Огурец

МАрта Сергеевна трудилась на даче. День был такой, что нужно бы загорать, а не трудиться на грядках, но она надела купальник и, рассудив, что загар хорошо липнет и на согнутую спину, принялась пропалывать грядку с морковью. Когда он распрямляла уставшую спину, то видела синее небо, а на небе, как водится, были белые пушистые облака -- они медленно меняли очертания, предоставляя полный простор для фантазийных картин. Можно было смотреть на них очень долго, но надо было работать, и она с безгрешных небес возвращалась на грешную землю, которая требовала заботы и давала пропитание, в то время как небо давало этому пропитанию всю силу солнца и отраду дождя. В моркови не было ничего интересного, она была проста, как морковь.

Марта Сергеевна перешла к грядке с огурцами. Огурцы ей нравились за молодую хрустящую наивность, за то, что их характер менялся, как у людей, по мере подрастания, когда из шиповатых отроков они буквально за один полив превращались в крепышей, мужественно переносящих засолку и за то, что в зимние праздники стоически позволяли себя съесть. Но и в них иногда созревал бунт, бессмысленный и беспощадный, когда излишнее брожение в тщательно подготовленной банке по непонятной причине брало верх над благоразумием стерилизации, и они, как бессовестные камикадзе, гибли от взрыва, израненные осколками банки-самолета. Угадать, кто из этой компании окажется революционером, не представлялось никакой возможности -- все они были одинаково крепки, ибо проходили тщательный осмотр перед отправкой в засолку. Но какой-то один нес в себе ген неповиновения и заражал этим неповиновением остальную команду. Или все дело было в окружающей среде, которая, как известно, воспитывает ? недостаточно соли (хм, не может быть), веточка укропа или горошина перца стайным изъяном, да мало ли еще какая причина.

Эти мысли роились в голове, пока дачница собирала огурчики в корзину. Внезапно у нее сильно закружилась голова, и потемнело в глазах. «Только не инсульт!» – успела подумать Марта Сергеевна, прежде чем отключилась. Очнулась она спустя несколько минут, когда солнце зашло за тучу, которая выдавила несколько спасительных капель на лицо потерявшей сознание женщины. Однако Марта Сергеевна странным образом ничего не поняла – ей показалось, что она просто уснула, а теперь проснулась. Голова была тяжелой, как после внеурочной дремоты, и непонятным было то, что она прилегла поспать, собирая огурцы. Надо было доделать работу, хотя ее слегка мутило. Наверное, это скоро пройдет.

Под большим листом притаился очень аппетитный огурчик, и Марта Сергеевна протянула руку, чтобы сорвать его, но вдруг услышала жалобный голосок: «Ой, не надо, не хочу». Марта Сергеевна удивилась и задумалась. Она подумала, что ее подсознание играет столь своеобразные шутки. Это было вполне объяснимо – ведь уже несколько лет как Марта Сергеевна работала в детском кукольном театре, так что она привыкла играть голосовые роли. Поэтому она, недолго думая, сорвала огурец и кинула его в корзинку. И услышала голоса, тоненькие, похожие на детские. Она ударилась боком обо что-то твердое, и поняла, что превратилась в огурец. И увидела со стороны: огромное лицо с капельками пота на лбу, курносый нос, прищуренные глаза.

--Так я – там или тут? – спросила она.

В ответ остальные огурчики захихикали.

-- Ты – тут, -- важно сообщил ей самый крупный огурец. Она еще не хотела срывать его, подумала, что пригодится на семена, но все-таки сорвала. – Тебе не нравится?

-- А что хорошего – быть огурцом? – ответила она и ойкнула: еще один огурчик шлепнулся на нее.

-- А что плохого? – поинтересовался кто-то.

-- Да вы знаете, что она хочет с нами сделать?

Марта Сергеевна решила, что нет смысла доказывать этим безголовым, что она – человек. Но при этом она сама чувствовала себя как бы уже не Мартой Сергеевной, а огурцом. И ей стало ясно, что тот огурец, что она сорвала и бросила в корзину, стал ею, а она – им. Та -- самозванка, а она -- настоящая Марта Сергеевна, артистка и дачница. Быть огурцом – неперспективно, потому что жизнь огуречная коротка и не интересна. Но что делать? Ничего тут не поделаешь – предлагать вновь меняться ролями глупо, рискованно и не способствует продлению существования, тем более, растительного.

-- А что она с нами сделает? -- хихикнул огурец, что лежал на ней.

-- кинет в банку, положит под бока разные травы, соль насыплет и кипятком, кипятком!

-- Что за чушь! -- возмутился кто-то снизу. – За что нас так наказывать?»

-- Она будет есть нас зимой, -- пояснила Марта Сергеевна.

-- Зимой? Это что такое?

Стало понятно: надо спасаться в одиночку. Когда другая Марта Сергеевна – самозванка--огурец -- подняла корзинку, Марта Сергеевна попыталась продвинуться на поверхность, но это ей не удалось. Но когда огурцы были высыпаны на стол – такой знакомый, который она столько раз вытирала тряпкой, -- она не растерялась: покатилась-покатилась и свалилась на пол. Однако ее подняли, и пришлось притвориться, что она никакая не Марта Сергеевна, а просто заурядный огурец. Без претензий, а то сожрут в один миг. Это правило она хорошо усвоила еще на работе. Как давно, кажется, это было! Взаимоотношения с коллегами оставляли желать лучшего, ее языка боялись все, и так получилось, что подруг на работе не образовалось. Она прекрасно понимала, каково это -- быть индивидуальностью.

Но теперь Марта Сергеевна была как все окружающие. И ее вместе с остальными засолили в банку. Это было не особенно приятно, но она вытерпела, решив не сдаваться. Остальные огурцы уже больше не разговаривали, и было скучно. Но Марта Сергеевна решила, что когда самозваная хозяйка станет ее надкусывать зимой, то она встанет у нее поперек горла и заставит подавиться собой. Эти злокозненные намерения помогли ей выжить в солевом рассоле. Казалось, время тоже было законсервировано, так медленно оно тянулось, пока соль пропитывала рассол, пока перец-горох и прочие пряности насыщали его своими ароматами, проникая до сердцевины огурцов. Но не Марты Сергеевны. Или ей только так казалось, и она стала такой же засолёной, как все прочие?

Наконец наступил момент, когда банка была открыта. Солёная Марта Сергеевна увидела гостей, сидящих за столом. Она узнала их всех, это были коллеги по работе. Один из них – помреж Фырчин поднялся и провозгласил длинный и душевный тост. Из его речи Марта Сергеевна поняла, что все ее любят, что с годами люди меняются, но чтобы так измениться, как Марточка, да притом в лучшую сторону, никому не удавалось. «Так они считали меня чуть ли не стервой!» -- впервые поняла Марта Сергеевна. Особенно ее огорчило то, что ей колют в глаза ее прошлым мало уживчивым характером. А двойник -- самозванка кивает головой и мило хохочет, да с такими переливами, что помреж с нее глаз не сводит.

И тут неожиданная мысль пронзила Марту Сергеевну: а что, если ее съест кто-нибудь другой? А как же ее план роковой мести? Катастрофа! -- поняла она. Вот они уже выпили и тянутся к тарелке с огурцами. А самозванка не ест огурцы, отворачивается. Марту Сергеевну схватил Фырчин. Но, вместо того, чтобы надкусить, протянул ее хозяйке. Но та отказывается, и он – прощай, жизнь! – сует ее в свой рот.

И в тот же миг Марта Сергеевна снова стала сама собой, то есть ощутила себя в своем собственном теле. Первое, что она сделала, так это побежала в спальню и скинула с себя зелёное платье, а вместо него надела серо-серебристое. Она вышла к гостям и все ахнули. Фырчин тут же бухнулся на колени и сделал ей предложение руки и сердца, за что Альбина Бестужева громко назвала его фетишистом.

Много танцевали, и вообще Новый Год встретили на славу. Утром Фырчин, пока Бестужева звала его снизу: « Фырчин, не делай глупостей, пропадешь, тебя съедят, иди, мы уже такси поймали», -- все стоял перед Мартой на коленях прямо на лестничной площадке и не уходил. Марта Сергеевна обещала подумать, и он, наконец, пошел догонять остальных.

Она посмотрела в окно: гости пытались поместиться впятером в одно такси, но водитель, видимо, не согласился, и Фырчин вылез. Он пошел по тротуару, помахав остальным на прощанье – высокий, уверенный в себе человек, кого-то смутно напоминавший. Прежде чем он завернул за угол, Марта Сергеевна успела отметить некую странность в его одежде, выявленную неожиданно выглянувшем солнцем. На нем было ладно скроенное пальто удивительно приятного зеленого цвета.

Следующим утром женщина вспоминала завершение романа, который пережила. То есть это был не роман, а новелла, короткая, как сон, пахнущая солью и звучащая жаркими словами, и своим завершением обязанная запаху чесночного соуса, которого поел бедняга главпомреж, и от которого у Марты случилась аллергическая истерика и неприятие ласк Фырчина. «У моря, у синего моря…» сменилось на «Давай пожмем друг другу руки», но рук они так и не пожали – сейчас не модно. Слушал бы ты, Фырчин, о чем тебя предупреждали, не страдал бы от так и не утолённой страсти. Мужчине достаточно одного раза, одной победы, и мудра та женщина, что, зная это, победный кубок так и не вручит, а только распалит зверя страсти обещанием. Такого ни один мужчина не забудет, и будьте уверены, ваш обман станет для него со временем искажён до неузнаваемости в зеркале его самолюбия. Фырчин не знал, что именно послужило причиной молниеносного разрыва, полагая, что это звонок Альбины Бестужевой, бесстыдно-таки спрашивающей:

-- А кто это там у тебя только что – я сама слышала, – сказал: Ой! Не ври мне, Фырчин! Ты там не один, Фырчин, – рыдала Альбина, вгоняя мужчину в предынфарктное состояние, в то время как в предынсультное его ввёл вид вышедшей из ванной Марты с обмотанным вокруг ослепительных бедер полотенцем, её снежно-белые груди с розовыми сосками, так призывно торчащими. В ярость его ввело сознание о несколько увядших правах Альбины на него, особенно после покупки ей кольца с бриллиантом. Все эти три состояния были уничтожены одним движением. Альбина могла бы услышать звук пощёчины, если бы не её горькие рыдания. Потом роуминг съел деньги на её мобильном и связь прервалась. Тенерифе очень далеко, очень.

Все ухаживания ушли псу под хвост, бесился главпомреж, потирая белый отпечаток ладони на красной щеке после того, как Марта опять скрылась в ванной. Он обещал ей хорошие роли, он приглашал в филармонию и в ресторан, он осёл! Правда, он продолжал встречаться с Альбиной, но ведь Марта этого знать не могла! А как бы он выдержал эту пытку? Он был на волосок от того, чтобы ворваться к Марте на гастролях в Перми, куда Альбиночка не поехала. Он тогда, выпив с директором местного театра в ресторане, набрался смелости и долго стучал в дверь Мартиного номера в гостинице, но она не открыла. А утром всем, да с такими невинными глазами, рассказывала, как она сейчас быстро засыпает и крепко спит. Пришлось поверить. Она морочила ему голову!

Марта, выйдя одетой из ванной, потребовала оплаты отдельного от него номера, но он предпочел другой вариант: самому улететь первым же рейсом на Москву. А она очень хорошо провела время, с тут же по отъезде Фырчина обретённым мачо испанского происхождения. Вспоминала Фырчина, делая сравнения не в его пользу, улыбаясь и негодуя: надо же было тебе нажраться чесночного соуса, болван! Все, что угодно, только не чеснок и пряности засольные! Радовалась она нежданно свалившемуся на неё пылкому испанцу, огорчалась неясности вопроса дальнейшей работы по возвращении из двухмесячного отпуска. Тревожила статистика венерических заболеваний, помещённая на одном отечественном сайте, а также страх беременности и рождения внебрачного смуглого сына или дочки. Вот этого Фырчин бы точно не простил, а что она погорячилась, так разве виновата, что с некоторых пор на дух не переносит чеснока и этих проклятых огурцов. Сбагрила хоть сегодня половину урожая соседке, и то радует. Видимо, у неё все-таки был микроинсульт, она какое-то время себя очень странно чувствовала. Только перед Канарами прочухалась, наконец.