Охота

Охота

Сегодня на работе опять был аврал, начальник лютовал, орал, нервировал людей, а в медицинском травматологическом центре нервные сотрудники пациентам ничего хорошего не сулили, поэтому приходилось отводить в сторону каждого сотрудника, успокаивать, уговаривать не обращать внимание на главврача, из которого был такой же врач, как из Вадима управленец. Вадим, старший реаниматолог, вообще не мог понять, как можно было на должность главврача назначить этого напыщенного индюка, который только стричь бабло и орать умеет.

Воспользовавшись небольшой паузой в суете своего суточного дежурства, Вадим дошел до табачного ларька на углу и купил себе пачку сигарет. Теперь можно было каждые полчаса выкуривать по сигарете, и хоть немного успокоиться.

Но в самый сложный момент Олег Павлович вызвал его к себе в кабинет, и вот там выяснилось, что всё стало совсем плохо. К отцу на работу пришла Наташка, его единственная дочь.

Лет двадцати-двух, Наташка была молода, красива, с подтянутым спортивным телом пловчихи, ухожена настолько, что ее можно было назвать холеной, с такими ногами, которым позавидовала бы профессиональная модель, с идеальным макияжем и салонной прической. Безупречную внешность портили только губы, в которые явно накачали ботокс.

Фу, подумал Вадим, глядя на эти губы. Как такие целовать, противно же…

Потом, пока Олег Палыч чихвостил его ежеквартальный отчет, Вадим посматривал на Наташкины ноги, представшие ему во всей красе вплоть до округлых бедер.

Заметив это, Наташка сказала отцу:

— Пап, почему ты держись тут этого небритого, похожего на бомжа мужлана? Ты посмотри, на что он похож, даже не причесан, мрак!

После чего она вытащила изо рта жвачку и прилепила к стетоскопу, оставленному Вадимом на столе начальника.

— А вы, Наташа, носили бы юбки подлиннее, а то я могу рассмотреть цвет ваших трусиков, — парировал Вадим прежде, чем смог как следует подумать.

— Да что вы! — воскликнула Наташка, закидывая ногу на ногу, и покачивая шпилькой. — И какого же цвета мои трусики?

— Розовые, в белый горошек, и, судя по запаху оттуда, скажу, что, будь вы собакой, о вас бы сказали «течная сука».

Секунда тишины и Наташка вскочила на ноги, затопала своими шпильками и завопила:

— Харассмент, сексуальное домогательство, он меня унизил! Уволь его немедленно!

— Нет, — проговорил Вадим, глядя на начальника с мольбой. — Нет, Олег Палыч, я за дочку плачу, ясельки дорогие, и алименты тоже… Прошу вас, я извиняюсь… Наташа, умоляю!

Но было уже поздно. Олег Палыч буквально взревел:

— В бухгалтерию бегом, за расчётом, и без отработки, без дополнительных выплат! Ты уволен, и только из-за дочки твоей так и быть, ментам не сдам тебя. Вон, и не попадайся мне больше на глаза!

Медленно, словно во сне, Вадим сходил в бухгалтерию, за полчаса получил деньги (гроши) и трудовую книжку, зашел в свой бывший кабинет, переоделся, вышел из здания, встал у стены и закурил. И тут мимо него, виляя бедрами, и тряся ягодицами, цокая, прошла разрушительница, Наташка.

Глядя на ее попу, Вадим представил себе как его пальцы хватают эти булки и мнут их, оставляя синяки на белой коже… А потом он подумал, что у ее бати денег куры не клюют, а вот дочь есть только одна.

Сначала сознание Вадима отметило, что вокруг никого нет, а потом…

На автомате рука опустилась в карман пальто, достала шокер, пять бесшумных шагов до девушки, одно движение, взвалил себе на плечо обмякшее тело, быстро дошел до своей машины, кинул похищенную девушку на заднее сиденье, достал из багажника скотч, стянул ей руки в запястьях и заклеил рот, закрыл дверь, сел за руль и уехал.

У Вадима был небольшой дом, не отмеченный в реестре его недвижимости, потому что он просто не успел еще оформить доставшийся от отца дом на себя, а у него с отцом были разные фамилии, и именно туда он повёз свою добычу, размышляя, сколько можно стрясти с Олега. Да, он предполагал, что Палыч легко догадается, кто похитил его дочь, но сейчас думать об этом не мог.

Глядя в зеркало заднего вида на пленницу, он снова представил себе ее беззащитную задницу, и даже представил себе ее вторую дырочку…

«Интересно, она так-то бойкая, а вот имел ли ее кто-нибудь в анал?» — на миг он позволил себе мысль, и тут же понял, что сам себе противен. В этот момент заметил, что на него в ужасе смотрит пара голубых глаз.

Дом, доставшийся Вадиму по наследству от непутевого отца, стоял на отшибе, на значительном отдалении от остальных поселений, и Вадим понимал, что в сельский магазин придется ездить на машине, но это ничего, наличка, пускай немного, у него была благодаря расчёту на работе, на еду хватит, неделю точно продержаться можно. Нужно только проверить, хорошо ли греет печь, и в порядке ли всё в доме с водой.

Позже можно будет сделать несколько «говорящих» фотографий шалавы, и отослать их с левой мобилы ее папаше с припиской, что за свою оторву он должен будет отвалить пятьсот тысяч долларов и не обращаться в полицию ни при каких обстоятельствах, иначе он будет получать дочь по частям по почте.

Также Вадим знал, что на парковке у их центра не работала наружная камера; недавно сломали, и так и не починили, и это было очень кстати.

— Ну что, детка, иди ко мне, — тихо сказал Вадим девушке, которая попыталась шарахнуться от него, да не успела. Схватив ее за плечо, прошипел на ухо, — Не дергайся, не то опять шокером приложу, потом долго приходить в себя будешь.

Взвалил ее себе на плечо, закрыл машину, и понес в дом, как мешок с картошкой.

Не слишком бережно сгрузив ношу в доме, дверь которого открыл одной рукой, на диван в прихожей, достал из кармана пальто скотч и стянул ей ноги.

— Ну, девица, не взыщи, придется тебе побыть моей гостьей. Позже мы для твоего папани устроим фотосессию. Какое-то время он не будет тебя искать, испугается, что я правда могу тебя убить, а деньги за тебя он заплатит. Он мне должен. И ты тоже. Так что так, печь я сейчас растоплю, погрею чай, тут в холодильнике есть кое-что поесть. Накормлю тебя, если станешь хорошо себя вести. А будешь кричать, коготки показывать, плохо себя вести, придётся наказать тебя. Кормить тогда я тебя точно перестану. А ты и так не особо откормлена. Худоба у тебя какая-то нездоровая. А так сразу и не скажешь.

Оставив девушку связанной, Вадим как следует растопил печь, и через полчаса во всем доме стало тепло.

— Так, — обратился он снова к девушке, — чайку тебе налил, сейчас схожу, принесу поесть. Ты голодная?

Наташка кивнула.

— Ладно, накормлю. Но если кричать начнешь, шокером долбану и запру в чулане. И больше кормить не стану, всё ясно?

Наташка во второй раз кивнула.

— Умница.

Через десять минут он принес своей «гостье» поесть, и, как и обещал, снял скотч со рта и освободил руки.

— Только без глупостей.

— Отпустите меня, — прошептала перепуганная Наташка, вся спесь которой куда-то делась. — Отпустите, я домой хочу, к папе. Простите меня, что я ему о вас гадости говорила, и уволить заставила. Теперь уговорю взять вас назад и повысить зарплату, чтобы вы смогли алименты платить и дочке ясли оплачивать. Она с мамой живёт?

Сначала Наташка думала, что он ей не ответит, но через минуту он печально покачал головой:

— С бабушкой. Мы с ее мамой не были женаты. Она погибла, Лесе было всего шесть месяцев. Бабушка Леси добилась по суду, чтобы внучку ей оставили, у нее больше возможностей воспитывать ребенка дочки, ну и она уже на пенсии. А я был бы отец-одиночка, и со своей работой и зарплатой… Суд решил, что алименты я буду платить бабушке…

Наташка побледнела и спросила:

— А что случилось… с мамой Леси?

— С ней случилась лейкемия. Стремительная. Три месяца и всё. Нам сразу сказали, без шансов. Мать Лерочки хотела везти ее в Германию на пересадку косного мозга, у нее деньги были и есть, но тут все говорили, что это не поможет. Галина так и не уговорила Леру, а я не мог… она просто сказала, что хочет прожить свои дни дома, с Лесей…

Вадим надолго замолчал, и Наташка не нарушала тишины. Наконец, она решилась:

— Галина разрешает вам видеть дочь?

— Да, раз в месяц в ее присутствии. Олеся скоро вообще забудет, что я – ее папа. Лера не хотела, чтоб так было, но Галине всё равно…

Он помолчал и вдруг сказал:

— Худоба и ботокс тебе не идут. Как тебя только мужики щупают и целуют… они ж не собаки, чтоб на кости кидаться…

— У меня была анорексия и депрессия после смерти мамы. Она два года назад взяла и… перерезала себе вены. Мне не было еще двадцати лет. Я до сих пор не знаю, зачем она это сделала… Но с тех пор папа пылинки сдувает с меня, а я… стала шастать по салонам, тратить его деньги… Я не поступила в Универ, перестала есть, стала всем хамить… Накачала ботокс в губы…

— Говорят, ты всем даешь, — неожиданно сказал Вадим.

На это Наташка зябко передернула плечами.

— Это я сама слух пустила, что легкодоступна, а так я еще даже не целовалась взасос, не говоря уже о большем…

Вадим буквально уставился на нее как на говорящую статую.

— Ты девица? Серьезно?

Она кивнула.

— Знаю, удивила. Да, я вульгарная, пошлая, ношу пушапы, стринги, в губах ботокс, в мозгах опилки! И вероятнее всего кончу как мать!

В голубых глазах стояли слёзы, а Вадим думал – об Олесе.

Взял нож, освободил ноги девушки, бросил его на печную полку, отвернулся и сказал:

— Уходи! Держись левее, километра три пешком, дойдешь до остановки автобусной и уедешь в город. Там на электричке до Москвы всего час с лишним. Они там ходят допоздна. Уходи восвояси. Не пошли бы мне в прок бабки твоего папки. Да и не факт, что заплатил бы он…

— Заплатит!

— Не важно. Уже не важно. Уходи, ты свободна. Я ради Олеси хотел, да так потеряю ее насовсем.

Но девушка почему-то не двинулась с места, всё также сидела на диване.

— Уходи! Не то неровен час, силой тебя возьму…

— Я нравлюсь тебе? — тихо спросила Наташка, и тон у нее был какой-то странный.

Резко повернувшись к ней лицом, Вадим увидел, что Наташка скинула куртку, сняла кофту, стянула с одного плеча топик, и сквозь ткань видны торчащие соски, и нет даже намека на пушапы.

— Перестань немедленно! — зарычал Вадим. — Сама сказала, что девица. Хочешь меня и за похищение, и за изнасилование посадить? Не выйдет! Я помню, что ты обо мне говорила…

Только Наташка уже была на ногах, подошла к нему вплотную и сказала:

— Вообще-то я всё ещё «течная сука», так что пока я не могу, а ты в меру брезгливый, я вижу. Но если хочешь, можешь научить меня делать минет… Хочешь?

— Пошла вон… шалава!

— Замолчи! — внезапно приказала Наташка и с лету ткнула указательным пальчиком правой руки ему в приоткрытый рот. — Лучше соси!

И тут же она испортила эффект от своего поступка словами, причем потупила взгляд:

— Так в порнофильмах делают, я видела.

Зубы Вадима сомкнулись вокруг ее пальца, и он уже не думал о том, что ему противны накаченные губы. Он сосал ее палец, придерживая его у себя во рту зубами, и тихо, еле слышно стонал, а когда ее ладошка забралась ему под рубашку, он шарахнулся от девушки как от огня.

— Не смей, не смей, что ты творишь-то??

— Скажи, что я тебе не нравлюсь! — ответила Наташка, резко срывая с себя топ. — На, смотри! Ты первый смотришь на них вот так. Разве они не соблазнительные? Тут никакого силикона, упругие. На, потрогай!

— Одевайся и уходи! Мне ничего не надо! Денег не хочу, но если напишешь на меня заяву, я отпираться не стану. Всё равно сяду. Ты так виляла попой, так двигалась… словно трахалась… это было помутнение, на что я вообще рассчитывал? Ради всего святого, уйди!

— А у меня гладенький животик, — мурлыкала Наташка. — И кожа на попе шелковая, погладь ее. Я тебе за это помогу, хочешь? Нас не найдут, а папа тебе заплатит миллион. Мы с тобой ему видео послание запишем. Я всё сыграю как по нотам, Вадим…

— Зачем? — закричал он и зажмурился, одновременно закрывая лицо руками.

— Я хочу загладить свою вину…

— Ты хочешь воспользоваться ситуацией и окончательно погубить меня. Умоляю, уходи. У меня со смерти Леры никого не было. Хотелось женского тепла, а ты спровоцировала, нахамила, и я сорвался. Но я не монстр, не насильник, я такой грех на душу не возьму! Пошла вон, искусительница! Вон!

— Я согрею, только иди ко мне, — мурлыкала Наташка, смотревшая в своё время массу порно роликов и фильмов, и сейчас пустившая в ход всю свою женственность, чтобы впервые в жизни соблазнить мужчину.

— Я же тебе не нравлюсь, ты говорила гадости обо мне…

Вадим еще держался, из последних сил.

— Говорила потому, что ты не обращал на меня внимание. Мама сказала мне однажды, что мужчина всегда вожделеет запретный плод, и мне нужно только стать для своего мужчины таким плодом. Тогда он будет мой. Весь мой! Вот я и хамила.

— Но стать жертвой похищения ради выкупа ты точно не планировала. Уходи! Или что? — присматриваясь к ней, спросил Вадим, — ты меня пожалела? Я рассказал тебе про жену и дочь, и про всё остальное, и это так соблазнило тебя? Жалость?

— Сопереживание…

— Ты вполне можешь назвать это жалостью. Мне же секс в качестве поощрения вовсе не нужен.

— А что нужно?

— То, чего ты не можешь дать.

— Чего?

Голубые глаза смотрели ласково, и напоминали Олесины…

— У тебя глаза как у дочи моей. Бога ради, во имя святого всего, уйди…

— Любви? Ты хочешь моей любви? — спросила Наташка таким тоном, будто не флиртовала с похитителем, а разговаривала откровенно с близким человеком.

Вадим перевел взгляд на ее губы и скривился.

— Тебе не нравятся мои губы? Ладно. Я могу перед тем как уйти… почистить зубы?

— Там ванная комната, запечатанная зубная щетка есть и тюбик пасты.

Наташку тут же ветром сдуло, а через минуту она снова стояла перед Вадимом, но в руке у нее была не щетка, а острая многоразовая бритва.

Со словами:

— Я знаю, почему ты меня не хочешь! — Наташка приставила бритву к нижней губе и хотела полоснуть, но реакция Вадима оказалась молниеносной. Перехватив ее руку, крепко зажав ее правое запястье, он вырвал бритву из ее пальцев и швырнул её в угол комнаты.

— Стоп, стоп, стоп! Совсем ты с ума сошла, девочка…

— Да, да, я спятила, да, у меня подходящая генетика! Мама покончила с собой и я так кончу!

У Наташки началась истерика, она била Вадима кулачками в грудь, заходясь в неконтролируемых приступах рыдания.

— Успокойся, девочка, всё, хватит! Это твое тело, лицо, нельзя резать! Потом, потом, захочешь, в салон пойдешь и всё уберут, а не захочешь…

Ее голубые глаза взглянули в его карие.

— Я хочу, хочу! Отвези меня в салон…

— Так ночь уже…

— Знаю. Завтра, с утра. Не хочешь в Москву, отвези тут в городок, откуда электрички ходят, там тоже салоны есть.

— У меня на такое нет денег… Наташ.

— А у меня есть, на карте. Не бойся, — заглядывая ему в глаза, шепнула на ухо, — не бойся, я папке позвоню с утра, скажу, что уехала к подружке в другой город, в… Питер. Спонтанно. Он привык, я так делаю. Он спросит, нужны ли мне деньги, я скажу, нужны. Он мне тысяч двадцать скинет, а я попрошу сто, скажу, салоны, макияж, шоппинг. Он даст, легко, не задавая лишних вопросов.

Сколько ты с него хотел? Пятьсот тысяч долларов? Ты получишь миллион от меня, но с условием…

— С каким?

— Ты станешь моим первым мужчиной. Ты научишь меня всему, чему я захочу научиться. Ты будешь делать всё, что я захочу и позволишь мне делать всё, что хочешь ты.

Губы заживут быстро, на мне всё заживает как на кошке. И у меня девять жизней. Я поделюсь ими с тобой, если хочешь. Только научи меня любви и я одарю ею тебя в полной мере.

Хочу, чтобы ты отдал мне… три месяца своей жизни. Три месяца ты будешь только моим. Дочка твоя еще маленькая, а теще скажешь, что у тебя командировка. Ну согласись, командировка, после которой ты получишь миллион долларов, это вполне удачная… сделка.

— Наташа… почему я?

— У тебя глаза, душа… мужчины моей мечты.

Вади словно змея дернул головой в сторону и сказал:

— Что за бред, Наташ, ты же не упускала случая отпустить мне колкость… никогда…

— А почему мальчики дергают девочек за косы? Только тех, кто нравится?

— Привлекают внимание.

— Именно. Девочки, когда им нравится мальчик, поступают точно также. Я привлекала твоё внимание, не зная, как это делается по-другому. Пойми, отец всё время был занят собой, или делал деньги, или наставлял маме рога, она страдала. А я была им не нужна. Ты же взял на себя ответственность на себя, когда принял то решение, которое принял.

— Наташ… я был не в себе, но Бог свидетель, я бы не причинил тебе зла. Только мне под сорок, я нищий…

— И что? Как раз будешь мне за них… и за себя. Ты меня приручил, считай… Не бросай! Вадимка, пожалуйста!

Ну подумай, ты сможешь забрать к себе дочь, дать ей всё. Больше, чем бабушка. Я позабочусь о тебе и дальше, найду отличное место работы, найму твоей дочке гувернантку, я всё для тебя сделаю, только разреши быть твоей всего на девяносто дней.

— Почему на девяносто дней?

— Мама говорила, что за девяносто дней бок о бок можно понять, твой человек рядом с тобой, или чужой. Ты подаришь мне девяносто дней?

Вадим смотрел Наташе в глаза и понимал, что он ошибся: не он охотник, а она добыча. Он добыча, она охотник, и он только что попался в сети, и чем сильнее бьется, тем прочнее держит его капкан.

— Ловушка, — тихо заметил он.

— Охота, — поправила она. — И ты моя добыча. Завтра в это же время позволь мне поцеловать тебя… своими губами…

— Наташа…

— Положи мне ладони на талию, вот сюда. Что ты чувствуешь?

— Атласную кожу…

И тут же вспомнилась строчка из песни, « …и под ее атласной кожей течет отравленная кровь…»

Только прошло мгновение и Вадим оказался на коленях перед бесстыжей юной ведьмой, позволив своему языку касаться ямочки на ее животе, пупка.

Стоило ему коснуться кончиком языка ее пупка, как Наташа выгнулась назад, буквально прижимаясь голым животом к его губам, и застонала так откровенно, что он еле поборол желание сунуть себе другую руку в штаны и подрочить.

Всеми десятью пальцами Наташа вцепилась в его волосы, так глубоко, что царапала его скальп, и уже просто утробно выла.

— Ты серьезно? — прервав своё занятие, спросил Вадим, почти на пятнадцать лет старше нее. — Серьезно у тебя никого не было до меня?

— Никого! Серьезно! Я это всё придумала, образ доступной швали, юной и опытной, с блядским глазом, охочей до мужчин. Даже отец поверил в эту сказку про белого бычка.

Я регулярно ночевала у подружки, а говорила ему, что меняю мужчин как перчатки, что я сексоголик, что мне бы лишь бы потрахаться пожестче. Я придумала Наташку, которой не было.

— Зачем? — с вселенским сочувствием в голосе, стоя перед ней на коленях, спросил Вадим.

— Как зачем? Чтобы отомстить отцу.

Наташа замолчала, а в это время слушавший ее мужчина гладил ее по спине.

— За что? — спросил Вадим, когда решил, что время пришло.

— За маму, — снова встретившись с ним глазами, ответила Наташа. — Я узнала, почему она покончила с собой. Не хотела сразу тебе говорить. Отец от нее гулял. Много лет ей изменял. Направо и налево. Она терпела. А потом взяла и изменила ему, один раз. Она хотела моральной компенсации, мести, но она продолжала его любить. Он же, случайно узнав о ее измене от нее самой… она тогда выпила лишнего и он снова оскорбил ее, за ужином переписываясь с любовницей, что ляпнула ему, «У меня тоже есть любовник». И он сказал, что разводится с ней. Она же хотела, чтобы наоборот, он ревновал, боролся. А он на следующий же день подал документы на развод. «Что можно Юпитеру, не позволено быку». Мама убила себя сразу как ей об этом сообщили.

И я решила отомстить за нее, став шлюхой, с которой всё равно сдувает пылинки ее отец. Только на самом деле заниматься беспорядочным сексом я не хотела совершенно. Я шифровалась ото всех. Привыкла быть худой, озлобленной, хамоватой, развязной. Это была моя ширма.

А потом я пришла в себя в машине и увидела в зеркале заднего вида твои глаза. Ты смотрел на меня как хищник смотрит на кусок сырого мяса… но одновременно в твоем взгляде были боль и тоска. И я видела, что тебе меня жалко.

Вадимушка, меня раньше вообще никто никогда не жалел!

— Откормлю тебя, отогрею, заласкаю… люблю…

Он ткнулся носом в ее живот, и от его дыхания волоски на ее коже встали дыбом, а по спине побежали мурашки, и стал ластиться, а она спросила:

— Что теперь нужно делать?

— Погладь меня, — тихо попросил он, и стал ластиться сильнее.

Она гладила его по волосам обеими руками, и вдруг сказала:

— Какие у тебя волосики мягкие! Ты добрый…

— Что?

Они снова встретились глазами.

— Мама говорила, что у человека доброго волосы мягкие, а у злого они жесткие. Думаешь, мама была права?

Вадим кивнул.

— Мама всегда права.

***

— Натуся, я затопил баньку, иди мыться.

Наташа, в длинном теплом мужском халате, некогда принадлежавшем отцу Вадима, скользнула в баню, распустив волосы по плечам, не покрытым халатом, а приспущенном с них, чтобы тот, кого Наташа всеми силами хотела соблазнить, мог в полной мере полюбоваться ими.

— Смотри, вот веничек, вот кадка с горячей водой, тут холодная вода, вот полотенчико, на нем полежишь, попаришься. А как закончишь, позови меня, я тебе сюда горячий чай принесу, попьёшь, и я тебя спать понесу.

— И со мной ляжешь рядышком? — спросила Наташа, томно потягиваясь.

— Нет, Натусь, давай пока повременим. Вдруг ты передумаешь… до завтра.

— Я не передумаю, — капризно выпятив нижнюю губу, протянула Наташа, но тут же отвернулась и добавила, — Прости, забыла, ты же не любишь мои губы. Но завтра всё изменится, ты их полюбишь. Ты полюбишь меня целовать, в губы и не только. Я всё для этого сделаю, всё!

Ее плечи и шея, ее волосы манили его как магнит, и, будто помимо его воли его рука протянулась вперед, коснулась ее затылка. Он провел большим пальцем по линии ее волос у самой шеи, ощупывая углубление, изучая ее так, как пианист изучает клавиши на рояле, а потом неожиданно для самого себя он в один шаг сократил расстояние между собой и Наташей до минимума, и прижался влажными, прохладными губами к ее плечу.

Он ощупывал и охаживал пальцами ее плечи, целовал одно, гладил второе, потом чертил линии на ее коже, нюхал ее, буквально втягивая носом ни с чем не сравнимый запах чуть вспотевшего женского тела.

— Раздень меня!

— Нельзя…

— Разве ты меня не хочешь? Я не желанна тобой?

— Хочу! Желанна! Но нельзя! Ты все еще можешь передумать.

— НЕ МОГУ!

— Можешь и должна! Да, ты охотник, я добыча, но эта охота, хоть успешна, может погубить тебя. А я не в праве ломать тебе жизнь… дальше ломать ее.

— Вадим!

Наташа резко, стремительно, но грациозно повернулась к нему лицом.

— Я не прошу целовать себя, зная, что я тебе противна…

— Не противна, — страстно возразил он. — Не противна! Просто это страшно, и непоправимо…

— Вадим, я прошу тебя… нет, умоляю. Завтра я уберу ботокс из губ, но поцелуй меня сегодня, сейчас, не в губы.

— Куда?

— Куда угодно.

— Я хочу поцеловать тебя… в шею.

— Дааааа…

Наташа с готовностью подставила шею под его поцелуи, причем Вадим был исключительно ласков с девушкой, и не поставил ей ни одного засоса. Лишь мягкие, легкие, воздушные прикосновения, словно ветерок гладил ее кожу, или крылья бабочки, а от нежности ныла душа, у обоих.

— Прости меня! — неожиданно, прекратив ее целовать, шепнул Вадим, и Наташе понадобилось время, чтобы собраться с мыслями и спросить, — За что ты просишь у меня прощения?

— За то, что посмел сделать тебе больно… Напугать тебя… Ты не какая-нибудь вещь, ты такая хрупкая, с тобой так нельзя…

Словно тугой узел начал скручиваться в горле у Наташи, а внутри что-то сжималось и ныло, как от удара. Душа… Ей вдруг стало невыносимо страшно от мысли, что они с Вадимом могут полюбить друг друга, а потом чья-то злая воля вмешается и разлучит их.

В свои двадцать два года Наташа плохо знала реальный мир, но после смерти матери ничего хорошего она от него не ждала. И надо же такому случиться, мужчина, над которым она всё время жестоко и зло подшучивала, отпускала колкости, плевалась ядом, стоит сейчас рядом и продолжает целовать глазами, от чего становится так хорошо, легко, и так невыносимо страшно, будто его уже кто-то пытается у нее забрать.

— Скажи, а ты бы стал за меня бороться… если бы полюбил?

— Стал!

Он ответил быстро, не задумываясь, уверенно. И повторил:

— Стал!

— Тогда я бы хотела, чтобы ты смог… полюбить меня.

И тут он ласково провел ладонью по ее волосам.

— Какой ты в сущности еще ребенок. Разве ты меня не поняла? Я прогонял тебя и я дал бы тебе уйти, потому что понял, мне не нужны деньги твоего отца… Мне нужна ты, но держать тебя силой – это совсем не то… Соловьи не поют в неволе. Так что знай, ты можешь в любой момент уйти, отсюда и от меня.

— Надеюсь, — прошептала Наташа, — что через девяносто дней ты не сможешь отпустить меня от себя…

— Если ты попросишь…

— Замолчи! Хватит! Я смертельно мёрзла с тех пор, как мама… умерла, и вдруг мне стало тепло. По-настоящему тепло, как будто я сидела на льдине, голая, в лютый мороз, и внезапно наступило лето. Ты не в праве так поступить со мной, чтобы снова наступила зима…

Одним невероятно легким и быстрым для его роста и комплекции движением Вадим бросился ей под ноги, шепча:

— Пока это всё зависит от меня, в твоей жизни больше никогда не наступит зима!

— А у меня завтра закончатся критические дни, — вроде бы невпопад сказала Наташа свистящим шепотом, и неожиданно начала плакать навзрыд.

— Ты что, ты что, не надо, милая, не плачь, не бойся, больше я тебя не обижу.

— Я тебя тоже, родной, никогда, ни за что, я была дрянной и глупой, я поумнею, правда! И ботокс уберу, и верну натуральный цвет волос, и… сделаю для тебя всё что хочешь.

— Будь рядом.

В кромешной темноте в небольшой комнатке в старом доме Наташа прошептала свою первую в жизни клятву:

— Я рядом.

***

Всю ночь в обнимку, лицом друг к другу, прижимаясь тесно, тепло, проспали вместе, глубоко и спокойно. Проснулись свежие, отдохнувшие. Сходили по очереди принять горячий душ, позавтракали, и стали собираться в город.

Там Наташа быстро нашла подходящий салон, где с помощью местной анестезии и двух небольших проколов шприцом, ей удалили ботокс из губ, покрасили волосы в ее природный темно-каштановый цвет, нанесли освежающую маску на лицо и шею, после чего кожа стала бархатной, как у младенца.

В итоге Наташа осталась очень довольна оказанными салоном услугами, оставила щедрые чаевые, а потом, сидя с Вадимом в небольшом уютном кафе, она позвонила своему отцу.

— Привет, папа, как ты? Всё нормально? Ну и хорошо. Слушай, пап, я сейчас в Питере… Ага, с подружкой. Спонтанное решение. Ну, минимум на неделю, может, больше. Наличка? Наличка есть. Нет, пап, немного. На карточку кинешь? Давай! Сколько сможешь. Нет, правда, мы тусить будем, шоппинг, все дела. Ага, вероятно, что и по салонам красоты пройдемся, солярий, то да сё. Нет, никаких парней, у нас девичьи каникулы. Слушай, пап, ты мне не звони, я сама тебе звонить раз в день буду. Погулять хочу, оторваться, оттянуться по полной программе. Ну не занудствуй, пап! Лучше денег дай. Ну, сказала же, сам решай. Тысяч пятьдесят? Давай. Но если вдруг у тебя… есть возможность? Да, сотня лучше полтоса! Ага… Ладно, давай, папа, бывай. Любишь меня? Угу, и я тебя. Пока, пап.

Нажав отбой, Наташа подняла глаза на Вадима.

— Видишь, я же говорила, он не откажет. Будем снимать деньги постепенно. За неделю снимем эти сто, а потом я позвоню ему снова и скажу, что лечу… на Багамы на пару недель. Он еще даст. А дальше посмотрим, как пойдет. За три месяца я стрясу с него энную сумму, а там посмотрим, как безопасно для обоих получить с него обещанный тебе мной миллион. Как говорится, не дрейфь, парнишка!

Вадим в ответ опустил глаза и сказал негромко:

— Наташ, не надо, он ничего мне не должен. Он начальник, имел право уволить так, без выходного пособия. Я не должен был срываться на тебе, тем более при твоем отце…

— Посмотри на меня, — попросила Наташа, и взяла его за руку. — Давай, посмотри мне в глаза и послушай. Это я первая начала гадости ему о тебе говорить в твоем присутствии, зная, что он ничего не скажет. Он постоянно маму шпынял, а меня теперь – боится отругать даже по делу, а то, он думает, неровен час и я тоже поступлю как мама, если он не заступится за меня. Он чувствует свою вину перед ней, и заглаживает ее вот так, думая, что я шалава, но позволяя мне это; зная, что я не работаю, не учусь, просто дает мне деньги; и защищает всегда, даже видя и слыша, что я не права.

— Наташ, я всё равно не должен был обзывать тебя…

— А я тебя… Давай оставим это в прошлом, ведь мы бы сейчас не сидели тут, если бы то, что случилось в кабинете отца, не случилось бы вовсе. И у меня к тебе просьба.

— Какая?

Карие глаза смотрели встревоженно.

— Не волнуйся, никого убивать не нужно, — сказала Наташа и засмеялась, тихо, но при этом ее смех словно эхо прозвучал у него в душе.

— Что…

— Да это очень забавно, — улыбаясь, рассказала Наташа, — я, когда была еще подростком, мечтала, чтобы мой мужчина был способен за меня убить. Теперь понимаю, что это глупость.

— Ну, пока что мне тогда стоило бы за тебя убить себя.

Наташа ожидала увидеть его улыбку, но – улыбки не было.

— Я как раз хотела тебя попросить пообещать мне никогда, ни при каких обстоятельствах не покушаться на свою жизнь. Пойми, Вадимушка, второй раз я этого не переживу. Мама себя убила, совершенно не подумав обо мне. Она отняла себя у меня, и я возненавидела отца за это. И дело в том, что я ненавижу его до сих пор. Иногда это чувство ослабевает, а иногда поглощает меня целиком.

— Когда так бывает? — с полным участием спросил Вадим.

— Когда я просыпаюсь по ночам в холодном поту, и знаю, что кричала, маму звала. Тогда я ненавижу его за то, что она отняла у меня своё тепло, ласку, любовь и нежность, из-за него.

— Бедная моя… девочка, — прошептал Вадим и прижал ее пальцы к своим губам, но это не заставило Наташу забыть о ее просьбе.

— Так ты обещаешь? Вадим? Век бы так с тобой сидела, но я жду ответа, а после…

Наташа замолчала и щеки ее стали розоветь на глазах.

— А после?

— А после давай поедем домой.

— Домой? Ты хочешь, чтобы я отвез тебя домой?

Теперь в его глазах поселилась неизбывная тоска. Наташа вздрогнула как от удара и сказала:

— Домой – это домой. К нам домой, в дом с печью, и банькой, и кухней… Домой!

Она видела как он на мгновение закрыл глаза, продолжая целовать её ладонь. И ей даже показалось, что он не дышал с того момента, как она сказала «домой» и до ее пояснения, что домой – это к нему домой.

— А теперь, когда мы прояснили этот момент, я хочу услышать твой ответ. Я просила тебя обещать мне, что ни при каких обстоятельствах ты не станешь покушаться на свою жизнь. Дай мне слово и поедем. Это же так просто, обещай!

Но Вадим молчал. Прикрыл глаза, опустил их в пол, и всё.

— Ты что, так и будешь молчать?

— Я обещаю, что не стану покушаться на свою жизнь.

— Ни при каких обстоятельствах?

— Ни при каких.

— Хорошо. Спасибо. Теперь поехали домой.

— Поехали.

О том, что Вадим скрещивал пальцы, успокоенная Наташа знать не могла.

***

— Я испекла оладьи с изюмом, иди со мной чай пить.

— Иду. Ммм, какие оладушки. Готовить тебя мама учила?

Наташа улыбнулась, кивнула и тут же поймала себя на том, что впервые, за все время, прошедшее со смерти мамы, она может легко говорить о ней, не плача, не воя, не заламывая руки… говорить о ней с Вадимом, и только с ним.

— Да, мама учила, когда я еще в школу ходила, потому что папа… когда не уезжал «в командировку», любил поесть дома. Мама вкусно готовила, и мне привила любовь к готовке. Так что я тебя баловать буду.

И тут же она погладила его тыльной стороной ладони по щеке.

— Теперь, когда у меня нормальные губы, тебе хочется меня поцеловать?

— А тебе не будет больно? Ты не спросила косметолога, сколько дней заживают губы после удаления ботокса?

Наташа удивленно посмотрела в теплые карие глаза мужчины, смотревшего на нее с такой невыразимой нежностью и он всем существом тянулся к ней, его желание заботиться о ней было очевидным. Она же не ожидала, что он станет думать о ее комфорте, а вовсе не о том, что теперь может без отвращения касаться ее губ.

— Ты это серьезно? Тебя волнует, не будет ли мне больно?

В ответ он побледнел, опустил глаза и прошептал:

— Надо было вообще отговорить тебя… ведь ну что такое, женщина в праве делать себе то, что хочет… целовал бы так, если бы ты позволила, а теперь считаешь меня эгоистом… или извращенцем… Подумаешь, ботокс… Я…

— Нет!

Наташа снова, как в кафе, схватила его за руку и попросила, но не шепотом, а в полный голос:

— Посмотри на меня! Вадимушка, ты послушай, я ведь убрала эту дрянь из губ сначала потому, что это дрянь. Да, я поняла это благодаря тебе, но думай я иначе… наверняка стала бы уговаривать тебя, или… да не знаю, но это не важно! Вернее, не это важно, а то, что я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Раз, другой, третий. Чтоб тебе не было противно. И чтобы ты никогда…

Она замолчала и теперь уже первой опустила глаза.

Он погладил ее по руке, и спросил:

— Чтобы я никогда что?

И через мгновение добавил:

— Чтобы я никогда не пожелал целовать другую?

— Да!

Наташа вздрогнула всем телом, потрясенная собственной дерзостью, а он снова спросил ее:

— Тебе не будет больно?

— Не будет. Я же говорю, ем, пью. И целоваться могу. И ты первый человек в моей жизни, который со мной рядом и думает прежде всего обо мне. Даже мама думала о себе, когда совершала суицид. А ты не такой, ты даже в такой мелочи проявил свою заботу. Прошу тебя, поцелуй!

Больше сдерживаться и сам Вадим не мог, поэтому за пару секунд обогнул кухонный стол, встал перед Наташей на колени, от чего их глаза теперь были на одном уровне, как и губы, и она услышала тихое, призывное мурлыканье.

— Поцелуй, — снова попросила Наташа, на этот раз практически еле слышно, но так, чтобы он смог прочесть это слово по ее губам.

Сам не зная, зачем, вероятно чтобы проверить, насколько она уверена в том, что действительно этого хочет, он поцеловал – свой палец, и приложил к ее приоткрытому рту. Наташа среагировала на это движение мгновенно, схватив свой трофей зубами, одновременно не отрываясь глядя ему в глаза.

Тут же она почувствовала, как он вздрогнул, всем телом, всем существом, зрачки расширились, и Наташа заметила, что теперь он дышал открытым ртом, дышал прерывисто, от чего ей казалось, она слышит, как часто-часто бьется сердце в его груди.

— Я возбуждаю тебя?

Наташе хотелось, чтобы он ответил ей словом, но он поступил иначе, медленно облизав губы кончиком языка, сначала верхнюю, а потом нижнюю.

Тут же в комнате стало как-то невыносимо жарко, одежда сразу стала влажной и липкой, и казалась второй кожей. Такое простое движение, а ее тело реагирует так, словно он ласкал ее уже несколько часов…

— Поцелуй! — повторила Наташа в третий раз, и получила то, чего хотела. Влажные, теплые, страждущие губы коснулись ее собственных, причем, если бы Вадим отпустил свои желания на волю, то начал целовать ее сразу глубоко и требовательно, но всё было не так. Сначала, когда, повинуясь инстинкту, Наташа закрыла глаза, отдаваясь полностью тактильному контакту, поцелуй оказался таким ласковым, что ей почудилось, что это был теплый ветерок или крылышки бабочки погладили ее, как те прикосновения к ее плечам в баньке.

Мало, хочу ещё, подумала девушка, и сама не заметила, как произнесла свои слова вслух.

— Еще? Уверена, что тебе это надо?

Вадим говорил тихо, прерывающимся от волнения голосом, и почему-то ее тело теперь реагировало даже на его голос.

— Целуй! Не гладь, не чмокай, не дразни меня! Умоляю…

— А что мы будем делать, если потом я не смогу остановиться? Давай договоримся, что тогда ты просто бьешь коленом в пах, и уходи…

— Да поцелуй же ты меня, в конце концов!

Наташа чуть не сорвалась на крик, и тут же закрыла глаза и приоткрыла рот.

— Целуй, злодей, я и так уже умоляю тебя об этом.

Влажное касание у краешка ее губ отвлекло ее от кипящего внутри негодования, возникшего от того, что он заставил ее умолять его. Второе движение, ласково, но ощутимо, по ее нижней губе, потом верхней, и, воспользовавшись тем, что ее рот уже был приоткрыт, мужчина, который ее целовал, позволил соприкоснуться их языкам.

И снова инстинкт оказался сильнее всего остального. Ее тело подалось вперед, ему на встречу, и в ответ на первое соприкосновение, теперь уже она лизала его губы, распластав свои ладони на его щеках. Его прерывистое дыхание возбуждало так сильно, что желание начать целовать его взасос, целовать первой, взяв всю инициативу в свои губы, сводило с ума. И, подчинившись своему желанию снова, Наташа переместила одну ладонь с его щеки на его затылок, прижалась еще теснее, так, что даже через одежду Вадим чувствовал, как ему в грудь упираются ее твердые соски, и тут же ее язык по-хозяйски расположился у него во рту.

Снова и снова зазывно, теперь уже обеими руками, тянула его голову ближе к себе, кайфуя от ощущения того, что ее запретный плод принадлежит ей безраздельно, тихо скуля от нежности, сводящей с ума обоих.

Мгновение сменяло мгновение, секунды в минуты, минуты в часы, а они всё целовались, лизались, кусались, цепляясь друг за друга как тонущий человек цепляется за соломинку, и в какой-то момент она взяла и положила его руку на свой живот, желая, чтобы его пальцы забрались ей под рубашку.

Только вместо того, чтобы подчиниться ее желанию, Вадим в мгновение ока поднялся на ноги, пролепетал что-то про душ, и его буквально ветром сдуло.

Наташа сидела на том же самом месте и ей чудилось, что пол раскачивается под ней, и она даже не пыталась подняться на ноги, зная, что иначе упадёт. Ей казалось, что теперь она чувствует всё своё тело иначе, не так как раньше. Будто сквозь каждый сосуд пропускали электрический ток, но назвать это болью было нельзя. Она словно впервые поняла, что действительно существует, что жива.

Засунув руку себе под юбку, поняла, что трусы мокры насквозь. Сама не заметила, как кончила. По внутренней стороне бедер текли капли, причем стоило провести ладонью по коже и понюхать ее, в нос ударил запах, которого на себе Наташа не вдыхала прежде. Это был новый запах, аромат её возбуждения. Ей не хотелось его смывать. Наоборот, хотелось пропитаться им, и узнать, прямо сейчас, нравится ли ему то, как она пахнет.

Стоило приложить ухо к двери ванной, и она услышала, как в душевой кабине хлещет вода. Подергала дверную ручку. Дверь была закрыта.

Тогда Наташа начала громко стучать в дверь.

— Вадим, открой, мне очень надо!

Прошла минута. Вода всё также хлестала в душевой кабине.

— Ну Вадим, я в туалет хочу, а в баньку уже не добегу. Открой! Пожалуйста! Слышишь? Ну ты что, уснул там, что ли? Открывай!

Но ответа не последовало и после этого. В бешеном припадке начала Наташа кидаться на дверь, наваливаясь на него всем телом. Дверь не поддавалась. Тогда пришлось нестись в кухню, где видела Наташа молоток для мяса.

Три прицельных удара в то место, где была щеколда, и оно разлетелось в щепки, а дверь наконец открылась.

Первое, на что обратила внимание Наташа, было зеркало. Оно не запотело. Значит, вода там, в душевой кабине, течет холодная.

— Сколько можно вымораживать себя? Уснул ты там, что ли? — цепляясь за последнюю надежду, крикнула она, и резко открыла дверь кабины.

И сразу поняла, что ее надежды оправдались лишь частично. В дальнем углу кабинки у самой стены сидел он, полностью одетый, под правой рукой лежало одноразовое лезвие бритвы, с помощью таких лезвий берут анализ крови, а с висящих безвольно рук в районе запястий медленно стекали капли крови.

— Кто же ты после этого…, — простонала Наташа, и бросилась в кабинку в чем была, в рубашке, в юбке.

Вода оказалась ледяная, а мужчина, раненый, да без сознания, весил килограмм девяносто, но Наташа вцепилась намертво в ткань рубашки на его плечах и стала тянуть. Стиснув зубы, она тянула изо всех сил, и наконец смогла вытащить его из кабинки. Только после этого она закрыла воду, быстро нашла два полотенца и перетянула ему запястья.

Именно в ванной Наташа заметила на одной из полочек рядом с раковиной аптечку, в ней нашелся и нашатырь.

— Дыши, нюхай, очнись! — шептала отчаянно вслух, пока совала пропитанную нашатырем ватку ему под нос.

Не сразу, но это помогло, Вадим пришел в себя.

Стоило ему открыть глаза и сфокусировать на ней свой взгляд, он спросил:

— Ничего у меня не вышло, да? А в чем я ошибся?

И тут он получил пощечину, потом еще одну, и еще. А потом Наташа стала бить его кулачками в грудь, вся трясясь от рыданий.

— Ты негодяй, идиот, подлец! Ты же обещал мне этого не делать! В кафе, ты мне обещал! Как же хорошо, что тебе под сорок, а ты дурак!

— Так в чем была моя ошибка?

— Так я тебе и сказала, мерзавец! Зачем? Зачем? Зачем?

— Я не в праве был так… поступать с тобой. Всё пошло наперекосяк с самого начала. Сорвался, нахамил, ударил шокером, похитил, страшные мысли в голове бродили… Мерзавец, сука, подлец я, как посмел коснуться тебя, а тем более когда узнал, что ты… не такая, чистая, невинная, добрая… Хотел прогнать… должен был. Обязан был, но не смог. Сил не хватило расстаться с тобой. А ты так вдруг стала целовать меня… чуть не утратил контроль, чуть окончательно не… перешёл черту.

— Дурак ты, ой дурак! — запричитала она, гладя его по мокрым волосам. Тут же схватила большое банное полотенце и стала ему лицо вытирать, волосы, потом быстро начала его раздевать. — Ты весь продрог, нужно растереть полотенцем, иначе худо будет. Заболеешь, в больницу придется ехать, воспаление легких, менингит, почки… не приведи Господь.

— Да ну, брось… Дай руку.

— На… зачем?

Вадим тем временем внимательно посмотрел на ее запястье, но не увидел шрама, потом вспомнил про её мать.

— Слава Богу, а то я уж испугался, думал, ты себе вены резала, потому знаешь, что именно я сделал не так…

Ответа не последовало, только ее руки продолжали его раздевать. Рубашка, брюки, носки. Растирала его тело полотенцем, пока всё тело ни покраснело, ни согрелось.

Положила руку на бедра, потрогала.

— Тут всё еще холодное, растереть нужно. Давай, доступ к спине своей дай. Вот так.

Прошло еще минут десять, пока она его спину и ягодицы растирала, потом сказала:

— Теперь давай я трусы сниму, спереди тоже как следует все высушить и растереть нужно.

— Не надо… давай, я сам.

Посмотрела ему в глаза негодующе и сказала:

— Что ты сам? Вадимушка, у тебя руки сейчас работать не будут, пальцы только-только чуть теплые стали и… ты себе вены резал, больно будет, саднить. Хорошо хоть ты в ледяную воду полез, которая всё время текла, кровь сворачивалась, потеря слава Богу минимальная случилась. Ну и…

— Что «ну и»? — как-то встревоженно спросил он.

Наташа пару секунд подумала и закатала рукав промокшей насквозь рубашки.

На руке по всей длине виднелся тонкий белый шрам.

— Если правда хочешь умереть, почти наверняка (если не найдут быстро), режешь в горячей текущей воде, и вдоль, а не поперек.

— Ты…

В его теплых карих глазах плескался страх за нее и глубокое сопереживание.

— Да, через день после смерти мамы, после того, как я ее нашла, я тоже решила… убить себя. Набрала в джакузи горячей воды, взяла острый нож, порезала вены вдоль, и легла. Мобильник в гостиной бросила. Думала, наверняка, а отец, будто почувствовал неладное, приехал домой, спас… Врач на Скорой говорил, «Хорошо, что горячая вода, в которой лежала девочка, начала быстро остывать». Тогда я поняла свою ошибку, надо было делать это в душевой, под льющейся водой.

Вадим молча слушал ее рассказ, и, стоило ей поднять на него глаза, она увидела, как по его щекам текли слёзы.

— Бедная ты, бедная девочка…

— Так вот, в больнице я какое-то время была без сознания, и тогда ко мне приходила… мама. Сначала она просто стояла передо мной на коленях, тянула руки ко мне и всё повторяла, «Доченька, прости меня! Доча, прости! Милая, умоляю!» Она повторяла эти слова много-много раз, а потом вдруг сказала:

— Наташенька, я упросила дать мне возможность поговорить с тобой, на минутку меня к тебе… отпустили. Обещай мне, Наташа, сейчас, пока время еще есть, что больше никогда не станешь смерть торопить. Грех это, нельзя! Цена за это очень велика. Но тебе не нужно этого знать. Ты же меня винишь за то, что бросила тебя, что без отца твоего жить не могла. А сама что творишь! Как же ты детей не пожалела своих?

— Каких детей? — спросила ее я тогда, а она и говорит, — Так Лесю с Юрочкой, внучков моих.

Тогда я поняла, почему мне умирать было нельзя. И я дала ей слово, понимаешь? Слово дала! А сейчас когда тебя увидела, думала, а я ж не переживу, если не успею спасти тебя. Я теперь всё поняла. А ты? Ты тоже понял?

На Наташу поднялись больные, покрасневшие от слёз, глаза человека, который полюбил её. Он молча неуверенно покачал головой.

— Ну как же? Леся – это ведь ласково от Олеся. А так дочку твою зовут, Олеся?

Вадим сначала смотрел на нее так, будто прочесть хотел мысли ее, боялся, нет ли тут подвоха.

— Вадимушка, подвоха нет, я вспомнила мамины слова и сейчас, вот прямо только что поняла: Леся это Олеся, твоя… наша дочь. Милый мой, я стану ей лучшей мамой на свете, а потом у нас родится сын, и мы назовём его Юрочка. Понимаешь? Ты и я – судьба! Как же хорошо, что ты на самом деле не знал, как это делается…

И Наташа всем телом снова прижалась к нему.

Тут же он обнял ее своими перетянутыми полотенцами руками, и вздрогнул.

— Спасительница моя, ты вся мокрая, и дрожишь… Иди сюда, я тебя теперь согревать буду…

— Тебе руки напрягать нельзя, иначе раны начнут кровить… хорошо хоть, они не очень глубокие… Знаешь, я стучалась… потому что хотела кое-что тебе сказать… вернее, попросить… Знаю, наверное, это очень пошло…

Наташа тут же начала краснеть, даже уши ее, казалось, горели от стыда.

Вадим ласково погладил ее по волосам, подавив гримасу боли от начавших ощутимо саднить запястий.

— Чего ты хочешь, девочка? Говори, мы тут одни.

— Бог слышит…

— Бог тебя стыдить не станет. И я.

Наташа подняла на него глаза, махнула густыми ресницами, в которых, словно бриллианты, блестели слезинки, и шепнула:

— Когда ты ушел, я стала… трогать себя. Там я была вся мокрая, и, проведя рукой, понюхала… Я ужасная, да? Но запах мне понравился и я хотела… поделиться им…

Она замолчала, потупила взгляд и совсем зарделась.

— Со мной? — с явной надеждой в голосе спросил Вадим.

— С тобой, — подтвердила Наташа и кивнула для пущей убедительности. — Но это неважно теперь, вода всё смыла, пока я тебя вытаскивала…

Теперь уже он покраснел как спелая вишня, и робко попросил:

— А можно я… проверю? Вдруг смыло не всё?

Голубые глаза теперь смотрели на него так, что Вадим добавил:

— Я очень Лесю люблю, только меня убеждали, что ей лучше без такого отца. И я думал, что с тобой… я не в праве… но твои глаза, то, как ты сейчас смотришь на меня, вот этот взгляд словно якорь, который держит меня в этой жизни, на этой земле. Наташа… Натуся, ты держишь меня… Отпустишь, и я точно умру. Потому что тогда мне не за чем будет жить…

— Я не отпущу!!!

Ее шепот оглушил, и одновременно окрылил его, а она положила руки ему на затылок и мгновенно прижала его голову к своему животу, отклонившись назад, и чуть раздвинув ноги.

Прошло минут пять, она чувствовала, как он обнюхивал сначала ее живот, пупок, потом чуть ниже, дальше касался кожи между ног, носом, щекоча и одновременно лаская ее. А потом она ощутила его прерывающееся, тяжелое дыхание в районе своего лобка.

— Ты вкусно пахнешь, — услышала она его слова. — Как только что распустившийся бутон розы. Как морские водоросли. Как наверное пахло яблоко, которое вкусила Ева…

— Ты льстишь мне? — в свою очередь начав громко и часто дышать, спросила она негромко.

— Разве я способен льстить сейчас? Можно… я оближу тебя? Осторожно, очень нежно, только это и ничего больше? Или теперь я противен тебе?

Наташа видела, что одно неверно подобранное слово могло убить его вернее, чем выстрел в сердце, поэтому она коснулась губами его уха, легонько схватила за мочку, отпустила и сказала:

— Я не могу без тебя жить!

Внимательно глядя на нее, Вадим спросил, и его голос дрожал:

— Это у нас с тобой что? Больная зависимость друг от друга?

Наташа лишь уверенно покачала головой.

— Нет, это у нас с тобой здоровая созависимость, и насколько я знаю, во все времена ее называли любовью.

— Пойдем, уложу тебя, а сама схожу за лекарствами, и бинты нужны, не полотенцами же всё время стягивать, пока заживать ни начнёт. Ну чего ты трясёшься, я быстро, тут до аптеки сельской рукой подать. Или дай ключи, я быстро сгоняю в город…

Теперь взгляд у Вадима и вовсе затравленный стал, но он сказал:

— Да, бери, вон там лежат, на тумбочке… Ты мне только чайку налей, и езжай с Богом… чего тебе на электричках-то трястись… не стоит.

Тут только дошло до Наташи, что он имел ввиду.

— Ты что, правда думаешь, что я уйти хочу? Сколько мне раз придется сказать, что я не уйду?

Карие глаза смотрели с невыразимой тоской и мольбой, и шептали помимо его воли, «Не уходи». Только сказал он совсем не это.

— Прости! Прости, что не довел дело до конца. Надо было хоть почитать…

— Прекрати! — выдохнула Наташа, и вдруг начала молотить руками по попавшейся ей подушке, пока слезы ручьями текли по ее щекам. — Да когда же ты перестанешь сердце-то мне терзать, мерзавец! Я не могу без тебя! У нас же дети… сын будет, а дочь уже есть. Если обо мне не думаешь, эгоист проклятый, так хоть о них подумай, пожалей их! Сын без тебя и не родится… Хватит, пощади меня!

И тут же почувствовала, как сильные руки притягивают ее к себе.

— Что ты творишь, болит же…

— Плевать я на это хотел, Натусь! Прости меня, дурака, просто ты как сказала про ключи, мне так стало страшно, будто только что объявили смертный приговор. Не надо, Натуся, не ходи, ну их, лекарства эти и бинты… на мне всё заживает как на собаке. Вот в армии так было, пока служил. Я сам врач, что нужно, сделаю, а стерильные бинты есть в большой аптечке и даже ампула с лекарством от столбняка… Не ходи никуда… Уйдешь – не вернешься…

Она в ответ ласково его по волосам гладила, шептала ему, что всегда станет возвращаться к нему, что не надо бояться.

— Я всю жизнь боюсь, — заглядывая ей в глаза, ответил Вадим. — Мама рано умерла, я ее не помню, совсем. А отец второй раз женился, на женщине с тремя детьми от первого брака. Они все были старше меня. Стали обижать, задирать, бить. Еду отнимали. Я прибегу, отцу пожалуюсь, а он меня за это ремнем. Мачеха говорила, что я лживый, и ябеда. В конце концов, он меня просто… на улицу выгнал. Дал несколько купюр и выгнал. А я ушел. Все равно не мог их больше терпеть.

Наташа сидела рядом, прижимала к себе его и тихо, беззвучно плакала.

— Ну вот, прибился к беспризорникам, с ними тоже было несладко. Пришел и попросился в детдом. Знаешь, это даже забавно, но именно тогда мне впервые по-настоящему повезло. Там директор был, Юрий Владимирович. Фамилию сейчас и не вспомню его. Да дело не в ней. Он послушал меня, и сказал:

— Комната твоя на третьем этаже, угловая, соседей зовут Стас и Влад, им примерно как тебе, по восемь.

Я кивнул, а он продолжал:

— Вашу воспитательницу Алевтина зовут, она сейчас придет, отведет тебя помыться, выдаст чистую одежду и покажет, где столовая, ты же наверняка голодный. Учиться будешь в первом классе, учебники Аля тебе выдаст. Будет по вечерам заниматься с тобой, а то уже ноябрь на дворе, подтянет.

Так и пошло, я в детдоме школу закончил с отличием, и поступил в мед институт. На последнем курсе встретил мать Олеси, Валерию. Встречались, ссорились, мирились, расставались, сходились. Потом она забеременела, родила. У меня в Москве однушка, Юрий Владимирович помог купить. Олесе был год, когда неожиданно меня нашел… родной отец. У него на тот момент уже год, как был рак, причем в терминальной стадии. А семья его, мачеха, ее трое детей, и двое их общих детей с женами и детьми…

Тут Вадим замолчал, а Наташа прижала его еще крепче к себе, гладила, целовала, утешала, пока он успокаивался.

Минут через десять Вадим нашел в себе силы продолжить говорить.

— Так вот, вся семья отца погибла. Они летели из Сочи домой, самолет загорелся и упал. У него тогда такая депрессия случилась… Тогда и обнаружили рак.

Вот он и вспомнил про меня, нашел как-то, денег у него хватало, сыщика нанял, он нашёл, и просил прощения у меня… Я простил, чего уж там, и про тех троих ничего ему говорить не стал, ведь о мертвых либо хорошо, либо ничего. Дом он захотел этот на меня переписать. Мы сюда, когда он еще не совсем плох был, приезжали.

Деньги все свои он тому детдому, где я рос, пожертвовал. Я был за это, я ему благодарен уже за дом.

Еще бы поверить, что он хоть немного, да любил меня…

Наташе уже очень тяжело было дышать. Она только силы в себе нашла шептать:

— Он любил тебя, любил, просто похоронил свою любовь к тебе, а в результате – хоронил семью. Жестокость всегда возвращается жестокостью. Всегда!

Она внимательно, ласково ощупывала пальцами его лицо.

— Ты красивый.

— Что?

— Я говорю, ты красивый. Закрыть глаза и только вот так трогать тебя. Твой носик (провела пальцем по его носу), твои губы (провела по его губам, он попытался ухватить ее палец, она только шепнула, «подожди»), скулы, подбородок, бровки, глазки, такие ресницы, длинные, пушистые… закрой глаза, я тебя поцелую, хочу узнать, как это приятно, когда твои ресницы щекочут мои губы.

— Натуся…, — на выходе произнес Вадим, и мурашки побежали по ее спине от этого тихого возгласа.

— Что, родной?

— Поцелуй…

Он тут же закрыл глаза, тихо скуля, ожидая, когда его начнут целовать. А Наташа вспомнила, как у Грина отец Ассоль проявлял к ней свою отеческую любовь, целуя ее в печальные глаза.

Она вся подалась вперед, и прижалась губами сначала к одному закрытому глазу, потом к другому. Его ресницы тут же задрожали, и начали легонько щекотать ее губы, от чего она чуть снова ни кончила. Вроде бы такой незначительный тактильный контакт, а ее тело отреагировало удивительно ярко.

Тут же, обняв его одной рукой за плечи, Наташа уверенно опустила свою руку вниз и погладила его по голому животу.

Тихое протяжное «аааа» сорвалось с его губ, и она мгновенно прижалась к ним своими, уже совершенно точно зная, что именно нужно делать.

Через минуту, оставив в покое его припухшие от страстных поцелуев, покусываний и посасываний губы, начала гладить его двумя ладонями по груди, будто случайно задевая его соски; и быстро поняла, что мужские соски не менее чувствительны, чем женские.

— Мне нравится, что у тебя на груди волосики, — неожиданно даже для самой себя, сказала Наташа.

— А матери Олеси не нравилось… её вообще мое тело… не возбуждало.

— Я понимаю, о мертвых либо хорошо, либо ничего, как ты сказал, но она – дура! — неожиданно резко сказала Наташа, и ее губы сомкнулись на его соске, пока рукой она оглаживала второй. Обе горошинки мгновенно стали твердыми, и он прошептал ей на ухо:

— Пососи… пожалуйста, немножко.

Пока она сосала то один сосок, то второй, он стонал, еле слышно, но от каждого стона Наташу мало того, что мурашило, ей хотелось отдаться ему сразу, полностью, одновременно присвоив и его себе.

На этот раз, когда она опустила руку и забралась в его трусы, он не успел остановить ее. Влажный и уже изрядно возбужденный член лег ей в руку, и ее пальцы обрели уверенность опытной женщины, точно знающей, что нужно делать, чтобы стоны ее мужчины стали громче, чтобы ему стало хорошо.

И вдруг Вадим отшатнулся, и глядя ей в глаза, спросил:

— И много мужчин имели честь…

Договорить ему не дали, Наташа влепила ему звонкую оплеуху, потом еще одну, и еще, шипя при этом, «Я просто порно внимательно смотрела, но ни с кем и никогда…»

Тут же он перехватил ее ладошку и стал целовать тыльную сторону, и каждый пальчик.

— Прости, прости, просто никто никогда особо не любил меня, а чтобы выбрать вот так, чтобы со мною в первый раз… Заревновал, каюсь…

— Целуй, целуй, мерзавец, загладь свою вину передо мной!

Он заглянул ей в глаза.

— Чего ты хочешь, Натуся?

— Доставь мне оральное удовольствие…

— Клиторный оргазм? Ммм, с радостью так заглажу свою вину…

И его лицо тут же приняло выражение сладострастия, от чего у Наташи затряслись поджилки, но… если ему можно ревновать, то почему ей нельзя, и среагировала она мгновенно:

— И многим ты женщинам доставлял клиторный оргазм?

На свой вопрос, заданный с надлежащей агрессией, она ожидала какой угодно ответ, кроме того, который получила. Даже в темноте она заметила, как он побледнел, весь как-то сжался, и ответил практически еле слышным шепотом:

— Нет, один лишь раз с матерью Олеси раскрепостился настолько, что попросил разрешения. Она в свою очередь достаточно раскрепостилась, что позволила. Но в итоге она лежала молча, и рассматривала потолок, и что я ни делал, она не издала ни звука, потом пошла в душ и я понял, что всё было плохо. Когда она вернулась, то сказала, что я дебил, и выразила уверенность в том, что я не смог бы ее порадовать и хуем…

Наверное, так ощущаются рухнувшие на голову небеса, подумала Наташа. Сначала он заревновал, и получил по лицу, а теперь заревновала она, и снова прошлась кувалдой по его душе…

— Вадимушка, прости, — выдавила из себя и заплакала, закрывая лицо руками.

— Нет, нет, пожалуйста, только не плачь, — услышала его голос у самого уха, и почувствовала, что он целует ей руки.

Позволив ему отнять ладони от своего лица, Наташа подняла на него глаза.

— Прости меня, пожалуйста, прости!

— А ты меня прости, сам спровоцировал тебя, снова. Может… я всё-таки попробую… с тобой? Можно?

— ДА, — выдохнула Наташа. — Да!

Сначала он лег у ее ног, и целовал стопы, потом приподнял голову, и начал водить языком по коже, начиная от щиколотки вверх, доходя почти до верха, но не совсем.

Когда он понял, что Наташа совсем расслабилась, на минуту положил голову ей на живот, и ласкал пупок.

Потом спустился ниже, с двух сторон зубами приспустил с ее бедер трусики, и осторожно начал ласкать губами клитор. И тут же услышал громкий стон, от которого у него мгновенно встал. Пришлось ублажать ее клитор губами, а себе нужно было помочь руками, но и руки то были заняты Наташей.

Тогда ее собственная рука потянулась к его паху, ловко и ласково обхватила довольно толстый член, и начала расслаблять его также, как он ее. Комнату тут же заполнили их обоюдные стоны.

Когда оба кончили, Наташа долго и по собственной инициативе целовала Вадима, гладила, ласкала, лизала, мурча как кошка. Потом просто сказала:

— Ляг на спину.

Он подчинился ей.

Стянув с него трусы, Наташа впервые в жизни дала волю и своим рукам, и своим губам.

Раньше она считала минет чем-то отвратным, омерзительным, сродни поцелую взасос, только хуже. Но стоило ей влюбиться, и отношение к его телу, и к своему, у нее переменилось. Причем, кардинально.

Теперь ей осознанно хотелось доставить ему удовольствие тем же способом, которым он только что доставлял его ей.

Единственно, Наташа немного побаивалась своей неопытности, но стоило ей припасть к его паху, и запах его желания также точно показался ей родным, как раньше ему показался – ее.

Облизав основательно головку, прислушиваясь к тому, как ее мужчина громко мурчит и стонет, давая ей понять, что она всё делает хорошо, Наташа продолжала начатое, теперь уже как следует ублажая его губами.

Она ожидала, что, как в порно фильмах, он положит обе руки ей на голову и как следует трахнет в рот, но ничего подобного не произошло. Всё было наоборот. Вадим вцепился в основание диванчика, рядом с которым они оба обосновались теперь, и не предпринимал никаких попыток контролировать ее волю.

Тогда Наташа взяла всю инициативу на себя.

Доведя его до седьмого неба, захотела остаться с ним там навсегда.

— Иди ко мне! — глухим от уже почти совершенно неподконтрольного ей желания, позвала она Вадима, переворачиваясь на спину и растягиваясь прямо на полу.

— Натусь, может, тебе лучше, удобнее на диване… будет?

Ее лицо исказила гримаса.

— Не тяни кота за это, иди сюда!

Бухнувшись рядом, Вадим лег на бок и заглянул ей в глаза.

— Чего ты хочешь?

— Близко стать с тобой хочу. И даже не смей больше помышлять о том, чтобы потом навредить себе, слышишь? Ты нужен мне, разве ты всё еще не понял?

— Понял. Но так страшно поверить сейчас в невозможное такое счастье, а потом рухнуть с небес, и насмерть.

Наташе стало так больно, что захотелось закричать. Ну почему всё должно быть так трудно…

— Поцелуй меня. Мне кажется, что вот-вот мой страх уйдет…

Без прелюдий она впилась в его губы, потом долго лизала шею, оглаживала, прижимала к себе, ласкала, и снова целовала, в виски, в щеки, в глаза, в носик, посасывала ему мочки ушей, полностью владея им, присвоив его себе, тело и душу, всего человека целиком.

И, наконец, он смог принять её любовь на веру.

Легко раздвинув ноги, Наташа обхватила Вадима обеими руками за плечи, уложив его на себя, и направив его, позволила решать, когда он будет готов к тому, чтобы начать действовать. Но стоило ему коснуться нее, и ощутить препятствие внутри, как он отступил, и, если бы она ни держала его крепко за плечи, он бы точно не стал продолжать попытки.

— Вадимушка, милый, ну что такое?

— Натусь, я же никогда раньше первым не был, я не знаю, что чувствует девушка… А вдруг тебе будет так больно, что я стану противен, мерзок, ненавистен… Наташенька, может быть, не стоит? Натусь, я правда обойдусь…

— А как мы ребеночка сделаем, дурак ты несчастный? Дети не грибы, в лесу не растут. Да не бойся, я люблю, ну не смогу я тебя ненавидеть. Сам подумай, женщина, когда рожает, у нее же кости таза расходятся, боль дикая, но она же своего ребенка за это ненавидеть не станет.

— Не станет? — неуверенно спросил он, и показался ей ребенком, которому нужна защита и безусловная любовь.

— Не станет. Ну не в девках же мне до гроба жить только потому, что больно может быть. Я тебя люблю, я с тобой быть близко хочу. Твое тело продолжение моего тела, мое тело – продолжение твоего. Иди ко мне сейчас же!

Этого хватило, чтобы убедить его, а Наташа подумала, что, даже если будет очень больно, виду ему она не подаст ни в коем…

И тут резкая боль полоснула ее сознание как ножом, а в глазах Вадима застыл ужас. Он ждал ее крика, расцарапанной в кровь спины и злобы, и в тот момент Наташа поняла – от нее сейчас зависит его жизнь или его смерть.

Прижавшись к нему всем телом, полностью подавшись ему навстречу, она крепко и глубоко поцеловала его и шепнула:

— Теперь, когда трудности позади, отдайся мне, не думая больше ни о чем. Просто считай меня продолжением себя.

Ее тело оказалось удивительно податливым, и теперь Наташа уверилась в том, что Вадим действительно создан был только для нее, настолько ей комфортно и легко было от того, что их тела сплелись в единое целое; ей казалось, что они – такое странное, необычное двуединое создание.

— Знаешь, в Библии написано, что Бог создал Еву из ребра Адама. А это значит, что у всякой женщины есть ее мужчина. Вот ты мой мужчина. Чувствуешь, что я твое ребро?

— Чувствую, — шепнул он ей на ухо и заплакал. Тихо, горько, тыкаясь носом то в ее шею, то в грудь, он уже буквально выл, а она держала его и шептала, — Ничего, ничего, ядом чужого безразличия была твоя душа отравлена, теперь весь со слезами выйдет, станешь свободный и счастливый. Я рядом, тссс…

Через некоторое время Вадиму стало легче, а потом тёплая волна обоюдного оргазма накрыла их обоих с головой.

— Теперь точно ребеночек будет, — шепнула Наташа на ухо любимому мужчине, и блаженно закрыла глаза.

Так они и проспали всю ночь у диванчика в обнимку, а на утро, когда восход разбудил обоих, пошли мыться уже вдвоем.

Ласково охаживая обнаженную Наташу теплой, мягкой губкой, Вадим шепнул ей на ухо:

— Спасибо за ночь!

Голубые глаза взглянули на него ласково, нежно, благодарно.

— Тебе спасибо, я каждый миг чувствовала себя желанной.

Она провела ладошкой по его голому животу.

— Я тебя люблю!

Как прочна оказывается связь между тактильной лаской и чувствами. Стоило ей погладить его живот, бока, бедра, и его тело отреагировало податливо и благодарно.

— Ты не голодный?

— Есть не хочу, а с тобой близко быть… всегда!

Теперь ее тело было готово, Наташа чувствовала, как она сильно хочет его, и внутри всё мгновенно стало липким и горячим.

— Иди ко мне!

Как только соитие стало полным, она ласково схватила его за мочку уха и стала сосать.

— Ням! Ты мой сладкий, родной, любимый! У тебя капельки воды в волосах, красивый. Я ведь… всегда тебя любила.

— Прости! — выдохнул он снова.

— Простим… аааа… друг друга.

***

Когда близость в душе подошла к концу, пришло время подкрепиться.

На завтрак Наташа с удовольствием готовила яичницу с помидорками, ветчиной и зеленью, а Вадим наблюдал за ней и рассказывал ей всякие медицинские байки, которые ей очень нравились.

Обед Наташа тоже готовила сама; борщ по-украински, мясо с картошкой, фруктовый салат и кофе, а ужинать Вадим пригласил ее в ресторан всё в том же городке, ближайшем к их дому.

Наташа спокойно сняла с карты двадцать тысяч рублей. На следующий день они как следует отоварились на рынке, а потом зашли в один симпатичный магазин, и там Наташа купила красивую скатерть для кухонного стола, еще одну для стола в гостиной, и несколько занавесок гармоничного цвета морской волны.

Ей хотелось обустраивать дом, в котором раньше не было ни тепла, ни любви, ни счастья. Хотелось верить всей душой, что по прошествии девяносто дней Вадим сделает ей предложение.

Наташа уже решила, что скажет «да», а главное, приложит все усилия к тому, чтобы это самое предложение ей обязательно сделали.

И первая неделя таки прошла даже лучше, чем она смела надеяться. Вадим всё больше расслаблялся по ночам, что позволило и Наташе всё лучше познавать и своё тело, и его, а его забота о ней становилась всё более очевидной, и какой-то пронзительной, словно он действительно желал компенсировать ей всё то, что недодали ей отец и мать. За это и она старалась одарить его не только лаской любовницы, но и безусловной материнской нежностью.

«Чего ты хочешь?» стало между ними традицией, ключом от всех дверей.

— Чего ты хочешь? — спрашивал он ее по утрам, и добавлял, — чем мы сегодня с тобой займемся?

Он открыл в ней талант к дизайну и шитью, обратив внимание на то, как однажды в одном бутике Наташа перебрала тьму тьмущую разной дизайнерской одежды, а потом, на его вопрос, чего бы она хотела, стала в мельчайших подробностях рассказывать ему, из чего и что именно хотела бы себе сшить.

Тогда они пошли в местный Дом Тканей, Наташа выбрала материалы, цвета, потом Вадим предложил купить ей большой швейный набор, и быстро понял, что она действительно обладает изысканным вкусом и талантом.

Первым она нарисовала, потом скроила и сшила себе потрясающий синий костюм, причем низ можно было заменить на юбку из тонкого ситца, и получалось шикарное вечернее платье.

Стоило Наташе в тот вечер в ресторане снять пальто, как у большинства женщин-посетительниц, да и у официанток головы свернулись в ее сторону, и, стоило им вернуться домой, Вадим подарил ей брошь, которую купил в лавке антиквара, пока Наташа ходила по рынку, и сказал:

— Нам бы стоило сделать тебе страницу в соцсети, ты точно легко нашла бы себе клиенток.

— Ах ты льстец, — качая головой, ответила Наташа, но глаза ее светились.

***

Отцу Наташа звонила каждый день в одно и тоже время, быстро рассказывала, что она в порядке, и прощалась с ним. Так продолжалось две недели, а потом, сидя с Вадимом в ресторане, она позвонила Олегу Павловичу, и объявила ему, что на месяц хочет прямо из Питера лететь на Кипр.

— Пап, ты представь, я такие шмотки накупила, просто тащусь! Подружка заныла, хочет домой, а я хочу на Кипр, на месяц, загорать буду, гулять, купаться в море, ходить в ночные клубы. Только знаешь, я вообще все бабки потратила, а только билет туда-обратно, регистрация в отеле, месяц проживания, даже если тур «всё включено», там обеды не предусмотрены… Что скажешь?

Олег помолчал, обречённо вздохнул и спросил холодно и безразлично:

— Пол-лимона хватит?

Наташа призадумалась, помолчала, потом благосклонно сказала:

— Ну, не айс, но думаю, да, мне хватит. А если вдруг бабки кончатся прямо на курорте, ты ж меня выручишь, да, пап?

— Наташ, а может, когда ты вернёшься, ты задумаешься о своем будущем?

— Ты о чем? — скучающим тоном спросила Наташа.

— Об учёбе, работе… Тебе пора стать самостоятельной…

— О работе? Серьезно? Да я лучше найду себе папика! Не скупого как ты, а нормального богатого мужчину, и он меня будет содержать как богиню, ясно? Я по маминым стопам не пойду! Если мой будет таким кобелем, я с него всё стрясу и пусть сует в кого хочет, только баловать он будет только меня. А ты можешь свои бабки, а ты их гребешь лопатой, засунуть себе в…

— Так, Наташа, перестань! Ты гробишь свою жизнь… не так, как мама…

— Не смей марать ее при мне, учитывая, что отнял у меня её именно ты, не то я доведу начатое до конца!

— Всё, успокойся, — мгновенно капитулировал Олег Павлович. — Все, сейчас переведу тебе пол-лимона и гуляй, родная, сколько хочешь гуляй. Ты права, для кого еще я «гребу деньги лопатой», как не для тебя… Всё, родная, лови деньжат и кути на здоровье.

— Ап, — сказала Наташа и одарила Вадима сияющей улыбкой. — Вот у нас время месяц, и пол миллиона рублей. Да, пока еще рублей, но в данном случае будем увеличивать ставки постепенно.

— Что ты задумала? — тихо и печально спросил Вадим.

— Как что, мы ему отомстим! Через месяц, когда я «вернусь» с курорта, «прилечу» в Питер и опять зависну там. Ну а когда пройдет еще пара недель, позвоню ему и сообщу, что хочу учиться на дизайнера модной одежды, скажем, в Голливуде, и для этого мне нужен – миллион! Зелененьких таких бумажек. Услышав, что я хочу учиться, он даст. Ну и на этом будем квиты. Я сниму деньги и отдам тебе наличку. Или переведу на специальный счёт… Ой, что-то меня мутит. Чего-то видимо несвежее было…

И мгновенно Наташа убежала в уборную.

Вернулась она аж через полчаса, Вадим уже весь извёлся.

— Да что такое, Натуся? Поехали домой, у нас есть лекарства от отравления.

— Поехали…

— А если ночью станет хуже, вызовем Скорую, или сам отвезу тебя в больницу.

Но к ночи Наташе стало легче, и она начала недвусмысленно соблазнять мужчину, которого желала практически с первого момента их знакомства в кабинете ее отца больше года назад.

Теперь она с готовностью рассказала обо всем Вадиму, и снова просила у него прощения за своё отвратное поведение.

— Прошу тебя, Натуся, перестань ты каяться. Иди сюда, я приготовил тебе сюрприз.

— Сюрприз? Какой?

— Эротический массаж. Вот, я купил масла, просмотрел массу видео, пока ты спала, готовился. Сначала мы пойдем в баньку, ты попаришься, потом я тебя закутаю, на ручках принесу назад. Я уже всё как следует оборудовал. В спальню понесу после баньки. И посмотрим, какой из меня массажист…

— Какой из тебя романтик, и любовник. Хотя, ты мне уже доказал, ты и романтик от природы, и любовник… ты мой мужчина!

Только знаешь, давай без баньки. Зайду в душ, помоюсь, и готово. Сегодня что-то душновато… не хочется париться, совсем.

— Как скажешь, душа моя. Тогда иди в душ, халатик захвати, и приходи, как будешь готова, на второй этаж, в угловую комнату.

— Уже предвкушаю, милый!

Наташа быстро помылась, протерла тело, впорхнула в халат, надела тапочки-уточки, теплые, приятные, и пошла наверх.

Обычная спальня, где она собственноручно вешала бордовые занавески, сейчас стала похожа на будуар, а на прикроватной тумбе сидел полуобнаженный Вадим и терпеливо ожидал ее реакции.

— Господи, как тут красиво… Розы, лепестки, масла, свечи. Я тебя обожаю, ты это знаешь? — спросила потрясённая Наташа, вплотную подходя к возлюбленному.

— Впервые слышу, — кокетливо ответил он, буквально мурлыкая от нежности и радости.

— Впервые? Странно, — соблазнительно улыбнулась Наташа и выпорхнула из халата. — Мне сюда? На ложе? Животиком вниз?

— Да, солнышко, сначала массировать мы будем спинку.

— Чудно.

И Наташа кошачьим грациозным движением улеглась лицом вниз на ложе, усыпанное лепестками роз.

Но стоило запаху ударить ей в нос, как она чуть ни задохнулась от отвращения.

Резко поднявшись, Наташа замотала головой, от чего влажные волосы запрыгали по ее спине и плечам.

— Наташа, что такое? — тут же переполошился Вадим.

— Эти розы противно пахнут!

— Сейчас уберу, сейчас, родная!

— Господи, сейчас вырвет!

И Наташа пулей вылетела из будуара, слетела вниз по лестнице, а потом целый час приходила в себя в ванной.

Когда она наконец смогла подняться, то внимательно изучила своё лицо.

В последнее время она не отказывала себе ни в жирной пище, ни в мучном, ела так, как никогда раньше, но почему-то совсем не прибавила в весе, осунулась, мешки под глазами, отравилась неизвестно чем, от запаха роз рвало целый час… Да еще вон прыщ на подбородке…

И тут осенило. Неужели?

Выйдя из ванной, увидела сидящего напротив на полу Вадима. Он чуть ни плакал.

— Это всё моя вина… Тебе наверное теперь так омерзителен я…

— Родной, принеси мне мобильник.

Не задавая вопросов, он просто принес ей телефон.

Открыв его, Наташа быстро что-то нашла, какое-то приложение, проверила и широко улыбнувшись, перевела взгляд обратно на встревоженное лицо любимого.

— Ну, вообще-то это и правда твоя вина, злодей ты эдакий, только не в том смысле. Вадимка, я беременна!

Карие, теплые, родные глаза смотрели на нее со смесью восторга и ужаса.

— Точно? — спросил он, и в голосе его разрасталась надежда.

— Точнее не бывает! У меня уже задержка десять дней, а такого никогда не было, ни разу за десять лет! У нас будет ребенок, сын! Всё, как сказала мама, уже сбывается! Аааа, да, кружи меня, давай, кружи!

Их обоюдный счастливый смех заполнил весь дом.

8.

Месяц, который Наташа якобы провела на Кипре, подходил к концу. Отцу она писала смс-ки, а потом, по прошествии тридцати дней, набрала его, и сообщила, что вернулась в Питер.

— Слушай, пап, я там, на Кипре, познакомилась с одной милой дамой из Питера и она пригласила меня у нее погостить, так что еще дней двадцать я пробуду у нее.

— Двадцать дней? А что на это скажет ее семья?

— Какая семья, пап? Она бизнес-леди, у нее свой салон импортной элитной одежды, от кутюр, и она сказала, что у меня есть вкус и талант. Хочу поработать в ее салоне консультантом. Такие дела.

— Поработать? Ты? Ну и ну! Слушай, я очень рад. Но деньжата лишними не будут, да?

— Ну… да. Переведи тысяч сто, я у нее в салоне уже приглядела вещичек на эту сумму…

— Ладно, — засмеялся Олег Павлович, — тем более, что предложил я. Слушай, Наташа, а почему ты за месяц ни разу не обновляла свою страницу в Инстаграм? Ни одной фотографии, это на тебя не похоже…

Наташа побледнела, но быстро нашла выход из положения:

— У меня в первый же день утонул мобильник. И фоткали меня другие люди. Так я познакомилась с этой женщиной. Сегодня купила себе мобилу и восстановила симку. Позже мне все фотки скинет… Лена. Но знаешь, я скорее всего новую страницу сделаю. В общем, начинаю новую жизнь.

— О как… Ладно, пусть будет так. Наташа, а ты не хочешь хоть на денек прилететь домой? Я бы хотел повидаться, заценить загар, да и вообще я соскучился…

— Нет, пап, не до того сейчас, я начинаю работать уже с завтрашнего дня.

— Дочь, у тебя изменился голос. Что с тобой происходит? Ты больна?

— Я здорова как корова! Пап, не нагнетай, просто становлюсь самостоятельной и взрослой, как ты мечтал. Давай, пока, пап.

— Наталья, ты мне врешь?

— Оо, тяжелая артиллерия, Наталья! Нет, я тебе не вру. Просто хочу есть, в туалет, в душ, спать хочу, завтра рано вставать. Я изменилась, да, и внешне и внутренне. Давай, позже поговорим. И ты обещал мне денег.

Бросив выключенный мобильник на стол, Наташа затравленно посмотрела на Вадима, который тут же взял ее на руки и долго баюкал как дитя, обещая, что всё будет хорошо.

***

Но чем дальше, тем более неудобные вопросы начал задавать дочери отец, когда Наташа ему звонила. Он всё чаще называл ее Наталья, и требовал, чтобы она вернулась домой, повидаться с ним.

— Наталья, ты что, стала вампиром? — однажды спросил он дочь, причем тон его не был шутливым.

— Ты сошёл с ума, пап?

— Да… нет… Почему я не вижу тебя уже больше двух с половиной месяцев?

Наташа как раз была дома одна, Вадим вышел в сельский магазин за молоком и хлебом, пошёл пешком, услышав, что у его возлюбленной с отцом намечается серьезная разборка и желая дать им время.

— Пап, ты можешь перестать себя накручивать? У меня на работе перерыв, я хочу кушать.

— Да пойдешь ты кушать, но сначала давай договоримся: скинь мне смской свой адрес в Питере, и я сам прилечу к тебе, а то я беседую с фантомом, и только кормлю бездонную бочку своими бабками…

— Да пошёл ты в жопу со своими бабками! У меня телефон сейчас разрядится, мне нужно предупредить Марину…

— Лену…

— Лена это подруга… Пап, ради Бога, мне нужно срочно поесть… я с утра не ела…

А в этот момент Наташа в панике смотрела на пол, уже усыпанный красными каплями.

— Всё, серьезно, не могу больше говорить, — сгибаясь от боли и стискивая зубы, процедила Наташа, и скинула звонок.

Понимая, что Вадим может вовремя не добежать до дома, она вызвала такси, потом позвонила ему, он не слышал. И в этот момент телефон окончательно разрядился.

— Нет, — стонала Наташа, — нет…

Но сил пойти за зарядным устройством не было.

Тогда пришлось достать листок бумаги и карандаш и написать ему записку. Вернее, она успела написать, «Вадим, я уехала…», а потом ее скрутило так, что ни писать, ни дышать, даже кричать она не могла.

Через пять минут приехало такси, и водила был вынужден на руках нести Наташу в машину.

В клинике Наташе мгновенно сделали УЗИ, успокоили, что выкидыша нет, ребенок жив, остановили кровотечение, сделали укол от боли, поставили капельницу, и предупредили, что вероятно придется лечь на сохранение.

Помня номер Вадима наизусть, Наташа, немного придя в себя, попросила телефон у медсестры, но Вадим не брал трубку. И почему-то от этого Наташе становилось страшно.

***

Когда Вадим вернулся с сумками, он прошел на кухню, и тут же сумки рухнули на пол, а их содержимое рассыпалось по всей кухне.

Он заметил капли крови, увидел и прочел написанные ее рукой слова, мобильник, выключенный, валялся тут же…

— Ушла… «Вадим, я уехала…» Вот так… Вот почему она так смотрела, когда я уходил. Прощалась…

Как умалишённый он метался по кухне, трогал разряженный телефон, думал, «Ну а вдруг ей стало плохо, тут же кровь, и она в клинике… Но написано же, уехала, и больше ничего».

По заслугам, выл сначала про себя, потом и вслух, мечась по кухне, места себе не находя.

Наконец, заставил себя успокоиться, сел за стол с листком бумаги, и стал писать, «Я, Вадим Алексеевич Ерёмин, примерно три месяца назад, у здания клиники травматологии, где работал реаниматологом, против ее воли похитил Наталью Олеговну Витковскую, и удерживал ее в доме, завещанном мне отцом, против ее воли, не единожды подвергая её насилию… в результате чего она забеременела. Я заставлял ее вымогать деньги у ее отца, Витковского Олега Павловича, примерно миллион рублей. Запугивал, насиловал, бил… Сегодня плененная Наталья Олеговна сумела освободиться и уехала в неизвестном мне направлении. Садиться в тюрьму я не хочу, предпочитаю иной выход из положения».

Подписав письмо и поставив дату, и подпись, Вадим встал, оставив письмо на кухонном столе, закрыл дверь, окна, открыл газ и лег на пол, лицом вниз, и закрыл глаза. Он брал всю вину на себя.

— Ну что, удалось запеленговать звонок, или разговор был слишком короткий?

— Удалось, Олег Палыч, в лучшем виде. Смотрите, вот место, с которого она звонила. Район Истринский, от самой Истры километров двадцать или около того. Дом на отшибе, поселок от него километрах в семи-восьми. Но это точно не Санкт-Петербург.

— Тааак, пробейте всё про этот дом и как можно быстрее. У Наташки голос был совсем больной, в беде она, нужно выручать. Ну, чей дом? Узнали?

— Начальник, дом раньше принадлежал Алексею Юрматову. Юматов умер, и дом перешел к его сыну, единственному живому родственнику, Вадиму Алексеевичу Ерёмину…

— К Ерёмину…? Это же мой бывший сотрудник, реаниматолог из моей клиники, я его тогда уволил, за то, что пасть открыл на мою Наташку… Ах ты падла, шелудивый пёс, урод проклятый, так это он мою девочку похитил… Мне отомстить хотел, падлюка!

Быстро, группу захвата, за мой счёт, и Скорую, медиков, и бегом, по машинам, чтоб только колеса высекали искры! Мы должны быть там максимум через час!

— Олег Палыч, это если гнать…

— Гнать! ГНАТЬ! Моя девочка у зверя в плену три месяца! ГНАТЬ!

***

—Да возьми же ты трубку, злодей несчастный! Почему не отвечаешь, редиска?

Наташа снова и снова терзала мобильный телефон сестрички, Али, гудки шли, ответа не было, а ей чем дальше, тем тяжелее становилось дышать.

— Алина, мне что-то не хватает кислорода, мне нужно на улицу…

— Нельзя, Наталья Олеговна, капельница еще стоять будет час…

— Алина, под мою расписку, вызовите мне такси, я уже в порядке, срочно! Мне нужно, это важно, это… не может ждать! Вызывайте!

Девушка видела, что Наташа на грани срыва и не стала спорить с ней, позволила подписать расписку, сняла капельницу, посадила ее в приехавшее очень быстро такси и отправила восвояси.

***

Когда группа захвата, Олег и его люди, и Скорая подъехали к дому Ерёмина, они не услышали никаких посторонних звуков, только гробовую тишину.

— Олег Палыч, стоять, сначала пусть дом осмотрят профессионалы, — крепко схватив за плечо начальника, сказал ему начальник службы безопасности клиники, где Олег был главврачом.

Группа захвата мгновенно рассредоточилась по дому, и двое быстро обнаружили наглухо запертую дверь на первом этаже, а также почуяли запах бытового газа.

— Противогазы, быстро, и ломайте дверь!

Несколько секунд и дверь разлетелась в щепки.

— Тут труп… нет, пока еще живой. Быстро тащите его наружу!

Начальник группы захвата видел письмо, и зачем-то сунул его себе в карман.

— Медики, тут попытка суицида, надышался бытового газа, но живой. Откачаете дебила?

— Кислородную маску, быстрее, работаем!

— Олег Палыч, Вашей дочери там нет, как и нет никаких следов насильственного удержания. Скорее выглядит, как семейный дом…

— Ты что, бредишь, Андрей??? Да когда же очухается эта тварь… да я его своими руками удавлю…

И в тот же миг рядом со всей честной компанией затормозило такси, и с пассажирской стороны дверь открылась так резко, что ее чуть ни оторвало.

Наташа словно ветер вырвалась из машины и ринулась мимо охраны отца, мимо группы захвата, к дому, туда, где медики реанимировали отца ее ребенка.

— Вадим, Вадимушка, что ты наделал!!! — взвыла она, кидаясь к нему, в панике не сразу сообразив, что он дышал, что к его рту была прижата кислородная маска. — Вадим, миленький, да что же ты творишь!

Тут же она в полубезумном состоянии вцепилась в одного из медиков.

— Что с ним? Он… живой?

— Да, милая, живой, сейчас подышит кислородом, потом дадим ему нашатырь, оклемается, но легкие потом и бронхи придется долго лечить.

— Откуда вы… тут? — пролепетала Наташа.

— Так это вот, ваш батя вызвал нас, и группу захвата, из плена похитителя вас спасать…

— Какого плена? Какого похитителя? Я от него… ребенка жду… сегодня приступ был, но от выкидыша спасли… болело сильно, живот… и телефон сел… Зачем он… зачем??? — снова завыла Наташа, бросаясь к Вадиму, прижимаясь к нему, гладила по волосам, непрерывно крича.

Потом, немного придя в себя, спросила всё того же медика:

— А если бы не вы, я бы успела?

Врач прекрасно понял, что она имела ввиду.

— Нет, милая, вы бы не успели. Он или бы уже задохнулся, или мозг был бы настолько поврежден, что это было б хуже смерти. Мы итак успели, что называется, в самый последний момент.

И тут заговорил до этого будто лишившийся дара речи Олег:

— Дочь, ты мне объясни… это что такое? А? Какая беременность? Ты что, сбежала от меня… с ним? Ты так ненавидишь меня? Всё за маму не можешь простить? Ну прости, меня, Наташа, умоляю, ПРОСТИ!

Медленно, всё так же отчаянно прижимаясь к Вадиму, Наташа подняла голову, и посмотрела на отца.

— За маму я не в праве тебя прощать, но она сама давно простила тебя. А вот за себя, сегодня, за то, что, пускай ты этого не планировал, но ты спас жизнь отцу моего… моих детей, я прощаю тебе всё, причём буквально. Только учти, вредить ему не позволю. У меня только-только настоящая жизнь началась, и я стану защищать ее любой ценой.

— Каких детей, Нат? У тебя, чего, близнятки?

— Нет, — сверкнув синими сейчас глазами, ответила Наташа. — Тут, — она погладила живот, у нас сыночек, а вот есть еще дочь, Олеся. Она его, но случись непоправимое… сегодня… я бы все деньги отдала, чтобы забрать Лесю себе. Мы с ним с самого начала договорились, и вообще, так должно быть. Не спорь только, Бога ради, прошу. Я спорить не хочу, всё и так будет, как я сказала.

— Своенравная ты моя… дочь. Чего, всерьез любишь его?

— Больше жизни люблю…

И тут безо всякого нашатыря Вадим пришел в себя.

— Натуся… прости! Ты же ушла… я думал, навсегда… понял, что сдвигаюсь, написал письмо, и…

— Какое письмо? — в ужасе спросила Наташа.

— Это письмо ваше, — доставая из кармана и отдавая ей записку, сказал начальник группы захвата. — Вы бы порвали его, не читая, а то как бы чего не вышло…

И письмо мгновенно превратилось в сотню мелких-мелких клочков бумаги, которые тут же подхватил веселый ветер и их сдуло, будто не было.

— Я звонила тебе с мобилки медсестры, звонила, — несильно, но отчаянно молотя его кулачками по плечам, плакала Наташа. — Как ты мог решить, что я могла бы от тебя уйти… Несчастный ты мой любимый…

Олег молча наблюдал за двумя людьми, которые от одиночества и от любви чуть ни наломали столько дров, что можно было бы отстроить Тадж-Махал. Он понимал, что для откровенных разговоров время еще не пришло.

— Так, обоих в Скорую и в больницу. Лучше в московскую клинику, самую лучшую. Расходы я покрою.

Ты, Наташ, не волнуйся, я как лучше хочу. Ему сейчас точно помощь нужна, в стационаре. Отравление бытовым газом это не хухры…

Давайте, забирайте их, и тихонечко, она беременна, только что проблемы были… третий месяц? — уточнил он у дочери.

Наташа кивнула.

— Ну вот, а говорить еще наговоримся. И ты особо сейчас не наседай на него, ему воздух нужен. Не нервничай, худшее позади.

***

—Давайте кислородом еще подышим, — уговаривала медсестра в Скорой, пока Наташе обустраивали место, чтобы ее сильно не трясло во время движения, но Вадим отчаянно тянулся к своей женщине, пытаясь отвести маску от своего лица.

— Натуся…

— Тут Ваша Натуся, сейчас мы ее как следует устроим и поедем…

— Натуся!

Наташа всё-таки вырвалась от доктора, пытавшегося уложить ее на носилки, и схватила его за руку, крепко прижав его ладонь к своим губам.

— Что, любимый?

— Прости… я просто не умею… без тебя жить.

И тут же вместо кислородной маски его рот накрыли ее губы.

— Это взаимно. Я там, в клинике, задыхаться начала, словно перекрыли доступ воздуха к легким. Я сразу поняла, беда случилась… с моим мужчиной беда… Хороший мой, хороший…

— Трогай, — крикнул врач водителю Скорой, и машина двинулась вперед, рыча и набирая скорость, словно живое, разумное создание, знавшее, что там, в его недрах те, кому нужно спасение, кому нужна помощь.

До больницы в итоге доехали всего за час с небольшим, там их уже ждали, отвезли Вадима в реанимацию, еле уговорили Наташу полежать в палате для беременных, всё-таки получить до конца нужное лекарство.

Туда к ней вечером и пришёл отец.

— Пап, что ты тут делаешь?

Олег Павлович опустился на стул рядом с кроватью дочери, помолчал минуту, изучая ее лицо, и только тогда ответил:

— Да, я чего пришел… Нашёл я эту Галину, несостоявшуюся тёщу Вадика. Долго мы с ней препирались, а потом ее помощница привела с прогулки Лесю. Поразительное, знаешь ли, у нее сходство с отцом… Дитя, как меня увидело, сразу на бабушку глазами зырк, типа кто таков пришёл и чего ему надо. А я и спрашиваю:

— Олеся, ты к папе хочешь?

Она мне в ответ:

— К папе? Хочу…

А Я поди и ляпни:

— А к маме хочешь?

Галина вся пунцовая, а Леся смотрит на меня и как заплачет:

— К маме осень хочу!

Помощница увела дитя малое в комнату, а я еще час Галину уламывал и так, и эдак. Ну, думаю, наверное, правда внучку любит, расставаться не хочет. Говорю ей, «Вы будете видеться, с Лесей, а деньги мы вам и дальше будем платить».

И тут, вот веришь, она меня спрашивает:

— Сколько?

А сама-то небедная дама. Тогда я понял, что нет, Лесю она не любит, любит она только себя. Ну, я ей обещал полтинник до Лесиного совершеннолетия. Позвонил юристу, нотариусу, всё сделали в лучшем виде. Вот это…

Он достал из сумки документ.

— Заявление Галины Осиповны Мельник о том, что она добровольно передает внучку, Олесю Вадимовну Ерёмину, Ерёмину Вадиму, родному отцу, на попечение, а также его жене… Ты беременна, через недельку распишут вас… В общем, а также его жене, Наталье Павловне Ерёминой. То есть тебе.

Наташа побледнела, и спросила, глядя отцу в глаза:

— Пап, а где Леся сейчас?

— Ее на минутку в нарушение протокола завели к отцу, повидаться, а вот сейчас приведут сюда. Ей сказали, что к маме…

Тут же открылась дверь и в палату влетело чудо с косичками, действительно копия папа, только девочка, с криком:

— Мама! Хочу к маме!

Первый зрительный контакт, и Леся подбежала к кровати, схватила Наташину руку и спросила:

— Мама, ты больна?

Пришлось быстро избавляться от влажного кома, блокирующего дыхание, чтобы ей ответить:

— Нет, солнышко, здорова, просто у тебя скоро родится братик, поэтому маме нужно немного полежать.

— Бъатик? Бъатик! Мамочка, хочу к тебе!

Олег встал, подсадил новообретенную внучку на кровать, так, чтобы она могла легко обнять Наташу… свою мать.

***

Прошло три месяца

Вадима и Наташу Ерёминых выписали из больницы и отправили в специальный санаторий на восстановление. Туда же на выходные Олег привозил Олесю, чтобы дочь могла побыть с родителями.

Уложив дочь днем поспать, после того, как папа рассказал ей и маленькому братику в животике у мамы традиционную дневную сказку, и Леся, довольная, заснула, Наташа собиралась выйти купить пирожные, когда ее ласково ухватили за руку.

— Ты чего? — глядя в любимые карие глаза, спросила она, и тут же распознала в них характерный блеск.

— Сейчас? Не боишься разбудить Олесю?

Блеск только собирался померкнуть, но Наташа этого не допустила:

— Ты что, думаешь, я не хочу? А я хочууу!

— А это безопасно для тебя и малыша? — махнув ресницами, спросил Вадим.

— Да, солнце, сейчас – совершенно.

— Чего ты хочешь, родная?

— Сначала на ручки к тебе хочу, и чтоб целовал меня.

Ее желание мгновенно исполнилось.

— Теперь на кровать хочу, она тихая, нас не выдаст. И чтобы ты был весь мой. Придется тебе потерпеть немного, живот уже большой, так что поза наездницы…

— А я не против, я только за, — сверкнув глазами и хищно облизываясь, сказал Вадим. — Обожаю тебя!

Целуя его шею в момент абсолютного единения, Наташа шепнула мужу, одновременно втягивая аромат его желания:

— Как я удачно поохотилась, ты не находишь?

— Нахожу, удачно! Я счастлив быть твоей добычей до конца дней. Только не убегай…

— Глупый, всё боишься, да?

Наташа так страстно подалась вперед, навстречу любимому, что кровать жалобно скрипнула, но тут же заговорщически стихла.

Их языки встретились на полпути, потом они терлись носами, губами, щеками, и наконец, когда близился очередной обоюдный оргазм, Наташа шепнула:

— Думаю, не будь я уже беременна, забеременела бы сегодня. Я больше жизни тебя люблю.

— И ты знаешь, что это взаимно.