Огонь в очаге.

🔥 Серия «Огонь в очаге»

Эпизод 1: «Имя — не бирка на куртке»

— Бабушка, ну зачем мне такое имя? — вздохнула Внучка, ковыряя палочкой в пепле. — Светлана… звучит как из старого фильма. Все теперь Алисы да Миланы.

Бабушка фыркнула, не отрываясь от вязания:

— Алиса? Это что ещё за зверь такой? В моё время Алисами собак кликали. А Миланы — так те хоть от слова миловать… хоть душа есть.

— Ну вот! Я — как музейный экспонат. Кто вообще придумал «Светлану»?

— Поэт, — хмыкнула бабка. — Жуковский. Хороший был человек, но в детях не разбирался. Придумал имя — красиво звучит, а смысла-то нет. Просто светлая. Как будто бы этого достаточно.

— А чего ещё надо?

— Чтоб нести этот свет, дурёха! — Бабушка ткнула спицей в её сторону. — Ты думала, тебе дали имя, чтобы в школе звали? Нет. Дали, чтобы род не позорила.

Внучка замолчала. За окном зашуршал ветер в берёзах.

— А как же раньше выбирали? По святцам?

— По святцам — это попы придумали. А до них — по нужде. Роду нужен был свет — рождалась Светослава. Нужна была радость — Рада. Нужен был мир — Велемир. Имя — это не подарок. Это заказ.

— Заказ?

— Ага. Как в столярной. «Сделай стол». Только ты — не стол, а огонь в очаге. И если ты вместо огня — пепел, то имя твоё становится цепью, а не крыльями.

Внучка задумалась.

— А меня как звали по-настоящему?

Бабушка хитро прищурилась.

— До семи лет — Кривулька.

— Что?!

— Ну а что? Уродливое прозвище — от сглаза. Пусть нечисть подумает: «Фу, какая кривая, не трону». А настоящее имя — только дома, шёпотом. Чтобы никто не украл.

— И какое оно было?

— Не скажу. Потому что ты его ещё не заслужила.

Внучка надулась.

— А тебя как звали?

— Меня? — Бабушка расхохоталась. — Злюка. Потому что в роддоме (ну, в избе) укусила повитуху за палец. Сказала: «Эта не просто плакать будет — эта весь род перевернёт».

— И перевернула?

— Ещё как. Но честно. — Бабушка потянулась к печке, подбросила щепку. — Имя — это не то, что тебе дали. Это то, что ты доказала. Так что не ной, что Светлана — старомодно. Лучше подумай: а светишь ли ты?

Внучка посмотрела на огонь. Потом тихо сказала:

— А если я хочу, чтобы мою дочку звали Светослава?

Бабушка усмехнулась.

— Тогда сначала стани светом. А потом — называй.

Хочешь, напишу следующий эпизод — про тяжкую кривду? Там будет история про девушку, которая продала любовь за золотые серёжки… и почему её дом потом тридцать лет стоял холодным, даже в жару.

Эпизод 2: «Сказ про Ленку, что продала любовь»

— Баба, а как стать светом? — спросила Внучка, укутавшись в шаль. За окном накрапывал дождь, а в печке потрескивало яблоко, завёрнутое в фольгу.

Бабушка отхлебнула из кружки, помолчала.

— Светом? Ну вот тебе сказ. Не сказка — сказ. Потому что было.

Жила-была девка, Ленка. Умная, красивая, глаза — как у лани. Только сердце — в долгий ящик. Говорила: «Любовь — это когда платят». Не прямо, конечно. А так: «Ты мне — я тебе. Ты не даёшь — я не твоя».

А потом нашла парня. Хороший был. Работящий. Цветы приносил, не потому что надо, а потому что видел — ей радость. А она всё считала: «Дал — значит, должен. Не дал — значит, не любит».

Прошло время. Он женился на другой. А Ленка… Ленка стала «самостоятельной». Квартира, машина, кофе в дорогих местах. И мужчины — как такси: вызвала, заплатила, отпустила.

Потом забеременела. От кого — сама не знала. Или не хотела знать. Решила: «Не время. Не тот. Не хочу». Пошла — и всё.

А через год снова. И снова — нет.

И так трижды.

На четвёртый раз — не смогла. Не тело, а душа закричала. Но уже поздно. Дом её стал… холодным. Не от батарей — от самого внутри. Кошка ушла. Цветы засохли. Даже соседский кот перестал царапать её дверь.

Она ходила по квартире, как по чужой. И всё думала: «Почему мне так пусто? Ведь я никому не должна!»

А бабка её (да-да, у неё тоже была бабка) однажды сказала:

«Ты не продала любовь. Ты продала род.

Любовь — не товар. Это мост.

А ты его разрушила — и теперь сама в пропасти».

Ленка плакала неделю. Потом пошла к роднику, принесла воды, вымыла полы. Поставила свечу за тех, кого не родила. Не ради спасения — просто… чтобы сказать: «Простите. Я не знала».

И только тогда в доме стало тепло.

— Вот и весь сказ, — закончила бабушка.

Внучка молчала.

— А она… исцелилась?

— Нет. Исцеления не бывает. Бывает правда. Она перестала врать себе — и душа начала дышать. Медленно. Больно. Но дышать.

— А дети у неё потом были?

— Один. Девочка. Здоровая. Только ночью часто просыпалась и плакала — будто за кого-то другого.

— И что бабка ей сказала?

— «Пусть плачет. Это не её слёзы. Это — память».

Внучка задумалась.

— А если я… вдруг…

— Если вдруг — не делай, как Ленка. Не считай любовь деньгами. Не думай, что свобода — это когда ты никому не нужна. Свобода — это когда ты сама себе веришь.

— А как понять, что веришь?

— Когда можешь сказать: «Я — свет. Не потому что красивая. А потому что не боюсь быть правдой».

Внучка улыбнулась.

— Баба… а ты Ленку ту знала?

Бабушка подбросила щепку в огонь.

— Звала меня тогда… Злюкой.

Эпизод 3: «Сказ про три брата и один топор»

— Баба, а правда, что если в роду ссоры — дети больные рождаются? — спросила Внучка, грея руки у печки.

Бабушка фыркнула:

— Не больные. Пустые. Тело — целое, а душа — как чайник без воды. Звенит, а греть нечем.

— Отчего так?

— Ну вот тебе сказ. Не сказка — сказ. Потому что было.

Жили-были три брата. Отец умер, оставил дом, землю да топор — старый, но крепкий. Мать сказала:

«Делите по-честному. Кто больше трудился — тому и больше. Но чтобы род не порвался».

А братья… Братья стали считать.

Старший: «Я крышу чинил — мне дом!»

Средний: «Я поле пахал — мне землю!»

Младший: «А я отцу в болезни воду носил — мне хоть топор!»

Но никто никому не уступил. Начали судиться. Потом — ругаться. Потом — проклинать.

Старший сказал: «Пусть у тебя дети будут, как сорняк — растут, да плодов нет!»

Средний: «Пусть жена твоя тебя бросит, как старую тряпку!»

Младший молчал. Но в сердце своём подумал: «Лучше бы вы сдохли».

И знаешь, что случилось?

Через год у старшего жена ушла. У среднего сын родился глухонемой. У младшего — начал пить. Сначала по праздникам, потом — по будням. А потом — каждый день, лишь бы не слышать голоса в голове.

Дом развалился. Земля заросла. Топор заржавел.

А через поколение — те же самые сны: падение, топь, старик, который молчит. Те же разводы. Те же дети, которые «не приживаются». Те же глаза — пустые, как колодец без воды.

— И что? — прошептала Внучка. — Так и жили?

— Нет. Одна девка — правнучка младшего — однажды проснулась ночью. Услышала, как бабка во сне плачет. Пошла к ней. Та говорит:

«Они друг друга прокляли… а мы теперь расплачиваемся».

Девка подумала. Пошла в сарай, нашла тот самый топор — весь в ржавчине. Вычистила. Принесла к берёзе на краю поля. Закопала. И сказала:

«Простите. Мы не знали, что слова — это семена.

Одни сажают хлеб. Другие — полынь.

Мы сажали полынь.

Больше не будем».

Потом собрала всех, кто остался в роду — даже тех, с кем не общались двадцать лет. Поставила на стол хлеб, соль, квас. И сказала:

«Не прошу прощения за них.

Прошу за нас.

Чтобы мы перестали быть их эхом».

И знаешь что?

На следующий год у неё родился сын. Здоровый. Только ночью иногда улыбался во сне — будто кто-то наконец-то перестал плакать.

— Вот и весь сказ, — сказала бабушка.

Внучка молчала.

— А если в нашем роду тоже… были ссоры?

— Были. Ещё какие. Но ты — первая, кто спросил: «А можно ли вылечить?»

А значит — уже началось исцеление.

— А как лечить?

— Тремя делами:

Перестать повторять то, что говорили до тебя.

Сказать правду — даже если страшно.

Сделать добро — даже если не вернётся.

Остальное — время залечит.

— А если они не простят?

— Кто? Мёртвые? Они давно простили. Это живые не могут.

Внучка вздохнула.

— Баба… а топор тот… он до сих пор там?

— Нет. Через год выкопала. Положила в сундук. Теперь, когда кто в роду начинает злиться — достаю и говорю:

«Хочешь снова зарыть?»

Обычно хватает.

Эпизод 4: «Сказ про записную книжку и имя, написанное карандашом»

— Баба, а если я вообще не знаю, кто мои прабабушки? — спросила Внучка, ковыряя палочкой в золе. — Ни имён, ни лиц, ни сказок… Только фамилия в паспорте. Это значит — род оборвался?

Бабушка оторвалась от вязания, посмотрела на неё долгим взглядом.

— Оборвался? Нет. Просто забыт. А забытый — не мёртвый. Он ждёт, пока кто-то скажет: «Я помню».

— Но я же ничего не помню!

— Тогда слушай сказ. Не сказку — сказ. Потому что было.

Жила-была девка, Маша. Как ты — умная, с огнём в глазах. Только в роду её всё молчали. Бабка умерла рано. Дед — в войну. Отец говорил: «Не до предков — выжить бы». Мать — «Зачем это знать?»

Маша росла, как дерево без корней: красивая, но шаткая. Всё ей казалось — она ниоткудышняя. Ни радости настоящей, ни покоя. Даже в любви — будто гостья.

Однажды, разбирая чердак, нашла старую записную книжку. В ней — рецепты, цены на хлеб, даты посева… И в самом конце — три строчки карандашом:

«Анна, 1892–1942. Умерла от горя. Не плакала — молчала.

Её дочь — Марфа.

Марфа — моя мать».

Больше ничего. Ни фото. Ни сказок. Только имя. И слово «горе».

Маша сидела и плакала. Не потому что узнала много. А потому что впервые услышала голос.

На следующий день пошла к роднику. Набрала воды. Вымыла полы. Поставила свечу. И сказала:

«Анна… я не знаю, что с тобой случилось.

Но я здесь.

И я — твоя».

И знаешь что?

В ту ночь ей приснилась старуха в платке. Не говорила. Просто стояла у печки и греет руки. А потом кивнула — и исчезла.

С тех пор Маша каждый год в день смерти (она его выбрала сама — 22 июня, начало войны) ставит свечу. Говорит вслух: «Анна. Марфа. Я помню».

И в доме стало… тепло. Не от печки. От самого внутри.

Дети её теперь спрашивают: «Бабушка Анна — добрая?»

А она говорит: «Да. Она молчала, чтобы мы могли говорить».

— Вот и весь сказ, — закончила бабушка.

Внучка молчала.

— А если у меня нет даже записной книжки?

— Тогда начни свою. Напиши: «Меня зовут… Я помню…»

Даже если помнишь только своё имя — этого достаточно.

Потому что память начинается с одного слова.

— А если ошибусь в датах?

— Предки не судьи. Они — корни. Им не важны даты. Им важно — ты ли это?

— А если они не ответят?

— Ответят. Не голосом. А покоем.

Когда перестанешь чувствовать себя чужой — знай: они услышали.

Внучка задумалась.

— Баба… а тебя как звали в записной книжке?

Бабушка усмехнулась.

— «Злюка. Родилась — укусила повитуху. Жива до сих пор. Спасибо, что не бросили».

— И всё?

— И всё. Но этого хватило, чтобы род не оборвался.

Эпизод 5: «Сказ про слово, что режет, и слово, что лечит»

— Баба, а правда, что если кто-то злится на тебя в интернете — это как порча? — спросила Внучка, откладывая телефон.

Бабушка даже не подняла глаз от вязания:

— Интернет или базар — разницы нет. Злоба — она везде одна. Только раньше кричали за забором, а теперь — в экран. А суть та же: слово, брошенное с ненавистью, — как нож в спину.

— И что делать?

— Слушай сказ. Не сказку — сказ. Потому что было.

Жила-была девка, Катя. Красивая, умная, дом построила, детей растила. Но соседка — та всё ей завидовала. Говорила: «Ой, у неё муж хороший… а у меня — пьяница. У неё дети здоровые… а мои — больные. Небось, колдует!»

И стала шептать:

«Пусть её счастье треснет, как лёд.

Пусть муж отвернётся, дети заболеют,

Дом сгниёт, как гриб в подвале».

А потом — другим:

«Видели, как она ходит? Гордая! Небось, считает себя лучше нас».

И знаешь что?

Через месяц у Кати муж начал пить. Дочь слегла с невесть какой болезнью. В доме стало холодно — даже у печки.

Катя плакала: «За что? Я никому зла не делала!»

Пошла к старой бабке — той, что знала заговоры. Та спросила:

— А ты сама кому зла желала?

— Никому!

— А про соседку что думала?

— Думала… чтобы ей пусто было.

Бабка вздохнула:

— Вот и ответ. Вы друг друга словом связали. Теперь обе в яме.

— Так что делать?

— Развязываться. Тремя делами:

Перестать думать зло — даже «про себя».

Проговорить вслух: «Я отпускаю тебя. Живи, как умеешь».

Заговор прочитать — не против неё, а за себя.

И научила Катю такому заговору (как в старину читали):

«Слово лихое, язык змеиный —

Не ко мне, а в чисто поле,

Где ветер его развеет,

Дождь смочит, солнце иссушит,

А земля поглотит.

Ключ, замок, язык. Аминь».

Но! — предупредила бабка. — Читать надо на рассвете, глядя в землю. И никому не рассказывать. Потому что заговор — не сплетня. Это труд.

Катя так и сделала. Три дня подряд. На четвёртый — муж перестал пить. Дочь встала. В доме стало тепло.

А соседка? Та через год уехала — сама не выдержала своей злобы.

— Вот и весь сказ, — сказала бабушка.

Внучка задумалась.

— А если я сама кому-то зла пожелала?

— Тогда скажи: «Прости. Я ошиблась» — даже если мысленно.

И начни говорить правду — не про других, а про себя.

Потому что заговор работает только тогда, когда душа чиста.

— А если не верю в заговоры?

— Не верь. Но перестань метать слово, как камень.

Потому что камень может вернуться — и ударит тебя же.

Внучка улыбнулась.

— Баба… а ты кому-нибудь зла желала?

Бабушка хмыкнула:

— Желала. А потом три года молчала. Пока не сказала: «Хватит. Я устала быть злой».

С тех пор — только правда. Даже если горькая.

— И помогло?

— Ещё как. Теперь даже кошки ко мне идут. А они — злобу чуют за версту.

Эпизод 6: «Сказ про первое слово над колыбелью»

— Баба, а правда, что если сразу после родов сказать ребёнку что-то плохое — он так и вырастет? — спросила Внучка, глядя на огонь.

Бабушка отложила спицы:

— Не «вырастет». Он поверит, что это правда. А душа — как глина. Что в неё вдавишь в начале — тем и останется.

— И что говорили?

— Слушай сказ. Не сказку — сказ. Потому что было.

Раньше, когда рожала женщина, в избу никого не пускали — только повитуху да бабку. Даже мужа — за порог. Потому что первые слова над младенцем — как семя в землю.

Как только ребёнок кричал — бабка брала его, обмывала водой с травами, заворачивала в чистую рубаху (не новую — а ту, что носил дед, чтобы род помнил), и шептала:

«Добро пожаловать, дитя рода нашего.

Ты — не чужой. Ты — наш.

Пусть ноги твои знают землю,

Руки — труд,

Глаза — правду,

Сердце — любовь.

А имя твоё — будет щитом, пока ты в нём живёшь».

И только потом — имя. Но не сразу. Ждали три дня. Смотрели:

 — Как спит?

 — Как плачет?

 — Как смотрит на огонь?

Если спокойный — могли дать имя Мир, Тихон.

Если сильный — Ярослав, Велеслав.

Если смотрел на огонь — Светозар, Огнева.

А если плакал без причины — молчали. Ждали знака. Потому что имя — не ярлык. Это обет.

И вот однажды девка, Настя, родила сына. Муж сразу сказал: «Пусть будет Виктор! Чтобы всех побеждал!»

Бабка нахмурилась:

— А если он не воин, а певец?

— Ну и что? Пусть побеждает голосом!

Но ребёнок рос… тревожным. Боялся шума. Плакал, когда кричали. А отец всё твердил: «Ты — Виктор! Ты должен быть первым!»

Мальчик замкнулся. В школе — молчал. Дома — прятался. В двадцать лет уехал — и больше не вернулся.

Бабка потом сказала:

«Вы дали ему имя-цепь, а не имя-крылья.

Он не знал, кто он.

Потому что вы не спросили — вы приказали».

— Вот и весь сказ, — закончила бабушка.

Внучка молчала.

— А если я забеременею… что скажу?

— Скажи сначала: «Ты — желанный».

Потом — посмотри, кто пришёл.

Не какой пол, не какая внешность.

А какая душа.

Имя дай не по моде, не по святцам, не по красивости —

а по тому, что роду нужно.

— А если ошибусь?

— Тогда скажи: «Прости. Я учусь».

Душа простит. Она ведь пришла не за идеальным именем.

Она пришла — за любовью.

Внучка улыбнулась.

— Баба… а тебя как назвали в первый день?

— «Злюка», — хмыкнула бабушка. — Но бабка моя добавила: «…но добрая внутри».

И знаешь? Я старалась оправдать второе, а не первое.

— Получилось?

— Ещё как. Особенно когда кошки ко мне идут.

Эпизод 7: «Сказ про душу, что выбирает род»

— Баба, а зачем вообще душа приходит в этот мир? — спросила Внучка, укутавшись в шаль. За окном метель хлестала по стёклам, а в печке потрескивало яблоко.

Бабушка отхлебнула из кружки:

— Ты думаешь, она «попадает»? Нет. Она выбирает. Только не как в магазине — «этот род или тот». А так: «Кто готов меня принять?»

— И как она решает?

— Слушай сказ. Не сказку — сказ. Потому что было.

Душа живёт в Нави — там, где сны, предки, тишина. Но ей нужно пройти через Явь — чтобы стать полной.

Почему? Потому что только в теле можно трудиться, любить и помнить.

Она смотрит на роды.

Если род в правде — душа говорит: «Там я смогу расти».

Если род в кривде — душа может всё равно пойти, но с болью: «Может, они проснутся?»

Поэтому дети, рождённые в ссоре, в страхе, в обиде — часто приходят, чтобы разбудить.

Не наказать. Разбудить.

— А если род совсем забыл?

— Тогда душа ищет одного. Одного, кто скажет: «Я помню».

И этого достаточно.

Раньше знали:

● Зачатие — не в гневе, не в пьянстве, а в покое.

● Рождение — не для себя, а для рода.

● Жизнь — не для удовольствия, а для труда, любви, памяти.

● Смерть — не конец, а возвращение домой.

Умирали лицом к востоку — чтобы солнце взяло за руку.

Хоронили с хлебом — не для еды, а как знак уважения: «Ты — гость, а не нищий».

А через 9 дней — звали: «Не блуди. Мы ждём».

— И душа слышала?

— Ещё как. Особенно если огонь в очаге не гас.

— А если род совсем сломан? Алкоголизм, ссоры, забвение…

— Тогда один человек должен сказать:

«Хватит. Я начинаю заново».

И сделать три дела:

Перестать повторять то, что говорили до него.

Сказать правду — даже если страшно.

Сделать добро — даже если не вернётся.

Остальное — время залечит.

— А если я одна?

— Ты не одна. Пока ты помнишь — род жив.

Пока ты не продаёшь любовь за удобство — род цел.

Пока ты не боишься быть правдой — душа в тебе светла.

Внучка задумалась.

— А зачем мне всё это знать?

— Чтобы не бояться.

Потому что ты — не случайность.

Ты — ответ на вопрос, который задал род сто лет назад.

— И какой вопрос?

Бабушка усмехнулась:

— «Кто вернёт огонь?»

За окном метель стихла. В печке яблоко треснуло — и запахло весной.

— Вот и весь сказ, — сказала бабушка. — Серия закончена.

— А если я захочу начать свою?

— Тогда напиши первое слово.

И зажги свечу.

Остальное — придет.