Ох, Миледи

Леди Элиана стояла у мраморной колонны, прижавшись к ней спиной так, словно искала опоры не только для тела, но и для души. Бальный зал утопал в золотом сиянии тысяч свечей, отражавшихся в хрустальных подвесках люстр, и этот свет казался ей фальшивым, как и улыбки, которыми обменивались гости. Она сжимала в пальцах кружевной веер, но не раскрывала его — какой смысл обмахиваться, если жарко совсем не от танцев?

Вокруг шумела, переливалась шелками и бриллиантами светская жизнь, та самая, о которой любая девушка её круга могла только мечтать. А она мечтала о другом. О том, чтобы оказаться где угодно, только не здесь. Чтобы корсет перестал сдавливать ребра, заставляя дышать мелко и прерывисто. Чтобы можно было распустить волосы, скинуть туфли на неудобных каблуках и побежать босиком по траве, чувствуя, как земля пружинит под ногами.

Мимо проплыла графиня Вельская в изумрудном платье, шелестя тяжелым шелком, и Элиана машинально изогнула губы в положенной улыбке. Графиня кивнула с высоты своей прически, напоминавшей архитектурное сооружение, и поплыла дальше, к карточным столам. Следом просеменил молодой князь Оболенский, застенчиво улыбнувшись, но Элиана сделала вид, что рассматривает роспись на потолке. Только этого не хватало — его слюнявых комплиментов и неуклюжих попыток пригласить на вальс.

Взгляд её скользнул по залу и остановился на высоких стрельчатых окнах. Там, за толстыми стенами, за плотными портьерами, была ночь. Была луна, которая сейчас, наверное, серебрила верхушки деревьев в парке. Было небо — огромное, черное, усыпанное звездами. И было море. Оно всегда было где-то там, далеко, за горизонтом, за лесами и полями, за городами и деревнями, но Элиана чувствовала его кожей, словно соленые брызги долетали даже сюда, в этот душный, насквозь пропахший духами и лицемерием зал.

Море. Она никогда его не видела. Только на гравюрах в отцовской библиотеке да на картинах, которые тайком рассматривала часами, представляя себя то на палубе корабля, то на скалистом берегу, то в пене прибоя. Она знала, как оно должно пахнуть — солью, водорослями, свободой. Как должен звучать его голос — то тихий, шепчущий, то яростный, ревущий, заглушающий все остальные звуки мира. Как оно должно выглядеть на рассвете, в полдень, в шторм и в полный штиль.

— Леди Элиана, вы сегодня само очарование, — раздалось над ухом, и она вздрогнула, возвращаясь в реальность.

Перед ней стоял барон фон Клейст, немолодой уже мужчина с маслеными глазками и холеными усиками, которые он имел привычку покручивать, разговаривая с дамами. Он протягивал руку, явно намереваясь пригласить её на танец, и Элиана с ужасом поняла, что не успела вовремя отвернуться или сделать вид, что увлечена беседой.

— Благодарю, барон, — ответила она ровным, ничего не выражающим голосом, тем самым, которому научилась за годы выхода в свет. — Но я, право, утомлена. Танец за танцем — это так изнурительно.

Барон замялся, явно не ожидая отказа. Он уже открыл рот, чтобы возразить или, чего доброго, предложить проводить её в гостиную для отдыха, но Элиана опередила его, чуть заметно поведя плечом и отвернувшись к колонне. Жест был достаточно красноречив, чтобы даже самый навязчивый кавалер понял: сегодня не его день.

Барон откланялся и уплыл обратно в толпу, а Элиана снова осталась одна. Впрочем, она давно привыкла к этому состоянию. Можно было находиться в центре бала, среди сотни гостей, и чувствовать себя абсолютно, непроницаемо одинокой. Пустота внутри разрасталась с каждым годом, с каждым балом, с каждым отказом от себя настоящей в пользу себя — правильной, удобной, светской.

Она посмотрела на свои руки в длинных перчатках выше локтя и вдруг отчетливо представила, как срывает их, швыряет на пол, а потом раздирает ненавистный корсет, чтобы вдохнуть наконец полной грудью, глубоко, до головокружения, до слез. Представила, как выбегает из этих дверей, мчится по парку, падает в мокрую траву и смотрит в небо, не думая о том, кто что скажет и как это будет выглядеть в глазах общества.

Представила — и улыбнулась горько. Мечты. Одни только мечты. В реальности она простоит у этой колонны еще час, потом позволит себя увести в столовую на ужин, будет поддерживать ничего не значащие беседы, выслушает очередную порцию сплетен и вернется домой в карете, глядя в темноту за окном и снова рисуя в воображении море. Бесконечное, свободное, живое. Море, которого она никогда не увидит.

Взгляд её снова упал на люстры, но теперь свет показался не просто фальшивым, а почти издевательским. Столько огней, а в душе — ни одного. Столько людей вокруг, а поговорить не с кем. Столько лет впереди — и все такие же пустые, расписанные по часам, лишенные права на выбор.

— Ваша светлость, позвольте представиться...

Очередной молодой человек, разряженный в модный фрак с чересчур высоким воротником, уже кланялся перед ней, сверкая отполированными до блеска туфлями. Элиана даже не разобрала имени — она включила режим вежливой куклы автоматически, кивая, улыбаясь, отвечая односложно, а сама мысленно уже была далеко, на берегу того самого моря, где ветер трепал волосы, а волны лизали босые ступни.

Юноша что-то говорил о погоде, о том, как душно в зале, о том, что в прошлом году он ездил на воды и там было чудесно. Элиана кивала, не слушая, и вдруг поймала себя на мысли, что даже не помнит его лица. Расплывчатое пятно, голос, бубнящий где-то на периферии сознания, — вот и всё, что останется в памяти от этого разговора.

Наконец он откланялся, удовлетворенный тем, что удостоился внимания первой красавицы вечера, а Элиана снова осталась у колонны. Веер в её пальцах дрогнул — она так сильно сжала его, что чуть не сломала кружевные пластины. Пустота внутри зазвенела, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Она подняла глаза к окну, за которым угадывался темный парк, и позволила себе всего на миг представить, что сейчас встанет и уйдет. Прямо так, в бальном платье, в туфлях, в драгоценностях, которые мать заставила надеть, — уйдет в ночь и растворится в ней, исчезнет из этой золотой клетки навсегда.

Но вместо этого она осталась стоять. Потому что так правильно. Потому что так надо. Потому что леди Элиана не может позволить себе исчезнуть — у неё есть долг, положение, семья, репутация. Всё то, что держит крепче любых цепей.

И только море в её воображении продолжало шуметь, звать, обещать свободу, которой не суждено сбыться.

Элиана уже собралась вновь погрузиться в привычное оцепенение, как вдруг нечто неуловимое изменилось в воздухе вокруг. Сначала ей показалось, что просто закружилась голова от духоты — слишком много свечей, слишком много разгорячённых танцем тел, слишком тяжел аромат цветов, расставленных в вазонах между колоннами. Но нет, это было другое.

Кожу на затылке защипало, словно кто-то провёл перышком по открытому участку шеи, оставшемуся между высокой прической и линией платья. Мурашки побежали вниз по позвоночнику, вызывая дрожь, которую невозможно было объяснить ни сквозняком — в зале было душно, — ни внезапным ознобом. Элиана вздрогнула и инстинктивно повела плечами, будто стряхивая невидимое прикосновение.

Дыхание сбилось. Сердце пропустило удар, а затем забилось часто-часто, как у пойманной птицы. Ладони под длинными перчатками мгновенно вспотели, хотя минуту назад ей казалось, что она остыла от скуки до ледяного спокойствия. Что-то происходило. Что-то вторгалось в её привычный мир, ломало защитные барьеры, заставляло кровь бежать быстрее.

Она подняла глаза и поняла всё сразу.

Он стоял у противоположной стены, прислонившись плечом к такой же мраморной колонне, как та, что служила опорой ей самой. Словно зеркальное отражение, только в чёрном цвете, в мужском обличье, в ином измерении. Высокий — даже на таком расстоянии было заметно, как он возвышается над толпой. Худощавый, но не болезненно, а породисто, с той особой статью, которая бывает либо у аристократов в десятом поколении, либо у тех, кому плевать на происхождение, потому что они сами себе закон.

Чёрный фрак сидел на нём безупречно, но не так, как на щеголях, проводивших часы у портных, — а словно сросся с ним, стал второй кожей, естественной и единственно возможной. Тёмные волосы, чуть тронутые пеплом у висков, были небрежно откинуты назад, открывая высокий лоб и резкую линию скул. Но главным была не одежда и не поза.

Главным была маска.

Узкая полоска чёрного бархата скрывала верхнюю часть лица, оставляя открытыми только губы и подбородок. Обычная деталь карнавального наряда, каких в этот вечер были десятки — кто-то скрывался за венецианскими баутами, кто-то за кошачьими мордочками, кто-то за ажурным кружевом. Но эта маска не скрывала — она подчёркивала. Она делала взгляд, устремлённый на Элиану, ещё более пронзительным, ещё более невыносимым.

Потому что из прорезей маски на неё смотрели глаза, в которых горело пламя.

Она не сразу поняла, что это метафора стала реальностью. Сначала подумала — игра света, отблеск свечей, иллюзия, рождённая усталостью и духотой. Но нет. В глубине его зрачков и впрямь вспыхивали золотые искры — то разгораясь ярче, то затухая до едва тлеющих угольков. Они пульсировали в такт чему-то, что Элиана чувствовала, но не могла назвать. В такт её собственному сердцу? В такт музыке, которая вдруг зазвучала громче и тревожнее? В такт самой ночи, вползающей в зал через открытые двери балкона?

Он смотрел на неё в упор, не отводя взгляда, не играя в светские игры, где положено сперва оценить, потом отвернуться, потом посмотреть снова, делая вид, что разглядываешь люстру. Нет. Он смотрел так, словно они были одни в этом зале. Словно сотни гостей, кружащихся в вальсе, пересмеивающихся у буфета, сплетничающих в креслах, — не более чем декорация, театральная массовка, не стоящая внимания.

Взгляд его был наглым. Элиана знала это слово, знала его значения и оттенки, но никогда не думала, что наглость может быть такой... притягательной. В нём не было пошлости, которой грешили иные кавалеры, позволявшие себе слишком долго задерживаться взглядом на декольте. Не было собственнической уверенности заезжих ловеласов, привыкших к лёгким победам. Не было и той подобострастной почтительности, с которой смотрят на первую невесту сезона, прикидывая размер приданого.

В этом взгляде было приглашение. Чистое, открытое, беспроигрышное приглашение к игре.

Игра. Элиана почти забыла, что это такое. В её жизни остались только правила, обязанности, ритуалы. А игра — та, что захватывает дух, заставляет сердце биться быстрее, кровь кипеть, а мысли путаться, — игра осталась в детстве, когда она ещё позволяла себе прятаться в саду и воображать себя то принцессой, то пираткой, то русалкой, то кем-то ещё, кем угодно, только не скучной леди в корсете.

И вот теперь этот взгляд обещал игру. Обещал тайну. Обещал, что привычный мир сейчас перевернётся, и она, Элиана, окажется по ту сторону правил, где всё по-настоящему.

Она должна была отвернуться. Должна была сделать вид, что рассматривает цветы в ближайшей вазе, или поправляет якобы сползшую перчатку, или ищет глазами мать в толпе. Должна была — по всем законам света, по всем правилам приличия, по всем инстинктам самосохранения.

Но не могла.

Она стояла, пригвождённая к месту этим взглядом, и чувствовала, как пламя в его глазах разгорается всё ярче. Как золотые искры пляшут, переливаются, манят. Как где-то глубоко внутри неё самой загорается ответный огонь — тот самый, который она годами заливала водой скуки, засыпала пеплом безразличия, душила корсетом приличий.

Огонь не умер. Он только ждал.

И вот дождался.

Взгляд мужчины в маске скользнул по её лицу, задержался на губах, которые Элиана вдруг осознала пересохшими, облизала их кончиком языка, не думая о приличиях. В ответ золотые искры в его глазах полыхнули так ярко, что ей показалось — сейчас загорится воздух между ними. Губы его под маской дрогнули в усмешке — он видел всё. Видел её замешательство, её запретный интерес, её дрожь, которую она не могла скрыть, даже стоя неподвижно, как статуя у колонны.

Он знал. Он с самого начала знал, что она не отвернётся. Что она примет приглашение. Что игра начнётся.

И Элиана вдруг с ужасающей ясностью поняла то, что уже знало её тело, её кровь, её оживший огонь: в этой игре она проиграет. Обязательно проиграет. Потому что такие, как он, не проигрывают никогда. Потому что в его глазах горела древняя сила, перед которой бессильны титулы, богатство, воспитание и гордость. Потому что она уже сделала первый шаг к пропасти — просто не отвела взгляд.

Но вместо страха, который должен был бы сковать её ледяным ужасом, вместо инстинкта бегства, который природа вкладывает в каждого живого существа при виде хищника, она почувствовала нечто иное.

Предвкушение.

Острое, почти болезненное предвкушение падения. Сладостный ужас перед бездной, в которую так хочется шагнуть. Азарт игрока, поставившего всё на один бросок костей.

Он стоял в другом конце зала, отделённый от неё сотнями локтей мраморного пола, десятками кружащихся пар, какофонней музыки, голосов, смеха. Но расстояние не имело значения. Между ними уже протянулась невидимая нить — из взгляда, из золотого пламени, из общего понимания, что с этой секунды всё изменилось.

Элиана смотрела в его глаза и видела, как в их глубине разворачивается иная реальность — та, где нет места скуке, правилам и пустоте. Где есть только игра. Опасная. Пьянящая. Смертельная.

И она знала, что сделает первый ход. Что согласится на всё. Что пропадёт.

Потому что лучше сгореть в этом золотом пламени, чем ещё хоть миг стоять у колонны в золотой клетке, притворяясь живой.

Музыка грянула громче. Вальс закружил пары с новой силой. А он всё смотрел, не отрываясь, и губы его под маской шевельнулись, словно он произнёс слово, которое она не могла услышать, но каким-то чудом поняла:

— Иди.

И Элиана сделала шаг.