Ох уж эта Алька

«Я хочу... написать хорошую светлую книгу... о том, как один мальчик... совершил...

А тот как к этому подходит и – раз его под дых! Тот – А-А-А!! А этот ему по кумполу! Тот – У-У-У!!

А этот – с катушек! А тот ему – по чайнику! А этот – по кумполу! Раз!! Гах!! Ах!! О-О-О!!!»

(Ералаш. Встреча с писателем или Повесть о первой любви)

Восход Солнца в летнем лесу знаменуется радостным птичьим гомоном. Время обеда во дворе, несмотря на затяжной дождь, отмечала не менее живописная перекличка:

– Сашенька-а-а, иди уже обе-е-едать!

– Бо’гя! Бо’гя! Бегом домой, шоб я тебя щас видела!

– Алиса! Ку!-шать!

– Рромцю-у-у!!! Рромцю-у-у!!! Дэ ты ходыш?! Ро-о-омцю-у-у!!!

– А-алька-а! Ходы обидать! – выглянула в окно черноволосая женщина и, выполнив материнский долг, вернулась к плите.

Из спальни «выполз» отец, слегка всклокоченный после «ночной». Принюхался, сказал «э-эх!» и включился в процесс. Он как раз успел порезать хлеб, как всегда прижимая буханку к груди, и накидать толстые «не по-паньски» дольки на блюдо, когда входная дверь шандарахнула по косяку и явилась дочь. Мокрая, грязная по-уши... и по туда же довольная!

– Гоп! – бодро плюхнулась она на табурет. – Шо дают?

Мама, не отрываясь от сковороды, только глянула через плечо, и нерадивую доцю, будто ветром, вынесло из-за стола. Зазевавшаяся табуретка не успела вовремя отодвинуться и грохнулась на пол, а через мгновение не успела открыться дверь в ванную:

– Ай! Твою кирибатию...

– Алька! – строго возвысил голос отец. – Веди себя прилично.

– Всдгвл... буль-буль, – заверила из ванной доця.

Через минуту, она явилась снова, уже с нормальным цветом лица и без верхней одежды.

– Ну что, коллектив, садимся? – воодушевился батя. – Люда, кончай возиться, пока ты дожаришь, мы или с голодухи помрём, или слюной подавимся.

– Та готово вже, – повернулась мама с шипящей сковородой в руках, но замерла на пол-дороги. – Я нэ поняла, а тарелки хто ставыть будэ?

Алька ойкнула и подорвалась с места. Пригревшийся было под нею табурет, с возмущённым грохотом полетел следом, словно собираясь тяпнуть хозяйку за ногу. Но куда там! Пока он прыгал и дребезжал, та уже оказалась у мойки и схватила пару тарелок. Потом подумала и потянулась за третьей... не выпуская первые две.

– Посуду нэ побый! Батькова дытына...

– Мам, цэ ты щас похвалыла? – с невинным видом поинтересовалась Алька. Она таки подхватила тарелку «третьей рукой», донесла всю эквилибристику до стола и удовлетворённо на него вывалила.

– Выбатькувала... – с не менее интересным видом ответила та. – И табурет пиднимы, а то так и сядэш...

Алька замерла на «ой», потом глянула вниз и таки подставила под зад многострадальную мебель.

– Женщины, – возвысил голос батько, – выражайтесь прилично – среди вас есть мужчины.

– Хде?! – взвились обе женщины и начали интенсивно оглядываться.

– Всю жизнь, как в анекдоте, – опечалился единственный их мужчина: – «Доктор, меня никто не замечает» – «Следующий!»... Э! Тарелку не дам... – спохватился он, заметив хищное движение доченьки. – И вообще, погорельцев и потопленников полагается кормить и жалеть.

– Это кто ж у нас погорел и потоп?

– Это, доню, у них, как всегда, горело, – мама щелкнула большим пальцем по горлу, – и они гасылы.

– Обижаете! У нас трубу на последнем этаже прорвало. Со всеми вытекающими до низа последствиями.

– Да ну! И особист ваш втопывся?

– Не. Всплыло!..

Минут пять ели молча. Потом Алька не выдержала.

– Мам! А можно я опять пойду...

– Доню! Ты и так вся мокра, хоть обсохны.

– Когда я ем, я глух и нем! – назидательно продекламировал отец семейства и демонстративно принялся тщательно пережёвывать пищу.

Этого хватило ещё на минуту.

– Катенька звонила, – как бы сама себе сказала мама. Папа только укоризненно посмотрел, но уж на такую тему замечаний делать не стал.

– А Толька?! – Алька сразу выпрямилась и забыла вилку на полпути ко рту.

– От него дождёшся, – буркнул папа. – И что говорила?

– Ну-у... Тошнит помаленьку.

– Ох, молодёжь! Сами ещё дети...

– Ну, пап! – со смыслом «да ну, тебя» встряла Алька, аж подпрыгивая от нетерпения задать свой жизненно важный вопрос. – А кого ждут?! Мальчика, девочку?

– Трамвай...

– Па-а-апа!

– Гхм... Ну та звидкы воны ще знают, як другый месяц только.

– А-а-а... – глубокомысленно почухала Алька потылыцю. Потом посмотрела на остатки пищи, решила, что они того не стоят и соскользнула с табурета. – Всё, я пошла.

– Стоять! – Мама, если хотела, не то что коня, бульдозер бы остановила.

– Та чого?!

– А того! И так вже змокла, як та курка.

– Ну, мам!..

– Ни, я сказала!

– Па-а-ап... – применила последнее средство доця, но тот только руками развёл – мол, против мамы... нет приёма.

– Ну, чуть-чуть! – заныла Алька.

– От пэрэстанэ капать, тоди йды, дэ хочеш, – «сжалилась» мама.

– Точно? – Алька как-то подозрительно успокоилась.

– Точно-точно, – подтвердила мама.

– Та фигня вопрос! – вдруг брякнула Алька, и пока папа открывал рот, слегка ошарашенный таким смелым выражением, дочка подбежала к окну и как-то напряжённо уставилась в безнадёжно серое небо. Родители переглянулись. Прошла минута, другая... и вдруг в кухне заметно посветлело, а там и вообще – сияющая солнечная полоса вспыхнула на стене.

– Оп-па... – пробормотал отец, а мама подошла и удивлённо глянула сначала на просветлевшую улицу, потом на доньчино лицо. Алька, улыбаясь, смотрела прямо на сияющий солнечный диск. Потом обернулась к матери и, смеясь глазами, нарочито поджала губы.

– Ну, то я пойду, – констатировала она и быстренько смылась, оставив родителей удивляться дальше.