Солнечный луч бил прямо в лицо — яркий, настоящий.

Несколько мгновений он не понимал, где находится. Потолок деревянный, с трещиной в углу — его комната, его кровать.

Сон?

Он лежал неподвижно, боясь потерять это ощущение — отголосок света, пульсирующий внутри. Настоящий.

Эйден коснулся груди. Сердце билось ровно, спокойно, и каждый удар разносил по телу тепло — словно в нём остался тот свет.

Он закрыл глаза — и эхо сна донесло её голос, далёкий и тихий:

«Помни...»

Кошмары снились с детства — с тех пор, как старик подобрал его в лесу. Хватит. Он не позволит сну диктовать, каким будет день.

Луч скользнул по лицу и заставил зажмуриться, он посмотрел в окно — солнце стояло высоко, слишком высоко.

— Чёрт!

Эйден вскочил с кровати, схватил рубашку и натянул на ходу, глотнув воды из кувшина на бегу.

Опять опоздал!

Эйден бежал, не разбирая дороги — колокол ратуши пробил девятый час, и каждый удар отдавался в груди виной, потому что он опаздывал снова. Ещё одно опоздание, и командир Дан выгонит его из стражи — единственное, что у него есть.

Быстрее, быстрее — ещё можно успеть!

Из переулка выкатилась телега с товарами — старик едва успел отдёрнуть руки. Эйден перемахнул через неё одним прыжком, на лету зацепив взглядом девушку, выходящую из того же проулка. Пучки трав разлетелись по мостовой, несколько упали на телегу, и воздух наполнился горьковато-сладким ароматом — мята, ромашка, что-то ещё, чему он не знал названия.

— Куда прёшь, идиот! — рявкнул старик.

— Молодёжь! — Он сплюнул и погрозил кулаком вслед.

Простите! — слово застряло в зубах, потому что девушка шагнула из тени арки.

И мир замер.

Сердце споткнулось — в груди разлилась странная, сладкая боль.

Она стояла в потоке солнечного света, льющегося между крышами. Золотисто-русые волосы волнами струились до талии, ловя каждый луч, превращая его в живое сияние — будто тысяча огоньков зажглась разом. Свет облил её целиком, вместе с рассыпающимися пучками трав, и сам день обнимал её, не желая отпускать. Девушка посмотрела на него — прямо, в упор, не отводя.

Красивая... невозможно красивая.

Мир вокруг померк — всё стихло, осталась только она, и дыхание перехватило. Она чуть склонила голову, мягкие пряди скользнули по плечу — и улыбка, сменившая удивление, ударила Эйдена сильнее, чем кулак.

Притяжение.

Её взгляд задержался на нём — он хотел в это верить, отчаянно, до боли в рёбрах.

Эти глаза... я мог бы утонуть в них.

Что со мной происходит?

Он повернул голову сильнее, чтобы запечатлеть в памяти её лицо — и не заметил прилавка.

Удар пришёлся в бедро, и Эйден рухнул на мешки с приправами, подняв облако жёлтой пыли — специи взорвались фонтаном, на волосы, на лицо, в нос, везде, и ещё кружились в воздухе, оседая на всё вокруг.

Чих — оглушительный, на всю улицу, так что голуби сорвались с крыши.

И тогда она рассмеялась — звонко, заразительно, эхо запрыгало между стенами домов. Запрокинула голову, золотистые волосы рассыпались по спине — смех чистый, искренний, без тени издёвки.

Он пропал — целиком, безнадёжно, с первого взгляда.

Жар вспыхнул в щеках, разлился от скул к ушам, спустился по шее до ключиц.

Я идиот. Полный, законченный идиот. Стражник — лежит в специях, как мешок с мукой.

— Что лежишь, дурачок?

Охапка трав прилетела ему по голове — старуха с прилавка нависла грозовой тучей. Но он не замечал её — взгляд искал только ту единственную, что собирала разбросанные пучки трав, и всё остальное перестало существовать. Красавица подняла глаза, встретилась с его взглядом — и одними губами, беззвучно, сказала что-то.

Что она прошептала?

Сердце сбилось с ритма ещё сильнее.

Эйден поднялся и провёл рукой по лицу — только размазал специи по щекам. Девушка не сдержала смешка и закусила губу, пряча улыбку, но глаза её ярко сияли — светло-голубые, где плясали золотые блики, отражая его растерянный взгляд.

Теперь я выгляжу ещё смешнее — великолепно, Эйден! Просто великолепно!

Она была так близко — её аромат окутал его: свежий, травяной, с нотой полевых цветов. Запах проникал глубже специй, и что-то внутри отзывалось на него — тепло, томительно.

Она шагнула к нему — но старуха втиснулась между ними, загородив спиной.

Нет — только не сейчас!

— Как расплачиваться будем? — Старуха тыкала пальцем в рассыпанные приправы, и голос её скрежетал, как ржавые петли.

Да отвяжись ты, не видишь, что тут происходит?

Эйден полез в карманы, достал несколько монет и отдал не глядя.

— Мало! Покрыть ущерб, всё до последней крупинки!

Это все деньги — ровно на два дня, но девушка стояла за спиной, и он отдал бы в десять раз больше. Кошелёк опустел до дна — лишь бы освободиться, подойти к ней, помочь собрать травы, услышать голос.

— Бегают тут, — проворчала старуха, пересчитывая.

Эйден чихнул снова — громко, некрасиво — и вытер лицо рукавом. Повернулся, уже представляя, как подойдёт к ней и заговорит. Переулок был пуст — только несколько стеблей лежали на камнях, там, где она стояла всего мгновение назад. Солнечный луч ещё цеплялся за мостовую, медленно угасая, будто и ему не хотелось её отпускать.

Исчезла...

Шум улицы вернулся — крики торговцев, грохот телег, — но всё звучало приглушённо, словно он оставался в том моменте, когда она ещё была здесь. Грудь стиснуло — тоскливо, болезненно, неожиданно остро. Он видел её меньше минуты и так и не заговорил, голос её остался загадкой — только смех.

Даже имени не узнал — какой же я идиот.

Эйден поднял веточку, оставшуюся на мостовой — листья мягкие, тёплые, будто она только что держала их в руках. Сжал в кулаке и спрятал в карман — сам не понимая зачем.

Стряхнул остатки специй и рванул к управлению. Дан убьёт за опоздание, но бежал уже иначе — медленнее, оглядываясь на каждом переулке. Сильнее всего не отпускал беззвучный шёпот — она действительно что-то сказала, или мне показалось?

Я найду её. Обязательно найду.

Рука в кармане стиснула веточку мяты — до боли в пальцах.

Чего бы это ни стоило!