Охота на поедателя желтого

Война объявлялась тихо и с запахом краски. Сначала Василий Пустышкин списал пропажу тюбика «кадмий жёлтый» на собственную рассеянность. Потом фермер обнаружил погрызенный «охра светлый». А когда из-под стола выкатился пузатый тюбик «индийский жёлтый», изъеденный, как яблоко червяком, но не до конца, стало ясно — в мастерской завёлся вредитель. И не простой. Со вкусом.

Крысы на ферме были делом обычным, но эта явно была эстетом. Она игнорировала оставленные куски теста и травленое зерно. Её манила палитра художника. Видимо, в какой-то старой краске на основе масла содержалось что-то съедобное, и она, глупая, решила, что все тюбики одинаковы. Или ей просто нравился вкус химии. Так или иначе, Пустышка объявил охоту.

Вечером, закончив писать очередного крылатого дракона, он решил не идти сразу в дом. «Ночью вылезет, я её и пришибу», — бодро подумал фермер. Взял тяжёлую дубовую палку, припасённую для самообороны, поставил на пол у ножки стола мощную клейкую ловушку, предварительно смазав её центр каплей того самого «индийского жёлтого». Приманка должна была быть безупречной. Потом погасил свет, улёгся на походную койку в углу и стал ждать.

Сначала было тихо. Потом из-за холстов послышалось осторожное шуршание. Пустышка замер, стиснув палку. Он не охотник, все новое. Шуршание приблизилось к столу. Раздался легкий шлепок, затем отчаянный, визгливый писк и яростное шуршание бумагой. Попалась!

Пустышка, торжествуя, вскочил и щёлкнул выключателем. Под столом, в центре липкого моря, билась крыса. Крупная, серая, с длинным щетинистым хвостом. Но самое удивительное было не это. Несмотря на панику и прилипшие лапы, крыса, зажав в зубах полупустой тюбик «лимонный», методично выгрызала из него остатки краски, яростно чавкая. Её чёрные глазки-бусинки блестели не столько от страха, сколько от какой-то маниакальной целеустремлённости. Зверина умирала, но доедала десерт.

— Ах ты, тварь бесстыжая! — рявкнул Пустышка, поднимая палку. — Пожиратель жёлтого! На твоей совести охра светлая и кадмий!

Он занёс палку для удара. Крыса, почуяв смертельную угрозу, выплюнула тюбик и, извиваясь всем телом, отчаянно дернулась. Одной прилипшей лапой она нащупала край ловушки и с силой оттолкнулась. Это движение совпало с ударом Пустышки. Палка пришлась не по голове грызуна, а шлёпнулась по самому тюбику с краской, который валялся рядом.

Произошло маленькое чудо физики и злой иронии. Закупоренный тюбик под давлением лопнул сбоку. Тонкая струя густой, ядовито-лимонной акриловой краски выстрелила с силой шприца и попала Пустышке прямиком в правый глаз.

Мир погрузился в кислотную мглу. Пустышка взвыл от неожиданности и боли, отшатнулся, задев мольберт. Ослеплённый, разъярённый, он наобум махнул палкой ещё раз. На этот раз удар пришётся туда, куда нужно — в тупой, глухой звук. Визиг оборвался.

Сплевывая проклятия, Пустышка одной рукой вытер лицо, размазывая жёлтые потоки, другой — нащупал тряпку и начал оттирать глаз. Это заняло минут пять. Зрение вернулось, затуманенное и слезящееся. Под столом лежала серая бесформенная масса. С отвращением, концом палки, он отодвинул её вместе с ловушкой в угол, к мусорному ведру. «Завтра разберусь», — мрачно подумал фермер, промыв глаз водой из графина. Война была выиграна, но моральная победа оставалась за крысой, успевшей перед смертью выстрелить в него из его же орудия. Василий погасил свет и повалился на койку, в нос ему по прежнему бил едкий запах акрила.

Утром фермера разбудил яркий свет из окна. Первая мысль — о жёлтом пятне в углу. С тяжёлым сердцем он подошёл к месту казни, чтобы вынести тело. Ловушка лежала на том же месте. И она была разорвана. На липкой поверхности и рядом валялись клочки серой шерсти, капли запёкшейся крови и пустой тюбик. Крысы не было.

Пустышка протёр здоровый глаз, потом больной. Присел на корточки. Следы были очевидны: из клейкого плена кто-то вырвался, оставив часть шкуры и, видимо, не один клок шерсти. След крови вёл к щели под дверью. Тусклый, ржавый.

«Не может быть, — подумал фермер. — Я же её…»

Но факты были упрямы. Крыса, получившая сокрушительный удар, пришедшая в себя через несколько часов, ценой шкуры и шерсти вырвалась из ловушки и уползла умирать. Или жить.

Василий Пустышкина, фермер, художник и философ, долго стоял посреди мастерской. Потом тихо, но с искренним уважением, произнёс:

— Ну ты и крепкий орешек, поедатель жёлтого. Выиграл таки. Не тюбик, так свободу.

Мужчина убрал ловушку, вымыл пол. Больше краски в его мастерской не пропадали. Возможно, крыса действительно умерла где-то в укромном уголке фермы. А возможно, выжила, оставшись без кучи шерсти, но с железным уроком: искусство опасно для здоровья. И индийский жёлтый, каким бы вкусным он ни казался, того не стоит.

Пустышка же, садясь за новый холст, иногда косился на щель под дверью. И в глубине души надеялся, что его тако же потрепанный (после той ночи у Пустышки ещё неделю слезился глаз) противник всё-таки выжил. Ведь такому упорству и любви к прекрасному, пусть и в уродливой форме, нужно было воздать должное. Хотя бы тем, чтобы оставить его в покое.