Охота. Каменный век

Ждать

Ожидание – это пытка. Толчки сердца в груди, шум ветра в кронах деревьев, журчание ручья под ногами чеканят текущее бытие, но ты ко всему равнодушен – ты этого не замечаешь. Ты ждешь.

Гук страдал. От голода, холода, от боли в окоченевшем теле, от роящегося комарья, пытающегося влезть в ноздри и уши, но больше – от бессилия, что не мог подхлестнуть время. Когда чего-то ждёшь, каждый прожитый тобой миг наполнен болью, душевными муками от неспособности получить желаемое. Ты подгоняешь сердце, ветер и воду, но ничего не происходит – всё вокруг остается как прежде. Также неподвижна скала, и по отрогам гор стражником замер древний еловый лес. Стылый выжирающий тепло туман, клубясь, уже спустился в лощину, растекся над землей, водой и в тиши застыл неосязаемым белёсым покрывалом. А над всем этим - каменистой землей, ельником, скалой, ручьем, молочным маревом нависло холодное серое, словно вымазанное грязью, небо. Оно укрыто брюхатыми, уже готовыми родить первый снег тучами. За ними где-то спряталось неласковое обиженное на весь мир Солнце.

Что росомахи только не делали, какие ни приносили Светилу жертвы, но каждый раз после искрящейся весельем весны и жаркого лета небесный Огненный Ком осенью постепенно уходил за горизонт, оставляя людей наедине с духами тьмы. Сейчас дни ещё не такие короткие, как зимой, и всё же… Холод уже пришел, заявив свои права. Теперь росомахам приходится сражаться не только с голодом, но и с этой ненасытной мерзкой тварью, тварью всегда нападавшей в паре. Холод и сырость – главные враги охотника. Когда второй пеленает тело, первый высасывает из него саму жизнь. Человек изнутри истончается, страдает… Поэтому, хоть и не настала ещё зима, собираясь на охоту Гук надел шерстяные рубахи, портки и плотно стянутую кожаными шнурками теплую парку. Его ноги спасали оленьи сапоги и непромокаемые чулки из бобровых шкур. Волосы по давней традиции, да и чтобы не мешали под капюшоном, заплёл в косы и стянул на затылке. Ещё до рассвета он взобрался на скалу и теперь сидел на свернутом в три слоя лосином одеяле ворсом внутрь. Поверх парки на спину набросил связанный из шерсти милоть - плащ уже успел отяжелеть от утренней росы и тумана. Каждую мелочь учёл, но всё равно мерзкая ледяная стужа обступила, с дыханием по капле просачиваясь внутрь тела.

Ещё недавно тёплая, всегда готовая согреть скала, сейчас словно состояла изо льда. Идущий от камней холод пронзал колени – не спасало и одеяло. Из-за невозможности двигаться мерзли пальцы, руки, спина, шея. Тело Гука мелко трясло, и он не в силах был унять эту дрожь. Повзрослев, он научился бороться с лихорадкой ожидания схватки, но, когда на охоте ждёшь зверя, неподвижный, застывший идолом, то с холодом трудно совладать. Особенно, когда ты голоден. Но дрожь – ещё полбеды. У Гука изо рта вырывался пар! Старики говорят, что с приходом морозов это из человека клоками вылетает сама душа. Да, когда Светило уходит за горизонт и день на радость духам ночи сокращается, люди слабеют с каждым выдохом. Поэтому они вынуждены поддерживать в очагах святой огонь, прижиматься к нему, греться, и как можно чаще наполнять свое тело душами пойманных и убитых животных. Чтобы насытиться, а главное – чтобы в мороз человеческая душа вся без остатка не улетела вместе с дыханием. Вот где настоящая пытка в ожидании, когда ты голоден и тебе холодно! Ждать – это видеть, как перед глазами безвозвратно растворяется часть тебя и при этом не иметь возможности ничего исправить.

Тишина неподъемная, почти могильная. Только стук сердца в груди, скрип деревьев, далёкое журчание воды, редкий посвист пичуг в зарослях и писк комаров. А ещё – ледяная скала и острая боль в коленях…

Терпи, всё равно иного нет выхода… Олень не является к охотнику по приказу. Чтобы получить шанс пустить стрелу или копьё, охотник обязан победить само время и себя во времени…

Гука трясло. Мышцы ног, рук уже занемели. Шею ломит и поэтому тяжело держать голову. Но изменить положение тела нельзя – ему надо смотреть вниз, туда, где проходит звериная тропа. Им нужен олень. Нужен олень! Вчера удалось поймать кабана – другой бы уже вернулся стойбище, но Гук решил поискать счастья на своем везучем месте. Что такое кабан? Дня три и всё. А жирное, вкусное оленье мясо насытит тела и наполнит души дыханием. Принесенные к священному очагу ветвистые рога добытого марала укрепят веру, что духи охоты не забыли росомах.

Последний олень когда был добыт? Летом! Как в прошлой жизни…

Уже скоро, скоро…

Как же всё медленно тянется! Сердце, кроны, вода. В животе вдруг громко урчит и подсасывает. Гуку кажется, что в его теле топчется зверёк. Это ему голодно, но эта, похожая на ласку тварь, сейчас, скорее всего, ест! По маленькому, малюсенькому кусочку выгрызает плоть Гука изнутри, делая охотника слабее и слабее. И так каждый удар сердца.

Пар перед глазами – это душа.

Голодный зверь в животе – это плоть.

Силы тают с каждым выдохом.

Можно перекусить лесными орешками, спрятанными в мешочке на груди, но это потом после охоты, после того, как они добудут зверя!

А олень не идёт…

Ожидание… Ожидание… Ожидание…

Гук – охотник. Большой. У него свой кулак – группа из трёх добытчиков. Ук, дол и тот. А ещё мальчишка – мизинец – сына ука. Ему взрослые передают свои знания. Ук – лучший следопыт народа росомах. Это так. С этим никто не мог спорить. И Гук верховодил над уком. Гук был большим для ука и лучшего следопыта часто звали «ук Гука». Это было приятно им обоим. Ведь все знали, что Гук один из главных больших в племени. Его кулак – счастливый. Почему? Потому что их дол был хорош, а тот – умелец каких больше не найти. Они все друг друга стоили, и стоили дорого. Его люди сейчас внизу. Вооруженный копьем дол в кустах, а мизинец рядом с отцом на дереве в сплетенном из кожаных ремней гнезде. С луком в руках.

Охотники прятались в полосе леса между речушкой и склоном высокого холма. Скала, на которой примостился Гук, подступала к самой воде, делая здесь берег похожим на горлышко кувшина. Там пролегала тропа, ведущая вниз к широкой поляне. В этом месте несколько лет назад паслось оленье стадо.

Гук прислушался. Негнущимися пальцами крепче обхватил рукоять лука и тетиву со стрелой.

Вот сейчас… сейчас начнется.

Из глубины лощины вдруг разнесся рёв! Утробный, низкий, призывный, слышный из-за тумана далеко-далеко. И следом оттуда же донеслись гулкие удары. Гук присмотрелся. На фоне черной стены леса, над молочными клубами тумана качнулась рябина: это большие шипастые рога марала гнули деревце. Желтые, алые листики сорвались и, летя к промерзлой земле, закружились, словно запорхали бабочки.

Тишину снова разорвал рёв самца, вызывающего соперника на поединок. Над отрогами гор разносился призыв не молодого, только-только познавшего зуд гона, а матерого ветерана, держащего вокруг себя стадо олених.

…Раньше почти каждая охота кулака Гука была удачной. За четверть луны они всегда приносили двух-трёх кабанов или оленя. И это помимо зайцев и косуль, которых никто не считал. Обычно они управлялись и быстрее семи ночей.

Это раньше… А потом что-то произошло. Зимы стали длиннее, духи ночи злее, весна и лето короче. Зверья стало меньше. Вины волков здесь не было. Росомахи, сколько себя помнили, жили рядом с серыми. Приносили им обильные жертвы, уважали их право на покой логова, не позволяли себе даже думать, чтобы отнять у них жизнь. Волчьи шкуры у мужчин были в особом почете, но их снимали только с уже погибших зверей.

Люди и волки поколениями жили, охотились в долине рядом. Всем хватало пространства и дичи. Это раньше. А теперь волки ушли! Да, минувшим летом, когда щенки подросли, серые скрылись в горах и их больше никто не видел. Здесь в обилии водились лоси и олени, кабаны и зайцы, но серые знали что-то такое, что было неизвестно людям. Как только зимы стали длиннее, а лето короче, волки покинули долину. Зимой за волками ушли и остальные звери, а кто остался, стали осторожнее и прятались в таких чащобах и урочищах буреломов, что теперь каждая добытая туша как праздник. Охота скоро из напряжённого, но приятного, полного гордости мужского дела превратилась в мучение. Раньше косуль били на обратной дороге в стойбище, чтобы не носить мясо на себе несколько дней, а этим летом приходилось специально на них охотиться – больше живности, казалось, в долине не осталось. Зайцы ещё как-то спасали…

Приученные к изобилию старики и женщины ворчали. Это поначалу. А потом, когда рядом с росомахами вдруг поселился незнакомый доселе демон голода, все и пресной зайчатине были рады. Когда охота стала скудной, мир изменился. Сам уклад племени стал иным. Девушки по вечерам больше не пели песни у костров, старухи перестали смеяться.

Дети превратились в глаза.

Они не плакали, не капризничали, а только жадно смотрели на охотников, словно веря, что сейчас мужчины захохочут и скажут, что это была шутка! А потом достанут из своих сумок жареные ноги косуль, кабанью печень и почки и накормят их. Но мужчины молчали и опускали свои головы, не в силах выполнить детские желания.

Скоро старики вспомнили, как плести сети. Пытались, с горем пополам, ловить рыбу в озерце и текущих с гор речках, но рыба была мелкой и её добывали мало. К тому же, одной рыбой не наешься – душе для дыхания нужен был жир и мясо зверей. Поэтому в стойбище никто не мог стерпеть вида сидящих без дела добытчиков. В прошлом мужчины отправлялись в путь попеременно, а теперь все охотники рыскали по долине в поисках дичи, возвращаясь к женам и детям, как только удавалось подстрелить что-нибудь тяжелее годовалого кабана. Поэтому с Гуком в это раннее утро охотятся не только его люди. Там в зарослях под скалой прячется ещё один кулак. Кулак Черёмы большого. И к нему хвостом привязали младшего сына вождя.

Гук знает, почему с ними послали мальчишку, не умевшего пустить стрелу и на сто шагов: чтобы проследил за добычей. Ха! А ты ещё сумей поймать этого зверя, чтобы было за чем присматривать. Черёма слаб, не смог отказать. Гука даже не просили – знали, что ответит. Ещё и подзатыльника отвесил бы малому. И вопрос не в том, кто ночует в его логове, а ночует там сестра этого самого хвоста – дело в характере Гука. Все знают – его не согнуть и вождю.

Черёма высоченный, как медведь, а Гук невысок, в плечах узок, в кости легок, но вынослив до невозможности – бежать через лес может полдня, а по холмистой долине целый день. Жилист и силён – на скалу только он смог подняться. Цеплялся кончиками пальцев за еле заметные выемки в камне. И это в зимнем облачении, с луком, копьем и мешком за спиной! Облик для росомах имел непривычный. Крупная голова, лицо чуть вытянуто, со скошенными назад скулами. Странно выступающий вперед широкий лоб и острый подбородок, всегда плотно сжатые губы, глубоко посаженные чёрные, как ночная тьма, глаза, да широкий перебитый нос делали Гука первым страшилищем, потехой для детишек племени.

Но росомахи смеялись не долго.

До тех пор, пока Гук не взял себе с жены младшую, самую любимую дочь вождя…

…Рёв марала раз за разом распарывал туманную тишину. Казалось, самец просто не может жить без возможности сей момент скрестить с кем-то рога. Ему надо померяться силой и, победив, наконец, унять кипящий в его крови азарт предвкушения смертельной схватки.

Он тоже страдает.

Страдает от ожидания.

Догонять

Догонять ещё хуже, чем ждать - это вам скажет любой охотник.

Марал-трехлеток вышел из леса, и он был прекрасен. Застилающая землю дымка скрывала его копыта и, казалось, что олень не идёт, а плывет к скале. Красиво посаженная, увенчанная огромными рогами голова. Могучее тело с широкой грудью и тяжелым крупом. При каждом шаге между стройных, быстрых, неутомимых ног оленя кружились вихри тумана. Щетинившиеся острыми отростками рога покачивались с каждым шагом. Мощный молодой самец не сомневался, не осматривал поросшие ельником склоны гор в поисках волков. Его тоже сжигала изнутри жажда боя. Он шел победить зовущего его соперника ради возможности продолжить свой род. Или умереть. А зачем жить, когда ты слаб и лишен шанса обладать самкой?

Марал, как и его собратья, ушел как можно выше в горы, но, заслышав зов матерого самца, пренебрег опасностью и спустился в долину. По пути к скале он ни разу не сбился с шага, не замер. Уши, обычно подвижные, ловящие любой звук, повернуты вперед – откуда доносился вызов соперника. Только выйдя на место оленьей тропы между скалой и речкой, где открывался вид на поляну, самец замер. Именно этого момента ещё с предрассветной темноты ждали охотники. Мига, когда зверь застынет и превратится в идеальную мишень.

Первым должен выстрелить Гук – олень не может заметить находящуюся высоко вверху опасность, и у охотника есть преимущество в доли секунды. Два лета назад на этом месте фора была ещё дольше – сильный ветер унёс звон тетивы. Но сегодня туман над рекой убил движение воздуха, поэтому стрела должна быть выпущена с большой силой. Если удастся попасть точно в цель – в шею чуть сзади черепа – ноги оленя подогнутся, и он присядет. Следом очередь выстрела ука и мизинца, а завершит охоту копьё дола – оно обязано добить оленя.

Так задумано. Так и было на этом месте два лета назад.

Но сейчас их не пятеро, а кулак, кулак и хвост в придачу.

Слишком много. Велик риск спугнуть добычу.

Так и произошло!

В мёртвой тишине откуда-то снизу, от бурелома у реки, где прятались охотники, звуком горного камнепада или оглушительного щелчка бича прозвучал хруст сломанной ветки!!!

В одно мгновение спрессовались сотни мыслей и действий.

В одно мгновение…

Надежный, проверенный, отработанный годами ход добычи зверя перечеркнут, и охота превратилась в поединок инстинктов ловца и добычи. Не навык и умение, а чистая удача.

Как предугадать действия зверя? Куда прыгнет олень, в какую сторону? Как быстро? Гук об этом уже не думал. Только он услышал намёк на сторонний звук, пустил стрелу в центр спины марала. Молодая красавица бы не успела махнуть длинными ресницами, а Гук уже подхватил с одеяла ещё одну стрелу, уткнул оперением в тетиву и натянул крылья лука. Пока он это делал, из зарослей вылетело шесть стрел. А олень…

Из-за хруста ветки он присел и, как стоял на четырёх копытах, так и прыгнул высоко-высоко назад с разворотом вправо. Могучее тяжелое мускулистое тело зверя птицей взмыло в воздух. Голова дёрнулась, и рога описали красивый разворот, словно олень в полёте хотел поразить невидимого врага. Этот удар и спас молодого самца! Стрела Гука вонзилась бы ему в хребет, но, столкнувшись с преградой, скользнула в сторону. Наконечник пробил шкуру на боку и вошел в мясо между рёбер.

Пять стрел пролетели мимо. Шестая вонзила своё кремниевое жало в шею марала. Олень в полёте каким-то невообразимым способом развернулся и когда опустился на копыта, голова его уже смотрела в сторону леса, откуда он пришёл.

Такое бывает. Гук предчувствовал, где самец опустится на землю после такого мощного, вызванного испугом прыжка, и именно туда со всей возможной силой послал вторую стрелу. Если он сейчас не попадёт, о добыче следует забыть – олень им не дастся. Две стрелы только ранили зверя и не могут остановить. В три прыжка он ускачет от места засады, и попасть в него тогда не сможет даже Светило своими лучами...

Стрела Гука нашла цель. Олень воткнул копыта в промерзлую землю, чтобы оттолкнуться и снова прыгнуть, как вдруг наконечник ужалил круп. Марал мекнул от боли и припустил вскачь, быстро набрав ход. Бежал даже не хромая. Молодой самец , запрокинув назад голову, чтобы не мешал вес рогов, быстро-быстро несся к лесу, а Гук, совершенно не думая, что делает, как стоял на коленях, словно повторяя движение оленя, подхватился и, не замечая боли в затекших ногах, прыгнул со скалы вниз на тропу.

А высота там была три его роста!

В другой раз и не решился бы, но сейчас голова была пустой – это не Гук думал что делать, а кто-то решил за охотника. Чудом не переломал себе кости – мягко опустился и, перенеся вес на бок, перекатился через плечо. Когда из чащи выбежали кулак, кулак и хвост, Гук встретил их стоя на чуть согнутых ногах, набычившись, готовый к поединку.

Снова настал миг, в котором спрессовались сотни мыслей и невысказанных слов. За охотников говорили их глаза.

Гук встретил рыжебородого большого бессильной яростью и преходящим в ненависть презрением. Он был ниже на голову, но полыхающий в зрачках Гука гнев был так силён, что мог бы подпалить отроги гор, степь и даже само небо!

Черёма не уступил. Он тоже, как и Гук, был измучен. Поднялся затемно. Во тьме прибыл на место и вместе со всеми сидел неподвижно за наваленными зарослями из колючих кустов. Голодный, продрогший. Это кулак Гука знал способ унять комарье – руки, шеи и лица они густо натирали барсучьим жиром с травами, а Черёма по старинке мазался грязью. Вот только корка со временем высыхает и отпадает кусками, гнусу на радость. Всё же охотник терпел, не смел и шелохнуться, почесаться. У него изо рта тоже вырывались клоки души, и в кишках крутился требующий пищи зверёк. Взгляд Черёмы был тверд, как та скала, с которой только что спрыгнул стоящий перед ним Гук. Это был взгляд мужчины, не признающего за собой вины. Без страха. Черёма отвечал за свой кулак. Вина не его людей! – вот что говорили глаза.

Остальные охотники подбежали чуть позже и поэтому не решились нарушить поединок больших. Вот только их слабость сделала Черёму сильнее. За спиной того сейчас стояли четверо из его кулака и трое из кулака Гука.

Последним прибежал хвост.

Гук не уступал. Гнев неудачи, разочарование, обида из-за потерянного времени требовали выхода. В своих людях он был уверен – это не они сломали ветку в самый неподходящий момент. Значит, ошиблись люди Черёмы. Полыхающая в зрачках Гука ярость презрения обвиняла. Здесь не нужны были слова. Если бы не лишние люди, то зверь не ушел бы.

Вдруг стоящий напротив Гука рыжебородый большой успокоился, и обидная ухмылка исказила его лицо.

Хм…

Хорошо, если кулаки не нарушали тишины, тогда кто виновен в их неудаче?

Гук и Черёма, не сговариваясь, одновременно посмотрели на хвоста.

Младший сын вождя испуганно заморгал. Перед ним самые уважаемые охотники в племени. Они отвечают за своих людей, а он здесь один и нет рядом отца.

Все взрослые и даже мизинцы смотрели на мальчишку.

С покусанных комарами щёк Черёмы медленно сходил румянец.

Глаза Гука превратились в щёлочки. Только что прячущийся там огонь потух и от большого осязаемо повеяло ледяным ветром.

Хвост сдался. Опустил голову, закрыв подбородком шею.

Кто знает, что бы произошло дальше, но тут внизу, в глубине поляны из тумана вынырнули оленьи рога. Они приближались к охотникам какими-то странными зигзагообразными лишенными смысла и логики прыжками. Не знающий, что там происходит, мог подумать, что зверь прыгает с отрубленной головой, которая дергается влево-вправо.

Раздалось глухое гупанье. Ушло время на несколько ударов сердца и стало понятно, кто вприпрыжку несся к охотникам. Это был тот. Он бежал, держа в одной руке широкие тяжелые оленьи рога, а во второй изогнутую трубу.

– Ну, что? Где? Добыли? – прокричал тот из кулака Гука. – Я же слышал меканье. Значит, хорошо попали, глубоко. Ну, чего молчите?

Тот посмотрел на больших, на собратьев, а потом на хвоста и… всё понял. Тогда он разразился такой бранью, что небу стало стыдно. Ведь тот хотел покрыть его вместе с его проклятущими, прячущими Солнце тучами. Если бы Пылающий Ком услышал рассерженного охотника, ему тоже было бы стыдно. Ругань сплеталась в такие замысловатые косы, что скоро оба больших не сдержались и начали хохотать. До слёз, до истерики, до боли в челюстях.

– Я там самцом сивогривым реву во всю глотку, рябинушку бодаю, а тут? – ругался тот. – Да я…

Всем досталось от него – горам, волкам, реке, комарам… Даже вождю за его сына. Всех покрыл тот и по многу раз, да в такие места, что мизинцы и хвост удивленно заслушались.

Успокоившись, все вдруг поняли: спорами мяса не добудешь – пора бежать вдогонку. Одна стрела в груди – зверю плохо дышать. Одна в бедре – плохо бежать. Одна в шее – невозможно думать.

Есть шанс догнать оленя, есть!

Убивать

Я бы сейчас кого-то убил! Нет, не так… Убивать будем мы или нас? Мы или нас?

И так по кругу…

Вырваться невозможно из проклятого хоровода вопросов, кружащихся в голове Гука! Только леса раскинулись, грозно нависая над людьми, только река течет, равнодушная ко всему: к небу, людям и их страхам. За что же так с нами поступает дух охоты? Чем мы его прогневали?

…начали споро.

Мизинцы с долом и хвостом остались – им ещё тушу кабана нести в стойбище. Заодно прихватят всё, что охотники побросали - не побежишь же за оленем в зимней парке и с копьем?! – чтобы ночью не замерзнуть, хватит милоти, а для зверя - лук и колчан. Гук сбросил всё, что ему могло мешать во время бега. Остальные последовали его примеру. Без команды, глупых разговоров оставили мешки, верхнюю тяжелую одежду, лишнее оружие. Подняв косы на макушку и стянув их ремнями, тронулись в сторону холма, где скрылся олень.

За подранком бежал неполный кулак Гука и Черёма со своими людьми. Рыжебородый сам вызвался вперед. Темп взял приличный и долго его сохранял. Бежал хорошо и это при том, что Черёма имел высоченный рост и могучие тяжелые плечи. Другой бы давно стал задыхаться, но большой пёр туром, только изредка посматривая назад, не отстает ли Гук. Тот не отставал. Для него и его людей эта пробежка – только повод разогреться. А почему бы не пробежаться, когда угасшая, было, надежда снова проснулась, и азарт так захватил сердца, что отступило чувство голода? Кровавый след виден ясно, здесь не нужна помощь ука – лучшего следопыта росомах. Подранок шел по оленьей тропе вдоль речки, оставляя за собой приятно пахнущие маслянистые капли и охотникам оставалось только не пропустить место, где зверь захочет свернуть к горе или попытается перейти через реку. Любой вариант для оленя мучителен – стрелы жалят больно. Поэтому зверь бежит по пробитой тысячами копыт дорожке, пытаясь ускользнуть от охотников, не подпустить их к себе. Если удастся дотянуть до сумерек, то олень спасется. Хотя… Следы указывают, что он уже ослаб и поэтому людям надо только ускорить темп.

Охотники про себя уговаривали оленя идти в горы или продолжать бег по тропе. О том, что марал захочет скрыться за рекой, они боялись и думать…

Ждать – плохо, догонять – тоже. Но хоть не так холодно…

Ноги – раз-два, раз-два. Дыхание ровное, тело расслабленное. В голове чётко звучит присказка бегуна «по-спеем-по-спеем-куда-надо-по-спеем» и так без конца ещё и ещё до входа в транс… Вот только… Одна мысль свербела занозой, мешая Гуку спокойно бежать. Почему Черёма вызвался вперед? Хочет показать, что он сильнее и выносливей? Откуда такая уверенность? Или не хочет видеть перед собой чужую спину? Ну тут уже добрая воля Гука – если бы он захотел, то легко оставил бы всех позади. Просто не верилось, что им сразу удастся догнать подранка - слишком сильный олень им попался, молодой и жадный до жизни. Поэтому охотник берег свои силы.

На самом деле, в преследовании зверя нет особого почёта бежать во главе. Гук не был уверен, известно ли Черёме, что у волков вперед вырываются самые слабые: они задают темп всей стае. Так почему рыжебородый не стал даже обсуждать, у кого какая роль в погоне? Этой ночью они подробно обговорили, кто и где будет прятаться во время охоты. Выбрали высокую скалу и заросли у реки не случайно. Они помогали не только скрыть запах людей, но и прятали летающих над ними комаров - умный зверь по роящемуся над охотниками жужжащему столбу обычно догадывался о западне. Сейчас Черёма решил за всех. Почему? Для этого у него должны быть свои причины. Вот о них и стоит подумать - а чем ещё можно занять голову, когда ноги сами частят раз-два, раз-два…

Хотя… скорее всего, поспеем. Зверь ранен серьезно, это пока у него силы есть, но с каждым шагом их будет все меньше. Далеко не уйдёт, куда частить?

Раз-два, раз-два. Дыхание ровное…

Только мысли отвлекают от монотонных движений. Подумай, зачем Черёма бежит первым? Хочет, увидев оленя, сразить его и сказать потом, что это его добыча? Да, не… Туша оленя – это радость для всех и благодарности росомах хватит даже мизинцам. Не говоря уже о взрослых охотниках. Гук подумал: а может большой сомневается в меткости? Если в теле оленя стрелы только с оперением кулака Гука? Вот тут есть своя логика. Вдруг Черёма хочет первым догнать подранка, чтобы скрыть досадные промахи своих людей? Может быть такое? Почему нет? Ладно, сломанная ветка уже забыта и к ней возврата не будет, но точный выстрел – это честь для охотника и повод о нём поговорить вечером у священного огня. Если им удастся догнать подранка, то каждый стрелок, чья стрела будет найдена в теле зверя, удостоится такой чести. Когда стемнеет, и в небе засияют звезды, когда мясо будет приготовлено и съедено во время общего праздника, к подобревшим росомахам выйдет седой отец вождя и в мерцающем свете жарких лепестков затянет песню благодарности. Когда закончит, на его место выйдут другие, видевшие охоту своими глазами и поведают, кто где был, как метко стрелял, а племя будет слушать, впитывая в себя каждое слово, переживая рассказ, словно они сами были там, на охоте. Это они крались в зарослях, подманивали зверя и разили его одним точным броском копья.

Гук вспомнил, сколько раз в сытые времена вот так рассказывали о нём и о его людях. Этим славился дол. Часто ему приходилось стоять у священного огня, но каждый раз он находил такие красивые слова, что Гуку казалось, это говорят не о нём, а о каком-то великане с могучими ногами и руками, метким глазом и верной рукой. Этот герой бил сокола на лету и мог выпить озеро без остатка со всей живущей там рыбой. По словам дола, Гук находил зверя не по следам, а мыслью и разил не стрелой, а своим взглядом. Он всегда чувствовал, где пойдет зверь и как лучше устроить засаду. За такими рассказами не были видны его выступающий лоб, переломанная переносица и упрямый подбородок. Дол говорил о великом воине, великом охотнике, без устали добывающем всему племени животных для спасения их душ и тел, о защитнике, дарующем саму жизнь росомахам.

После одного из таких вечеров Боу, младшая дочь вождя, посмотрела на Гука иными глазами. И он заметил этот блеск. Он догадался, что девочка хотела забрать часть его славы – словно это была игрушка – и мучительно соображала, как это сделать. Раньше ей никогда ни в чем не отказывали, а тут что-то такое восхитительное, захватывающее, но она не может себе это взять. Почему? Не сразу, но она поняла: да, девочки не ходят на охоту и о них не рассказывают у священного огня, но девочки выходят замуж за таких охотников, и тогда лучи сияния славы мужей ласкают и их тоже.

Это воспоминание заставило Гука улыбаться. Два эха из прошлого – тот незабываемый блеск в зеленых глазах и знание, как благодарят жены своих принесших добычу мужей – заставили закипеть кровь, придали сил, и охотнику почудилось, что ему словно в спину подул попутный ветер.

…Осознав, чего на самом деле от него хочет Боу, Гук перестал по вечерам слушать, как у огня поют девушки и в день осеннего равноденствия перестал выходить в круг женихов. Он ждал, когда подрастет младшая дочь вождя. Они оба всё поняли без слов, и так оно и было – любой из росомах может поклясться на самом ему святом, что Гук и Боу за многие годы её девичества даже рядом друг с другом не стояли. А когда она выросла, и настал тот самый осенний день обрядов, Гук после многолетнего перерыва вошел в круг. Боу тоже там была. Он не стал ждать, когда его выберут, шагнул к дочери вождя, схватил её за волосы и поставил перед собой на колени. Боу покорилась. Достав сплетенный ею пояс невесты, они привязала себя к будущему мужу.

Росомахи не могли заснуть пять ночей из-за той свадьбы, всё обсуждая, как самая красивая девушка племени могла пойти в логово такого страшного охотника. Ведь у него перебит нос, а у неё длинные волосы цвета пламени! У него не широкое, а узкое лицо и глаза чернее ночи, а у неё губы алые, спелые, пухлые и улыбаются так нежно и трогательно, что даже Солнышку на небе тепло.

Став юношей он много раз выходил в круг женихов и ни одна, даже самая страшная девушка, не посмотрела в его сторону, ибо боялась родить такое же чудище с высоким лбом. Боу могла оттолкнуть Гука и выбрать любого из круга: были в том году женихи сильные, выносливые, высокие и могучие, отличные охотники! Но покорилась она невысокому, узкоплечему, уже не такому молодому, как другие женихи, и привязалась к Гуку накрепко, навсегда, до самой смерти! А ночью, после клятв верности и плясок, когда все пары разошлись по лугам и ярам, чтобы впервые побыть наедине, Боу со всей юной страстью отдалась своему мужу. Многолетнее ожидание превратило их первую ночь в такой пир утоления жажды, что молодая жена сорвала голос от криков.

Гук не был с ней нежен. Он понимал, почему эта избалованная девочка выбрала его и не его. Просто она возжелала иметь своим супругом сказочный обрисованный долом образ могущественного небесно-подобного охотника! Да, перед тем как заснуть, она гладила себя по всему телу, представляя, что её ласкает не настоящий Гук, но ловец звериных душ, спаситель от зимней стужи. И Гук показал молодой жене, что он далеко не мечта, а реальность...

В первую ночь Гук брал свою жену жадно ненасытно раз за разом, без устали до самого утра. После его крепких объятий, зубов и ногтей на её теле не осталось ни одного живого места. Исторгая своё семя, он рычал как живущий высоко-высоко в горных пещерах дикий людоед.

Она поняла его ярость и приняла её.

В первый раз, закусив косу и зажмурившись, Боу упрямо терпела, а потом боялась дышать, чтобы неосторожным звуком не побеспокоить мужа. Он лежал рядом с закрытыми глазами, отвернувшись, равнодушный, сильный, чужой.

Во второй раз она начала стонать, но не от боли, а от зуда, непонятно откуда взявшегося внутри её повлажневшего лона и в твердых, превратившихся в камешки, сосках.

В третий раз они уже рычали вместе.

В четвертый раз, уже под утро, Боу сама полосовала ногтями спину мужа, свои бедра и ягодицы, свою грудь и лицо. Кровь пузырилась на её искусанных губах, глаза закатывались так, что были видны только белки. В то утро она сошла с ума от страсти, продолжая двигаться-двигаться-двигаться-двигаться, не понимая, что делает, кто она такая и в каком из снов сейчас находится, живая ли она или уже давно умерла; руки у неё или крылья, а может она уже и не человек совсем. Если на миг прислушаться, присмотреться к тому, что творилось в её сердце, её крови, её разуме, то там уже не было прежней Боу, девочки, мечтающей о чужой славе. Её душа готова была покинуть измученное тело, чтобы превратиться во всё истребляющую стену пожара. Эта возможность метаморфозы пугала и одновременно возбуждала. Боу впервые осознала, какая в ней прячется сила и восхитилась ею. Оказывается, она – есть Пламя, а её муж не только следопыт и добытчик, но и тот, кто разжигает Огонь. Поэтому она покорилась мужу, забыв о том, что когда-то была дочерью вождя, и всё племя смотрело на неё с почетом и страхом. Теперь Гук у неё вызывал страх и почет.

Их рёв, крики и вой слышала вся долина, горы, ночное небо, звезды, полная луна… И только Солнышку достались их усталые улыбки и глубокий сон…

…Погоня имеет начало и конец. Рано или поздно, но кто-то устает – жертва или палач. Олень, чувствуя, как тают его силы, решил сбить охотников со следа. Высоко в горы не пошел – было слишком мучительно. Остался последний шанс – смыть следы водой. Выбежав к излучине реки, он, осторожно ступая по круглым гладким камням, повернул к берегу и бросился в воду. Течение было не таким уж сильным и всё же подранка немного снесло вниз. Выбравшись на противоположной стороне возле больших валунов, марал протиснулся через огромные камни, при этом обломав торчащую из бедра стрелу. За камнями скрывался долгий заросший молодым ельником и лиственницами подъем к южным горам. Выйдя на широкую, заросшую пожухлой травой поляну, тяжело дыша, похрипывая с каждым шагом, подранок медленно побрёл к склону.

Прошло какое-то время и на берег выбежали охотники. Конечно, они заметили место, где их добыча нашла брод. Остановились и, тяжело дыша, молча смотрели на противоположную сторону реки – ругаться уже не было сил. Свершилось то, о чем они боялись думать. Там, за валунами, простилаются земли дикарей, дикарей, которые тоже верят в то, что зимой у них изо рта вылетает частичка их душ. Но если росомахи спасали себя животными, то дикие племена во время холодов начинали питаться… людьми. Поэтому Гук, стоя на берегу перед невидимой границей, хороводом в своей голове водил один и тот же вопрос: «Убивать будем мы или нас?».

Выбор

Черёма выбежал к реке первым и по отчетливо видной дуге из бурых капель понял, куда свернул олень. Казалось, вот-вот и они его поймают – зверь был тут недавно, они его почти догнали! Кровь подранка на круглых камнях-голышах так сладко пахла, что в пересохшем рту охотника стала набираться слюна. Но что теперь делать? Поколения росомах не переходят за южный берег этой реки, зная какое их ждёт за это наказание. На том берегу уже чужая, запретная для них земля. Быть съеденным не медведем, а нелюдями – что может быть хуже в этой жизни?

Черёма встал на колени и, лакая воду, подумал, а что его ждет там, на той стороне? И явственно, до мельчайших подробностей вдруг представил, как в его грудь втыкаются наконечники стрел, копье пронзает живот и его, ослабевшего от боли, хватают чьи-то крепкие лапы. Раздается улюлюканье, вопли восторга. Тело тащат по земле, и затылок бьется о камни, но Черёма от сковавшего его ужаса не может даже кричать. Он знает, что сейчас на его лодыжки набросят петлю, подтянут к дереву и вздернут вниз головой: чтобы мясо не пропало надо как можно скорее выпустить кровь, поэтому ему, словно какой-то свинье, вот-вот перережут горло.

Черёма встал. По бороде текла вода. Лицо перекосило, кровь схлынула, сделав кожу на щеках серой. В глазах летучей мышью билась паника. В воображении охотника его – рыжебородого огромного сильного – уже нашли, ранили, поймали, убили и съели! Не-е-е-ет, он не пойдет дальше! Как бы ни был желанен олень, росомахи не будут вторгаться в запретные земли. Он возвращается. Черёме наплевать, что скажут о нем люди, что скажет Гук.

Страх оказался сильнее. Сильнее Гука.

Вот кого ненавидел Черёма! Всегда полагающийся на силу и выносливость, он не понимал, как такой маленький и слабый телом охотник может быть столь удачливым. Однажды женщина смертельно оскорбила Черёму. Она в гневе прокричала, что в кулак Гука он может попасть только мизинцем, да и то чтобы было кому таскать добытое ими мясо. Черёма выбил у глупой женщины все зубы, но легче ему не стало: обидные слова были сказаны и повисли на его плечах тяжелеными мешками. С тех пор, куда бы он ни шел, эта тяжесть сгибала, не давая дышать, но самое обидное – мешала охотиться. Рука перестала быть крепкой, а глаз верным. Сомнения, а правильно ли он всё делает, закрались в мысли и в самые важные моменты охоты мерзкими воришками нашептывали в уши. Так продолжалось очень долго. Когда дичи стало меньше, все кулаки познали горечь неудач. Черёма перестал выделяться на общем фоне, наоборот, там, где другой бы уступил, рыжебородый шел до конца и на пределе сил добывал дичь. Скоро последний кулак стал одним из первых, но эти успехи не загасили ненависть к Гуку. Черёма по-прежнему мучился вопросом: что он делает не так, и почему Гук столь удачлив? Какой у него секрет? Наконец, их свели вместе и появилась возможность посмотреть, как кто охотится. Прошедшие дни показали, в чем сила кулака Гука. Оказывается, загонять дичь в засаду, как это делали отец, дед и прадед Черёмы – это не единственный способ добычи: хлопотно и не всегда приводит к успеху. Лучше поступать так, как это делает Гук, чтобы зверь сам пришел к тебе и туда, куда тебе надо. А ещё хитрые, придуманные им ловушки, капканы, сетки. Кажется, такая безделица, но принесенная Гуком дюжина зайцев – это достаточная доля мяса, с которой можно вернуться к своим женам! Загонять дичь чужой кулак тоже умел – накануне люди Гука вывели на Черёму кабана…

А вырвался рыжебородый вперед за подранком потому, что у скалы он хотел унять вспыхнувшую в его сердце смертельную ненависть. Если бы не смешная ругань тота, прибежавшего с рогами в руках, Черёма напал бы на Гука и попытался того убить. Поэтому, приняв решение идти до конца, перед схваткой успокоился.

Но не сложилось…

Пережив только что кошмар наяву, Черёма вдруг поразился, какими мелкими для него стали былые обиды, насмешки уже покойной женщины и злоба на Гука. Страх перед нелюдями – реальной опасностью – вытеснил зависть к Гуку и жалость к себе.

Пытаясь успокоить дыхание после долгого бега, Черёма подумал: «Нет, дальше он точно не пойдет»…

***

«Не нас, а мы будем убивать! Надо идти вперед!», - наконец решил Гук.

Выбежав из леса и взглянув на широкую излучину реки, он сразу понял, что случилось. Люди Черёмы столпились у берега, значит, произошло то, чего они все опасались и не хотели об этом говорить. Олень свернул с тропы на юг, нашел брод и скрылся в землях дикарей. Пока Гук шел к охотникам, у него было время подумать, что делать дальше. Возвращаться без подранка? Это, конечно, лучший вариант – хоть сами живыми останутся. Броситься в воду, надеясь, что олень не убежал далеко? А они успеют его добыть? Вдруг там, в зарослях, сейчас кто-то из следопытов дикарей? И сколько их? Тогда росомахи из гонителей тут же превратятся в гонимых.

Подойдя к Черёме, Гук успел прокрутить в своём воображении все исходы дальнейших своих решений, вплоть до смерти от чужих стрел и копий.

«Мы или нас?». «Мы или нас?». «Мы или нас?».

Гук специально не смотрел в лица остальных охотников, понимая, что сейчас каждый из них мыслями находится не здесь, а там: за потоком, валунами, елями и лиственницами, на склонах южных гор. Они крадутся в поисках умирающего оленя, боясь издать любой звук, чтобы не навлечь на себя большую беду. Их мало, всего семеро. Даже если удастся найти и добить подранка, двоим придется нести тушу на себе. Для сопровождения остается пятеро – почти ничего. Если попадут даже на малую засаду, троих из них сразу убьют. Миг – и ещё несколько стрел найдут свои цели. Не будет больше у росомах двух кулаков… Не вернутся добытчики домой.

Зато дикари попируют на славу…

Гук понимал, что сейчас происходит в душах охотников, но также он знал: страх, если ему дать волю, тени деревьев легко превратит в реальных чудовищ. Земли за рекой обширны. Дикари живут высоко в горах, в пещерах и спускаются только для охоты на зверя. Росомахи и нелюди редко когда видели друг друга, стараясь по возможности не пересекаться: ведь любая их встреча заканчивалась кровопролитием. Потеря нескольких мужчин-охотников дорого обходилась племенам и не стоила того. Это раньше… Но сейчас, когда зверя не хватает, надо рисковать. Они просто обязаны. Если не добыть вдосталь мяса, то и они скоро превратятся в дикарей, пожирающих своих стариков и больных.

Хватит думать! Надо действовать.

Гук стал развязывать кожаные шнурки на поясе, чтобы стянуть бобровые чулки, и одновременно снимал сапоги. Если он не ошибается, здесь вода в самом глубоком месте дойдет ему до груди – милоть и рубахи можно оставить. Главное не поскользнуться на камнях: тогда весь станет мокрым. Только он начал раздеваться, краем глаз заметил, как его люди тоже принялись стаскивать одежду. Ук и тот. Молодцы! Не испугались.

Гук первым пошел в реку. Шерстяную накидку и подол рубахи забросил на голову. В одной руке держал чулки и сапоги, во второй - лук с колчаном. Первый шаг заставил его вскрикнуть от неожиданности – настолько холодной оказалась вода. Бегущая с ледников речка и летом не была тёплой, но сейчас, после заморозков, казалось, что это жидкий лёд течет между камней. Сам не понимая, что делает, Гук побежал вперед по скользким голышам, чтобы скорее выбраться на берег. Он испугался, что его тело подведет, мышцы скрутит судорога, он грохнется в воду и тогда уже ему будет все равно, где там олень и насколько страшны нелюди. Хотел закричать, но вовремя сообразил – этого делать ни в коем случае нельзя! Оскалил зубы, скривился, но вытерпел: первый вскрик был единственным вырвавшимся из его глотки звуком.

Не оступился. Выбрался рядом с огромными валунами. Только оказался на противоположном берегу, начал быстро-быстро бежать на месте, разгоняя кровь по жилам, при этом стараясь сильно не шуметь. А потом он развернулся, чтобы посмотреть…

Его люди, также переживающие пытку ледяным потоком, кривляющиеся, но не смеющие стонать от боли, уже выходили на берег. Вот мучения позади, выбрались – никто не оступился. Нагнулись, стали растирать мышцы ног, побежали, топая пятками по камням…

А Черёма остался на том берегу.

И его люди тоже.

Это значит, что кулак Гука теперь может спасти только чудо. Даже если они минуют ловушки, если им не повстречаются следопыты нелюдей и на склоне холма сейчас найдут тушу подранка - им всё равно придётся сразиться с кулаком Черёмы. Здесь, на этом самом берегу. Рыжебородый скорее их всех перебьет, чем даст дойти до стойбища с добычей, где все узнаю о его трусости и позоре.

Черёма свой выбор сделал.

Охотники смотрели друг на друга через течение реки и шумно дышали – одни успокаивались после долгого бега, вторые пытались согреться. Гук всё понял, понял, что уже поздно что-то менять – уступать он не посмеет. Сознаться, что испугался схватки с кулаком Черёмы? Он, который готов идти против племени каннибалов? Нет! К тому же, снова лезть в воду на глазах этих трусов?

«Чтоб вы все сдохли!», – прошептал Гук и стал натягивать чулки. Его люди ещё какое-то время трусили ногами, чтобы вернулась им чувствительность, а потом начали одеваться. Им ещё оленя догонять…

Подранок

Солнце уже начало клониться к земле. Многочасовой бег загнал охотников. Дыхание сбилось, ноги отказывались двигаться, мышцы почему-то стали невыносимо болеть, может из-за купания в холодной воде или подтачивающего волю неотступно преследовавшего их чувства голода? И всё же они упорно шли вверх. Обливаясь потом, упираясь руками в колени, хватаясь за кусты и стволы деревьев, тяжело дыша – какая уж тут тишина – их сейчас, наверное, и в стойбище слышно. Поднажми, ещё недолго осталось! Им-то легко, а каково оленю со стрелами в боках?

Вперёд пустили ука. На склоне горы не было тропы с отчетливо видной полоской крови – зверь поднимался по мху и лишайникам, через папоротники, и следов было мало. Но не для ука из кулака Гука. Он ясно видел, куда направился подранок и насколько ослаб. Время от времени следопыт оборачивался к идущему позади большому и показывал, что скоро всё закончится.

Уже скрылось далеко-далеко внизу блестящее лезвие реки, склон становился всё круче и круче, как вдруг мохнатые лапы елей расступились, и охотники вышли на ровное плато. Перед ними росли терновые заросли, усыпанные голубыми ягодами. Гук подумал, что в таких местах сейчас лучше не появляться – здесь растёт настоящее лакомство для лесного хозяина, наедавшегося на зиму, перед тем как лечь спать. Вот у кого душа с дыханием не улетает в холода – в медвежьей берлоге всегда тепло… Гук невольно усмехнулся: будет потеха, когда перед оленьей тушей соберутся косолапый, дикари и росомахи. Кто кого поборет?

Накаркал! Только подумал, это видение почти стало реальностью! А может это была и не шутка вовсе, а предвидение?

Вбежали в просвет зарослей, прижимая лук к груди, чтобы ветки не зацепили, а там…

Обрамленная высокими соснами каменистая поляна. За ней через триста шагов начинается резкий подъем склона. Справа стена из плотно стоящих елей. Слева наваленные горой камни от сошедшего много лет назад селя. На заросшей водянкой прогалине ни деревца, только чахлые островки жимолости да можжевельника.

В центре поляны лежал олень. Его тугой бок лоснился жиром в лучах уставшего за день солнца. Рога грозили камням, но никого уже не могли испугать – марал был мёртв. Одна стрела торчала из шеи, вторая проткнула ребра. Сзади, почти у хвоста, блестел видный издалека кровавый потёк. А ещё… Из туши вертикально вверх поднималось древко копья. Оно было похоже на праздничный шест, до вершины которого в день Солнцестояния надо допрыгнуть самым ловким мальчишкам. Рядом с оленем сгрудились те, кто сразил подранка. Они только-только подбежали, обступили тушу и с интересом рассматривали оперение стрел.

Четверо. Их было четверо. Коренастые, в наброшенных на голое тело накидках из шкур горного барана мехом наружу. Длинноволосые. Сгорбленные. Кривоногие. Трое стояли спиной к росомахам. Четвертый вполоборота.

Но был ещё один. Пятый. Низкий и худой. Он бежал к охотникам с противоположной от Гука стороны поляны, Гуку навстречу. С мешками на плечах. Он не сразу, но заметил, как чужаки вышли из зарослей терновника.

Крикнул. И поднял руку. А четверо охотников повернули головы на этот крик.

Гук, ук и тот.

Не надо сговариваться, кому куда бить – здесь и так все ясно.

Три стрелы.

Если бы нелюди повернули головы в сторону их зарослей, то поняли, что им грозит опасность. Они бы успели спастись - от стрелы, выпущенной за сто шагов, можно увернуться. Им надо было всего лишь присесть. Но их позвали. Отвлекли. И три кремниевых наконечника попали в цель - с мерзким хрустом пробили затылки.

Четвертый дикарь рванул в сторону и исчез.

Гук – вправо. Тот – влево. Ук – прямо. Зигзагами. На корточках, прижимаясь к редким зеленым островкам. Шипя от досады.

Их видно издалека! Не спрятаться.

Каждый чувствовал себя привязанной к ветке заячьей шкуркой, на которой тренируются мальчишки-лучники.

Теперь очередь дикаря.

По кому будет стрелять, кого выберет?

Его не видно – спрятался за тушей оленя.

Единственный выход – успеть окружить, добежать, пока он не подстрелил их одного за другим.

Звон тетивы слился с криком.

Стрела пущена и почти попала!

Жало наконечника распанахав кожу скальпа, достав до кости, распороло уку макушку. Кровь пульсирующими потоками вырвалась наружу, мгновенно впитываясь в волосы, потекла за уши, на шею, по спине.

Ук упал на спину, забросив голову назад, чтобы алая теплая волна не застила глаз. Пополз в бок, к ближайшим кустам можжевельника, загребая пятками, локтями, задницей, дико косясь на оленьи рога, из-за которых сейчас чуть не прилетела его смерть.

Заметил движение.

Это четвертый разворачивается.

Ищет новую цель.

Ук лежа, как смог, вложил стрелу, натянул тетиву и пустил по дуге – не думая попасть, но хотя бы спугнуть.

Опять дребезжащий звон!

Цель была большая, крупная, попасть легко… Но мимо! - стрела пролетела над самым плечом тота!

«Хэк!», - вскрикнул Гук и тут же резко поднялся во весь рост. В тот миг, когда ноги выровнялись, он отпустил тетиву.

«Хэк!», - донеслось из-за туши оленя. Издевательски, как будто, передразнивая.

Гук бежал, уже ничего не боясь, прямо. А с другой стороны ему навстречу, успев на ходу пустить три стрелы, несся тот.

Подбежали.

Четвертый, подбоченившись, привалился к оленьей туше.

Крепкий, широкоплечий, с курчавой бородой.

Лук и две стрелы выпали из больших широких ладоней.

Один глаз уставился на Гука. Из второго торчала стрела с черными перьями.

Вороньи – это тота.

«Акхха…», - выдохнул дикарь, медленно осел и завалился на бок.

Из его спины торчала ещё одна стрела.

Пробила насквозь.

Вот тебе и «хэк».

Гук и тот обернулись.

Перед ними стоял пятый.

Смерть

Пятый, как стоял всё это время с мешками на плечах, так и не сдвинулся с места. Низкий, щуплый. Лицо загорелое, чистое, с пушком на щеках - малой совсем, мальчишка. И смотрит он не на умершего лучника, не на Гука с тотом, а на трёх охотников. Все они лежали перед ним в одинаковой позе – выпрямив руки и ноги, уткнувшись лицами в заросли водянки. Упали рядом - головы их почти соприкасались. Из затылков торчали стрелы.

Глазищи пятого распахнуты, а в них – ужас. Он сейчас, в это самое мгновение понимает ЧТО наделал. Если бы не закричал, то его близкие - а может и родные, кто знает? - имели бы хоть какой-то вариант спастись. Но пятый своей глупостью забрал у них этот шанс.

Он ошибся, и эта ошибка стоила его соплеменникам жизни. Те, кто взял его на охоту, кто передавал свои секреты, учил умению бесшумно двигаться, «читать» следы зверей, они… лежат на поросших травой камнях. Тела их ещё теплые, но охотников уже здесь нет. Вот сейчас, несколько мгновений назад, только-только они говорили, смеялись, радовались меткому броску копья и неожиданной добыче. Они дышали. Но всё перечеркнула ошибка.

Его ошибка.

Сердца взрослых остановились. Не бьются. Души их вылетели с последним выдохом.

Они погибли. Из-за него…

В уголках огромных, широко распахнутых карих мальчишеских глаз блеснули слезинки. И сорвались вниз…

Пятый стоял, ничего не видя, кроме лежащих перед ним мертвецов.

Люди с заплетенными в косы волосами, странно одетые, ходили вокруг, что-то выискивая, но мальчишке было всё равно. Он даже не повел головой, когда краем глаз заметил, что к нему за спину зашел охотник…

Жизнь

Ук, запрокинув голову, словно у него из носа текла кровь, подбежал к большому. Да, текла, но не из носа. Встретился взглядом с Гуком. Одной рукой ук зажал разрезанную кожу на макушке, а второй махнул на возвышавшийся над ними склон горы. Гук всё понимал и без подсказок. Оттуда хорошо видно, что здесь происходит – люди, словно блохи на ладони. Если в зарослях прячутся следопыты…

Только что росомахи действовали, не раздумывая, на инстинктах, и поступили единственно правильно. Не нас, а мы! Так и получилось. Удача пока была на их стороне. Но насколько её хватит?

Гук ещё раз окинул взглядом поляну, мальчишку, оленя, лес, валуны, терновник, мальчишку, горный склон, торчащее из звериной туши копьё, мальчишку… Четвертый понимал, что у него мало надежды на победу, но не издал предупреждающий вопль. Значит, рядом из чужаков никого нет?

Да, пора браться за сборы и готовиться к отступлению, но сперва…

Мы, а не нас!

Дикарь так и стоял каменным истуканом, бросив под ноги мешки, опустив голову. Он смотрел на убитых сородичей, но, уже не видел их. Мальчишка понимал, что сейчас произойдёт и был к этому готов. Страха в его глазах не было – там вообще ничего не было – только пустота. Гуку до сегодняшнего дня не приходилось сражаться с нелюдями, и он не мог знать, какой у человека взгляд на пороге смерти. Теперь одной тайной стало меньше...

Гук зашел мальчишке за спину и схватил его за волосы. Сняв с пояса нож, он сильно ударил дикаря в шею ниже кадыка, чтобы кремниевое лезвие одним махом перебило позвонки.

«Хэк!».

Легкое тельце упало рядом с взрослыми.

Мгновенная смерть...

Всё, дальше будет легче. Никаких лишних взмахов рук, взглядов, раздумий – только действия!

Кожаные ремни снять с пояса. Стянуть оленю копыта. Вытащить из туши копье и продеть зверю между ног. Перерезать подранку горло. Взять за рога и резко их прокрутить, отделив голову от тела. Подобрать стрелы. Оттащить мертвецов, их оружие и мешки к елям. Набросать в нескольких местах валежник, сухие еловые лапы, мох. Поджечь пропитанные смолой ветки. Когда росомахи начнут спуск, за их спиной не сразу, но заполыхает огонь. Пожар скроет следы битвы, спалит тела и не даст нелюдям преследовать охотников.

Камнем о кресало - искры дождём! Сначала идёт сизый дымок. Подуть и пламя вспыхнет. Маленькое, но голодное. Вот оно - горячее, родное. Защитник! Огненные язычки жадно потянулись к еловым иголкам, палочкам, сухостою.

Всё – заполыхало! Пора идти...

Взялись за копье, - тот впереди, Гук сзади. Во время спуска невысокий рост большого в самый раз. Ук страхует, хотя какой он сейчас воин: в одной руке оленья голова, а второй держит свои косы. Рана продолжает кровоточить, уже вся одежда на спине мокрая, липкая.

Встали, понесли, поглядывая себе под ноги, чтобы не поскользнуться на все ещё капающей из горла оленьей крови. Скрип прогнувшегося древка копья и боль в плечах подняли росомахам настроение – марал попался тяжелый, в нём много мяса. Осталось только его донести!

Когда продирались через кусты терновника, Гук на ходу срывал ягоды, при этом про себя молясь: «Только не думать про косолапого, только не думать про косолапого, только не думать про косолапого!».

Вышли к спуску. Дальше будет легче.

Хорошо бежать вниз – ноги радуются, смотри только, чтобы туша не соскальзывала по древку. Тот был высок, и всё же Гуку то и дело приходилось сгибать колени. Приноравливались какое-то время, а потом пошло без сбоев. Бежали как единое целое, ук еле поспевал.

Ха! Догоняли – время тянулось пыткой, мышцы ныли, дыхание сбилось. А когда у тебя добыча на плечах, и за спиной нелюди, пережитая схватка, мертвецы, и кремень под кадык, чтобы наверняка, да лесной пожар в придачу, то за спиной сами собой вырастают крылья и несут тебя вперед со скоростью мысли.

И ещё одна тайна! Солнце было тебе врагом, а стало другом. Не нашли б оленя по светлому, пропала бы добыча. А сейчас, когда Светило готово прикоснуться к далекой горной гряде, оно становится первым помощником. Ещё чуть-чуть и закончится короткий осенний день, а во мраке легче уйти от погони.

Бежали без передышки, без устали, не чуя, как копье натирает кожу на плече, не боясь поскользнуться на камнях. Всё! Есть добыча, она тяжела, и попробуйте остановить нас, росомах, если вам жизнь не дорога!

Как вдруг…

Внизу склона раздался двойной хруст веток – знак, что там свои, и они предупреждают о своём присутствии.

Тот и Гук не успели остановиться – под тяжестью оленьей туши ещё пробежали несколько шагов, и оказались на открытом пространстве между лиственницами – любой может подстрелить!

Внизу стояли люди Черёмы.

Трое.

Что они тут делают? Здесь чужая земля - до реки ещё бежать и бежать.

Как только Гук заметил охотников, перед его мысленным взором предстали три дикаря, лежащих лицами вниз, а из затылков их торчат стрелы. Подумал: «Мы сейчас беспомощные, как младенцы. Значит, нас? Неужели всё, конец?».

Росомахи Черёмы подняли правые руки – знак мира.

Сердце Гука забилось в восторге - ещё поживём!

Поднялись, подошли. Серьезные лица, твердые взгляды. И всё же охотники не смогли скрыть охватившей их радости при виде туши – ноздри раздулись, желваки загуляли под кожей.

- Давайте мы. Отдыхайте, - сказал дол Черёмы, подставляя свое плечо под копьё.

Никаких расспросов – кто, где, что случилось? Потом! Когда будут в безопасности.

С новыми силами побежали вдвое быстрее.

Гук вырвался первым. Ему хотелось скорее встретить Черёму, чтобы спросить, почему он остался за рекой и не помогает нести оленя? И ещё много вопросов скопилось на кончике его языка.

Раз-два, раз-два – ноги с горы сами несут, подталкивать не надо. Устали охотники – сменились и снова раз-два, раз-два…

Вот и река. И Солнце уже почти скрылось за лесами, а вверху, за их спинами, на склоне южных гор поднимается выше и выше белесый дымок…

Неужели всё получилось? Догнали, добыли, сразили, ушли…

Скрыли своё присутствие…

Осталось только узнать, где Черёма…

Ох ты…

А вот он – лежит, раскинув руки на камнях у реки с раскроенной головой.

Рыжая борода торчит в небо.

Остановились.

Что ж, что произошло - то произошло, кровушку назад не зальёшь. Взяли за плечи, ноги и сбросили в реку – пусть плывет себе, бедолага. А у нас дорога прямая – домой. Нам есть, что принести детям на радость.

Нас там ждут…

Встреча

Устали безмерно. Спешили, загоняя себя до судорог. Шли почти всю ночь, благо тучи рассеялись. Небесная Красавица была почти полной и милостиво указывала путь. На долго остановились всего лишь раз, когда у двух охотников животы прихватило от съеденных ягод. Эта передышка развеселила. Пока в кустах раздавались известные всем звуки, остальные гоготали, приговаривая, чтобы сруны не спешили, дали всем хорошо отдохнуть. Гук, отвернувшись, прятал улыбку. Не смотря на боль во всем теле и усталость, сейчас в его душе всё ликовало. Сколько прошло времени с последнего добытого оленя? Ещё деревья были зеленые. Косули и зайцы – вот и все мясо. А тут кабан и марал! И он ведет лучших охотников племени с тяжелой тушей. Радость для всех, сытость и успокоение душ – столько дней можно отдыхать! Ноги подгибались, спины ломило – менялись всё чаще и чаще, но лица у всех радостные, счастливые. Когда до стойбища стало рукой подать, луна скрылась, и тогда зажгли факела. Хотя можно было и не освящать себе тропу – шли по земле, где каждый с закрытыми глазами мог пройти, тут любой камушек знакомый.

Последние, уже родные земли, пересекли почти бегом, а когда вдали заметили огни стойбища, не сдержались, заголосили! И охотникам стало ещё веселее, когда они в ответ издалека услышали крики. Их ждут! Сейчас самая темень, до рассвета далеко, но племя не спит, а кто и прикорнул, тех растолкали. Могли бы юноши к ним выбежать, помочь с ношей, но не в этот раз. Охотники должны сами принести в стойбище мясо и перед всем племенем положить его на камень.

Люди знают, что они отправились за оленем. Они верят, что всё будет хорошо, и ждут…

Такого раньше не было…

Много чего раньше не было…

Народ встречал Гука и его людей как самых почетных гостей – у частокола, обрамлявшего стойбище по кругу. Издалека были видны насаженные на вершины колов черепа лосей, оленей, туров, бизонов, убитых когда-то давно прошлыми поколениями охотников росомах. Ощетинившиеся рога говорили друзьям, насколько умелый и удачливый здесь живет народ. Враги же понимали, что этот народ никого не боится и готов дать отпор.

Гука вышли встречать сам вождь и его отец, старики, мужчины, юноши, жены охотников и девушки, дети. В руках они держали факела и привязанные к шестам глиняные лампы с огоньками внутри. Частокол с рогами всё ближе и ближе и вот добытчики пошли медленнее, чтобы насладиться каждым мигом встречи. Прошли под сплетенной из сухого хвороста аркой, и влились в гомонящую, кричащую, поющую толпу. Женщины, дети шептали слова благодарности и гладили охотников по плечам, спинам, рукам, касались лиц и кос, оставляя на коже черные полосы сажи – знаки теплого очага. Сегодня и завтра будет праздник - в племя снова пришли покой и сытость.

Добытчики пересекли стойбище и вышли к центру, где у большого общего костра стоял камень. Осторожно положили на него тушу. Рядом из земли торчал Ком – высокий резной столб, воплощение духа охоты. Гук принял от ука оленью голову и насадил её на сухое острие. Как только рога грозно поднялись вверх, племя ещё громче завопило от восторга, заулюлюкало. Много звериных голов когда-то побывало здесь в честь Кома, но эта была такой долгожданной!

Гук был счастлив.

Дальше всё пойдёт своим чередом. Вождь и его отец снимут шкуру, распотрошат тушу, обмоют мясо, а потом разделят его по заведенному стариками обычаю. Большая часть пойдет для копчения, на запас, что-то в общий котел, для пира, но кое-что перепадет и охотникам.

Гук стоял среди радующихся кричащих людей. Он так устал, без меры, до пустоты в голове, и все же нашел в себе силы, чтобы завопить, поддержать подошедших к нему счастливых ука и тота. Они смотрели друг на друга и улыбались. Позади охота, погоня, битва. Позади Чёрема и его плывущее в воде тело. «Он не был росомахой», - так Гук объяснил отсутствие рыжебородого, и этой одной фразы старикам хватило… Они всё поняли… Позади лесной пожар и мертвецы, мальчишка жаждущий смерти и долгий-долгий бег с добычей на плечах. Всё, дело сделано, можно идти в свое логово.

В стойбище народ обычно жил в укрытых шкурами больших шалашах, но Гук не привык быть как все. Он, словно косолапый, с молодых лет рыл себе землянки. В этом месте, он вырыл просторную нору на восточной, самой высокой стороне, где даже в дождливые сезоны было сухо. Изнутри стены и потолок он закрыл стволами молодых сосен. Пол берлоги, как он в шутку называл свою нору, укрывал еловыми лапами. Из глины и речных камней слепил небольшую печь. Летом не жарко, зимой, если правильно поддерживать огонь, не холодно даже в лютые морозы. И тихо… У него дома так тихо, что в ушах звенит.

Гук поднялся на взгорок. Здесь его уже ждали.

Жена молча приняла милоть, колчан и лук, а потом, взяв мужа за руку, повела в землянку. Оставив вещи и оружие у входа, спустилась вслед за Гуком. Дома было хорошо протоплено, чисто убрано. В наполненных маслом плошках горели язычки пламени, освящая их жилище как днём. Гук шагнул в центр расстеленной на полу лосиной шкуры и там встал, прикрыв глаза, пока Боу снимала с него одежду. Полностью раздев мужа, она достала глубокую лохань, которую когда-то выдолбила в стволе старого дуба, и налила в неё горячей воды. Набрав из горшков пригоршни древесной золы и топленого жира, она их смешала, а потом начала размазывать по телу Гука. Следом пошли кожаные мочалки. Натирала ими шею, плечи, спину, руки до красноты, до царапин. Не пропустила каждую мышцу, жилку, палец. Нагнулась и подолгу мяла бедра, икры. Гук, как бы ему ни было больно, терпел. Затем Боу намочила в лохани шерстяные широкие платки и стала насухо вытирать черный жир. Когда закончила, кожа её мужа была такой красной и чистой, словно он только что побывал в бане.

Набросив на плечи Гука его домашний милоть, он усадила мужа за стол. Подала липовую тарелку с горячим бульоном, и крупными кусками кабанины. Гук сначала медленно выпил вкусно пахнущую присоленную жирную жижу, а потом долго разжёвывал мясо, чувствуя, как внутри в его животе, радостно верещит и успокаивается зверек…

Насытившись, Гук лег на собранное из стволов лиственницы, укрытое шкурами ложе и мгновенно заснул.

Награда

Он вынырнул из чернильного омута, когда уже рассвело...

Ночью провалился на самое дно беспамятства, и лежал там камнем без сновидений, мыслей, словно мертвый. Тело после долгого бега не желало двигаться. Боу помогла, и все же… Разум с радостью соскользнул в небытие, но тут… Звук скрипящего ложа вдруг зацепил разум Гука и выдернул его из пустоты в реальность, как крючок рыбу. Он приоткрыл глаза и увидел, что жена пытается встать с ложа.

У неё ничего не получилось – Гук окончательно проснулся. Член его был напряжен так, что хоть насаживай на него оленью голову. Обхватив рукой жену, подтянул её к себе, и с рыком вошел в теплое, задыхаясь от предвкушения дикой скачки…

Быстро и часто сильными толчками Гук входил в горячую плоть, заставляя жену выгибать спину. Перед тем как с рёвом исторгнуть семя, охотник явственно услышал меканье раненого им оленя, и хруст крошащихся позвонков мальчишки…