Охота на русскую Золушку.

Марко

Октябрь в Оксфорде – это постоянный дождь. Поэтому солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые серые тучи – само по себе чудо. Он тут же превращает строгую готику серых зданий в теплый, наполненный жизнью ренессанс. Дышится легче и на душе веселее. Хочется улыбаться. Еще девять месяцев, и я свободен от зубрежки бесполезных фактов и осмысления слишком далеких от моей жизни событий. Начался первый - Михайловский семестр.

Michaelmas Term (Михайловский семестр) в колледжах Оксфорда обычно начинается в первых числах октября. Точные даты могут варьироваться от года к году.

Впереди вечеринки, пьянки и безудержный трах. Последний студенческий год перед настоящей взрослой жизнью. Я чуть не заржал в голос. До колледжа я два года кошмарил в Сомали местных бандитов. Или они меня. Там фортуна переменчива. И детством в Диснейленде это лихое времечко точно не назовешь. Хотя да, тогда нам с Алом было по двадцать лет, мы только что окончили Королевскую военную академию Сандхёрст и нас бросили на военную практику. Тоже обязательную в нашем случае.

Если бы не Ал, я бы наплевал на все это. Даже в академию бы не пошел, не говоря уж о Сомали и Оксфордском колледже. Жил бы сейчас где-нибудь в Майями вполне счастливым человеком и знать не знал, как обстоят дела там, где цена человеческой жизни дешевле дозы дешевой дури. Но у нас с Алом другой случай.

Ал, увы, принц. Слава богу не наследный. Просто принц по крови. Трется где-то на задворках до нельзя обширного королевского семейства. У него какое-то там почетное 24-е место от трона, а ирония в том, что он вынужден вести себя так, будто стоит первым номером. И завтра станет королем. Вот отсюда и воспитание, и обучение, и, к сожалению, даже военная практика в Сомали. А я тут при чем? Ну, это долгая история…

Полное имя моего друга Альберт. И это еще один камешек в копилку его комплексов. Кому нравится зваться Альбертом в 21-м веке? Спасибо, что не Ричард, конечно, но утешение так себе. Мои родители были ко мне более милосердны и назвали Марко. Но, с другой стороны, я ведь и не принц. Так что меня можно называть, как угодно. А не как породистого пса, только с правильной буквы, учитывая родословные родителей.

Мы с Альбертом дружим с раннего детства. До этого дружили наши матери, наверное, тоже с юных лет. С родителями Альберта все понятно - они представители правящего дома. На отшибе и за сараем, но все-таки внутри забора. Мои родители тоже знатных кровей. Герб, родовое поместье дряхлое как вековой дуб, предки в старинных рамах, пугающие детей в холле, – все это есть. Моя мать обожала копаться в своей родословной, вычерпывая из недр истории каких-то совсем уж одиозных персоналий типа Хью Одноухого. Она гордилась тем, что ее род уходит своими корнями куда-то очень глубоко в почву Великобритании и там в ее недрах сплетается с родами всех правящих в Европе семей. В библиотеке нашего поместья хранятся черновики к монографии «Судьбы аристократических родов Великобритании», написанные ее рукой. Что же касается моего отца, то он по жизни бизнесмен. Дела прошлые занимают его куда меньше, чем нынешний курс Доу Джонса. Благодаря чему он в несколько раз преумножил состояние наших славных предков. В общем, Альберт и я представители тех самых сливок общества или Old money, которых так любят таблоиды и ненавидят граждане левого толка.

По жизни Альберту доставалось больше моего. Сколько его помню, он всегда был на виду. Ему талдычили, что на него смотрят все жители страны, что он должен быть примером и подобную дребедень. Однажды, нам было года по четыре, он разревелся, потому что очень хотел в туалет, но ему было стыдно туда пойти, ведь на него смотрит вся страна. После этого случая в штат учителей нам добавили детского психолога.

Мне было куда проще, чем бедняге. Я пользовался теми же благами, что и он, играл в те же дорогие игрушки и рос в такой же роскоши, только без всякой ответственности на плечах. Сколько себя помню, я всегда наслаждался жизнью. Меня никто не рядил в строгие костюмчики и не фотографировал на почтовые марки.

Жили мы с Альбертом почти всегда вместе и родителей своих видели крайне редко. У Альберта – понятно, отпрыски королевской фамилии, ни минуты свободной. В стране каждый день случается то открытие больницы, то пожар в музее, а то и вовсе наводнение. И везде должен присутствовать кто-нибудь от правящего дома. А моя матушка и вовсе работала секретарем королевы. Так что я ее вообще плохо помню. Мой отец ушел в бизнес и на меня у него тоже находилась минутка другая в неделю.

Когда мне было шесть, моя мать, к сожалению, нас покинула. Увы, но от раковой опухоли не спасает ни состояние, ни положение в обществе. Поскольку мы с Альбертом всегда жили в своем мире, потеря матери прошла для меня относительно безболезненно. Я навсегда остался единственным ребенком в семье. После смерти жены мой отец окончательно ушел в бизнес. И там у него сложилась своя, далекая от меня жизнь. Иногда до меня доносились ее отголоски. В основном в виде скупых замечаний матери Альберта, что мой отец когда-нибудь свалится в пропасть со всеми своими шлюхами. Однако, несмотря на явно скандальное поведение папаши мое положение в обществе сохранилось в память о бедной матушке. Я остался лучшим другом и практически сводным братом принцу Альберту. Жили мы одинаково с той лишь разницей, что им вечно трясли на людях, как дорогой побрякушкой, а я спокойно рос в безвестности.

В результате из Альберта получился превосходный принц. Как раз для того, чтобы постер с ним могла повесить над кроватью любая незамужняя девица от пяти до восьмидесяти. И тихо мечтать о том, как когда-нибудь он собьет ее на машине и после такого уж будет обязан жениться. Для постеров Альберт весь последний год позировал как раз рядом со своим любимым красным Hennessey Venom. Я тоже такой хотел заказать, но отец, который после моего пятнадцатилетия, вдруг стал проявлять ко мне недюжинный интерес, категорически заявил, что, во-первых, это сочтут нескромным, во-вторых, вы с Альбертом, сказал он, не близняшки. У тебя должен быть свой стиль. И чтобы совет не остался пустым сотрясанием воздуха, он прислал мне из США Tuatara. К тому времени он уже плотно осел в Нью-Йорке и патриотично обожал все американское. Но я, если честно, терпеть не могу выпендриваться за счет пиджаков, ботинок и машин. Поэтому чаще езжу на своем старичке Bugatti.

Третьей с нами росла Лизи. Ну… эта девочка отдельная тема. Элизабет – единственная наследница лорда Кентского. Так что с родословной у нее тоже все в порядке. А вот со всем остальным, увы с самого детства не задалось. Бог здорово повеселился над ее престарелым папашей, поместив в ангельскую оболочку дьявольских характер и снабдив эту гремучую смесь таким пронзительным голосом, что девчонку можно бы использовать как оружие массового поражения. Но мы к ней привыкли и любим безоговорочно как противную младшую сестру. Ведь на самом деле так и есть. Мы выросли вместе.

И она не смогла отвратить нас от женщин, хотя очень старалась, подсовывая нам в постели дохлых крыс и кидаясь в нас навозом из конюшни. Меня так уж точно. С девчонками я нахожу взаимопонимание за 30 секунд. Никогда больше не требовалось. Во-первых, потому что я красавчик. Ну да, не скромно, зато объективно. Никогда нельзя себя недооценивать. Темные волосы, голубые глаза, мускулистое тело и все это упаковано в дорогие шмотки, ездит на крутой тачке и способен оплатить любой каприз. Не парень, а мечта. Альберт, по-хорошему, должен был чувствовать себя примерно так же, но он бережно сохранил свои детские комплексы, перенеся их во взрослую жизнь. В четыре года он боялся пописать, потому что на него смотрит вся страна. И вырос настоящим ханжой. Мой девиз, что жизнь прекрасна во всех ее проявлениях, и пока ты молод, то просто обязан жить на всю катушку, его не вдохновляет. Как только он видит девушку, он становится деревянным болванчиком, способным только глазами хлопать. Потому что у него на плечах груз ответственности. Как же, он же принц. На него смотрит вся страна. К идее, что стране в общем-то пофиг, с кем он трахается, он глух.

Когда нам было по семнадцать мне удалось подсунуть ему классную девчонку из бара Турандот. Ее звали Кэти. По моему совету она прикинулась студенткой колледжа. Ал с фейерверками в мозгу лишился девственности, но потом узнал правду. Как всякая проститутка Кэти оказалась страшно сентиментальной. И поскольку в ту ночь было хорошо не только Алу, но и ей, она возьми, да и ляпни ему об этом и обо всем остальном. Что было утром! Я даже испугался, что принц сотворит с собой нечто ужасное. У парня случилась истерика. Как он мог с проституткой?! Что на это скажет его будущая невеста, да и вся страна в придачу?! А может лучше жениться на Кэти? Тут я, кстати, не спорил, и видел в его глазах надежду, ибо Кэти обладала потенциалом превратить брак в удовольствие. Но разве принц может жениться на проститутке? Увы, увы.

Альберта успокаивали всем домом. Даже его строгой матери пришлось признать, что время от времени неженатым мужчинам королевских кровей нужно выпускать пар. Как-то потом все утряслось, но с тех пор Ал с девицами завязал. Переключился на спорт и машины.

Я же наслаждался жизнью вовсю, включая шикарных девиц, на которых я не собирался жениться, путешествия, увлечения, клубы и тусовки. Лиз от меня не отставала. Особенно по части попоек и беспорядочных связей. А Ал так и остался мальчиком с почтовой открытки. Белокурым ангелом в дорогом костюмчике.

А еще где-то посередине нашего обучения в академии Сандхёрст меня назначили начальником охраны его высочества Альберта такого-то. Кто-то скажет, что слишком уж высокая должность для 19-летнего сопляка? Ну, во-первых, меня еще в старших классах школы начали готовить. Так что я во всем этом вполне неплохо разбираюсь, и меня можно назвать профессионалом. Во-вторых, я единственный друг, практически брат и душеприказчик принца. Он доверяет только мне. Мы вместе с ним 90% времени. И подготовить из меня личного телохранителя было проявлением истинно королевской мудрости со стороны его родителей.

После школы и Военной академии мы прошли двухгодичный ад в Сомали, вернулись домой с вывернутыми наизнанку мозгами и душами. В качестве реабилитации нас отправили в Линкольн колледж Оксфорде. Вообще-то после Сомали даже это воспринимается как благо. В какой-то момент я вдруг поймал себя на мысли, что мне нравится учиться. Во всяком случае куда больше, чем ежедневно спасать свою жизнь, забирая чужие.

Теперь уже все позади. А впереди третий и последний год в колледже. Мне 25 лет. Я стою в открытой галерее внутреннего двора старинного здания, вдыхаю полной грудью, желая наполнить себя под завязку этим неожиданным и радостным теплом. И… не могу выдохнуть. Мышцы свело от груди до горла.

Ко мне идет нимфа. Настоящая, лесная, с длинными слегка вьющимися рыжими волосами, в которых запутались солнечные лучи. Нимфа-иностранка, потому что слишком тепло укуталась. Англичанки при первой оттепели раздеваются до белья. И им плевать, что температура едва доходит до плюс пятнадцати. У них в душе лето. Мы же все тут солнцепоклонники. Для нас Солнце не просто звезда в небе. Это древняя языческая любовь всегда с нами и вспыхивает в сердце, едва солнечный луч раздвинет мрачные тучи. У нас даже лучший день недели — выходной, называется Днем Солнца.

Речь идет о воскресенье, который в англоязычных странах называется Sunday.

А на нимфе тяжелая темная юбка на толстом поясе. Правда почти все пуговицы на ней расстегнуты, и в разрезе быстро мелькают ее острые, затянутые в черный нейлон коленки. Еще на ней обтягивающий свитер с высоким воротом, тоже темный и толстый, что делает ее фигуру по-зимнему внушительной. На плече у нее болтается сумка, похожая на бесформенный мешок. По ней я и понял, что нимфа из нашего круга, потому что я хорошо знаю эту сумку. На прошлой неделе я купил такую же в подарок. Цена там зашкаливала за грань разумного. Но что поделать, если в этом сезоне девчонки текут от такой дряни.

Пока я раздумываю, кто она такая, и почему я ее не знаю, она подходит вплотную и вручает мне флаер. В ее изумрудных глазах плещется солнце. Черные брови — свои, густые, не нарисованные, с изящным изгибом, нежный розовый румянец, упрямо вздернутый нос и немного пухлые губы. Она смотрит на меня с веселым превосходством. Словно знает о жизни куда больше меня. А я к такому не привык. Это у меня глаз наметанный, и я вижу любую девчонку насквозь метров за десять: социальный статус, образование, образ жизни, ближайшие планы. Иногда и ее программу максимум могу разглядеть. Там ведь ничего сложного: дом и семья или еще пяток лет свободного полета. У меня же опыт. С пятнадцати лет я стольких имел: разных, и рыжих тоже, и уверенных в себе, и улыбчивых, и красивых. Но такой вот в моей коллекции пока нет. Редкий экземпляр. Я смотрю на нее и ничего не понимаю. Какая она, чего хочет, а, главное, почему она так на меня действует? Как приятный, но незнакомый аромат, который не получается разложить на составляющие. И потому все тянешь и тянешь носом в надежде вскрыть загадку. Наши пальцы соприкоснулись лишь на миг, а меня мгновенно прошибает пот. Сердце дернулось и остановилось, кровь, словно превратившись в желе, замерла в сосудах, перед глазами плывут серые пятна. Зато внизу живота собралась лава и жар от нее пульсирует в паху. Реально? У меня стояк от случайного прикосновения к незнакомке? К ее пальчику?

Она усмехнулась, словно все поняла. Но как? Я же причудливо изогнулся и стою перед ней в каком-то дурацком полупоклоне. Опустил глаза, как будто чертовски заинтересовался ее флаером. Черт знает что! У меня стояк на тактильный контакт. Это надо осмыслить. Отец – ментальный американец посоветовал бы мне тут же пойти к психоаналитику. Но мы, жители Великой Британии, островитяне со сталью в позвоночнике не позволяем себе хныкать даже перед священником, не говоря уж о врачах. Пока я стою и пялюсь на флаер, словно могу прочесть в нем больше, чем короткий, хоть и странный текст, девчонка уходит по галерее и скрывается за поворотом. И только спустя минут пять я осознаю, что там написано.

«Способы химической кодировки художественных ценностей». Серьезно?! Девушка с такой сумкой не может знать о таких вещах!

- Хороша, - Мухаммад причмокнул и расправил складки на своем идеально отутюженном белом тобе.

Он тоже принц, в нашем колледже вообще полно отпрысков королевских кровей.

Тоб или тауб – арабская одежда, которую носят жители Ближнего востока и Северной Африки. Это длинный халат с рукавами.

- Знаешь ее?

- Э, забудь, - отмахнулся Мухаммад - Мария Саутсефта, он напрягся, превозмогая себя, и выдал с новой порцией неповторимой мимики, - Сайтсефта... Нет, у меня это не получится.

- Проехали. А что с ней еще не так кроме фамилии?

- Она девушка Платона Каримова.

- Ага. Так я и поверил.

Платон Каримов сын русского миллиардера. Так что в каком-то роде тоже немного принц. Каждый год этот парень спускает в Лондоне целое состояние. Он чудит на широкую ногу. Все до сих пор помнят, как прошлой весной на его вечеринку из Индии доставили разноцветных слонов. Говорят, их сняли прямо с национального фестиваля. Разукрашенных перевезли на грузовом самолете в Лондон. Животные выглядели потрясающе, а кроме того, они оказались очень способными, качали голых девчонок на хоботах и даже перешагивали через лежащих на полу первокурсников. И вот тогда Платон обнимал каких-то двух близняшек-афроамериканок. С ними же он тусил до конца Тринити.

Тринити (Троица) – название последнего весеннего семестра в учебном году колледжей Оксфорда, который длится с середины апреля по конец июня.

Никакой рыжеволосой Марии рядом не наблюдалось. И вообще эти двое Мария и Платон — они как две вселенные. Девушка – сказочная нимфа, и донельзя земной Каримов – увалень под два метра с водянистыми голубыми глазами, пегой всегда встрепанной шевелюрой и с такими чертами лица, как будто по ним сначала прошлись долотом, а потом ластиком. Серьезно парень выглядит так, будто вместо положенных 70% воды в его теле все 95%. И большая часть в голове. Речь его рваная, чаще бессвязная. Начав предложение, он далеко не всегда знает, чем его закончит. И зачастую подвешивает такое длинное, угасающее «эээ». Понимай, как знаешь.

- Да я серьезно, - не унимался Мухаммад, - Ты давно Платона видел?

Я подумал, потом признался.

- Кажется, все лето о нем ни слуху, ни духу. Поговаривали, отец вернул его в Россию. Посадил в совет директоров своей компании. Зачем, интересно...

– Вот, - восточный принц многозначительно поднял вверх указательный перст, - Говорят он сильно изменился, и у него серьезные намерения.

– Это у Платона-то?! - я не смог сдержать смешок, - У него на лбу написано «Парень с серьезными намерениями».

- Ну да, - сдался Мухаммад, – Только это его слова.

- Допустим, - кивнул я, - Платон хотя бы числится в нашем Линкольн колледже. Хотя я не уверен, что он в курсе. А эта Мария почему раздает флаеры с таким стремным текстом? Она волонтер?

– Она не из нашего колледжа. Из другого. Но это ее семинар. Она разработала теорию вот этой вот... – Мухаммад вчитался в заголовок на флаере и произнес с придыханием, словно цитировал священное писание, - Химической кодировки.

- Дивны чудеса твои, Господи, - в свою очередь процитировал я и посмотрел еще раз в ту сторону, где за углом скрылась Мария со странной фамилией Саутсефта или Сайтсефта.

Спустя полчаса я знал о ней все, что можно было узнать парню с такими связями как у меня. Мария Зайцева. Талантливая студентка Московского университета. Обучалась на факультете искусств. Вместе со студентом-химиком, Алексеем Шемкиным, они разработали теорию запахов. Чтобы не вдаваться в сложные подробности, скажу только, что каждое вещество состоит из молекул. И какой бы плотностью это вещество ни обладало, все равно микроскопическая часть его молекул выветривается в окружающую среду. В общем-то это суть любого запаха. Какие-то может уловить наш нос, но большую часть мы унюхать не в состоянии. Но это ведь не значит, что запаха не существует. Частички вещества витают вокруг целого и создают его аромат. Таким образом возле каждого предмета кружится его специфический запах, то есть его химическая формула. К примеру, состав лака, которым покрывали картины в средние века, отличается от современного, потому что в разные времена для его производства использовались разные компоненты. То же касается и красок, и холстов, и древесины. По составу красок можно установить личность художника. Ведь в прошлом amazon еще не придумали, и каждый живописец сам делал себе краски. Иногда добавляя в них черт знает что. И этим здорово облегчили работу современному исследователю. Так вот, по теории Марии ученому остается только распознать характерные особенности в составе красок, лака и холста, витающие вокруг каждого художественного произведения. То есть в буквальном смысле определить автора по запаху. Обычному человеку такое не под силу. Но Мария и ее химик придумали чудо-машину, которая могла бы уловить микроскопические частицы, витающие в воздухе возле картин. От химика требовалось знание формул, от искусствоведа база данных: какие ингредиенты добавляли знаменитые и не очень художники в свои краски. И вот эти два русских дарования каким-то образом попали в Оксфорд. Конечно, я тут же залез на все страницы Марии в соцсетях, и даже отправил заявку на дружбу от некоей Нэнси Коул — студентки нашего же Линкольн колледжа. Он большой, не проверишь.

Нэнси – мой тайный ник. Девчонки всегда откликаются на предложение дружить от милой толстушки в модных очках. Толстушка располагает к доверию — она не соперница. А модные очки намекают, что она знает толк в жизни. И от лица этой Нэнси я могу задавать самые личные вопросы. И получить на них предельно откровенные ответы. Так вот в соцсетях Мария не так уж и распространялась о Платоне. Уж, казалось бы, девчонка встречается с отпрыском миллиардера Каримова, могла бы этот факт хоть немного осветить, чтобы подружки позавидовали. Но нет. Я увидел Марию под шпилем Московского университета, потом в окружении пальм у бассейна, кажется Турецкий курорт, потом был Римский Колизей, Венеция, Лувр со стороны сада Тюильри в Париже, Эйфелева башня, рыжий кот, встрепанная женщина с доброй улыбкой — мама, мужик с топором в веселом нетрезвом оскале — какой-то дядя Коля, много разнообразных девчонок, поменьше парней, все ботанической наружности и ни одного постоянного. Никаких сердечек, обнимашек или сплетенных рук в закатном солнце. Мария не романтична — это очевидно. Зато полно галерей, картин, фрагментов картин, египетских саркофагов, мраморных, гипсовых, бронзовых ног, рук и голов — что у нее на уме? Викислад?

Заинтригованный и измученный догадками я пошел на ее семинар. Аппарат ее вряд ли когда-нибудь запустят в производство. А если даже дело и выгорит, то с агрегатом таким Марию ни в один музей не пустят. Кому надо, чтобы она определила сколько там у них подделок. Я лично знаю трех коллекционеров, в залах которых висят подлинники работ, до сих пор выставленных в Лувре и Лондонской национальной галерее.

Именно эту мысль я и изложил ей в записке. Она прочла, усмехнулась и ответила, что для парня, который весь час дремал на заднем ряду вполне неплохо. Значит, она меня заметила. Но я не дремал. Я наблюдал за ней. С тех пор как она вручила мне флаер, я трое суток места себе не находил. Я мечтал увидеть ее. Теперь я хотел большего. Я хотел с ней говорить. Я понимал, что запутываюсь в собственных сетях. Ведь в это преследование с призовой морковкой, которой по сути являются флирт и ухаживание в данный момент играю я один. Она понятия не имеет, что стала целью моего существования. Что я сам себя обманываю, сам, а вовсе не она ставлю себе цели, сам их преодолеваю, и снова себя обманываю, словно одержал маленькую победу в большой битве. Ей об этой битве вообще неведомо. Она просто пошутила со мной, отреагировала на одно критическое замечание из десятков восторженных откликов, а я раздул из этого целое событие. Я пытался себя остановить, но сам же и понимал, я собой уже не владею. Я не успокоюсь, пока она не станет моей. Я хищник, и я почуял запах жертвы, как ее пока еще воображаемый прибор способный уловить микроны вещества из воздуха. Я почти ощущал вкус ее губ, я гладил пальцами ее кожу, закидывал мягкую прядь волос ей за ухо. От этих видений у меня зудело где-то внутри позвоночника и стучало в висках. И я не спал все три ночи. Адреналин бурлил в моей крови в таком количестве, что я мог бы совершенно спокойно победить на олимпиаде. В любом виде спорта. Хоть в фигурном катании, покажи мне, что там нужно делать на льду, чтобы победить. 72 часа без передышки. Я так устал, что сердце мое едва не лопалось от натуги. И возможно именно мой измученный вид натолкнул ее на какие-то размышления. Когда все начали расходиться, а я так и остался сидеть на своем последнем ряду, пребывая в непонятном не то полусне, не то полу забвении, она поднялась по ступенькам аудитории и села рядом.

- Так что тебе мешает создать такой прибор и объявить крестовый поход против подделок? - мои глаза жадно выхватывают ее по частям: локоть в темно-зеленом свитере, голая коленка, в разрыве джинсов, прядь волос закрутилась колечком на оголенном плече. Свитер съехал чуть ниже, обнажив нежное кружево бюстгальтера. В глазах у меня темнеет. Я вяло тру виски.

У нее зеленые глаза. Что в них? Усмешка? Я медленно, словно завороженно веду взглядом, замираю на губах. Чуть припухлые, розовые, даже без блеска. Спелые и желанные. И что? Сложились в ироничную полуулыбку? Девушки так умеют. Вроде выглядят дружелюбно, но ты чувствуешь себя дураком.

- Тонкие технологии требуют больших финансовых вложений. Пока мы думаем, как удешевить процесс.

- Ага, конечно...

Ее плечо слегка дергается вверх, свитер закрывает бретельку бюстгальтера. Как добрый папаша успокаивает расшалившегося малыша, погладив по плечу. Я сглатываю спазм.

- Почему бы и нет? Мы уже сократили производство на несколько миллионов долларов...

- Тогда вы ненормальные. Зачем экономить на том, что может кормить вас до самой старости. Идея-то прекрасная. Многие готовы платить за ее разработку вечно, лишь бы она никогда не закончилась успехом. Это как с альтернативными источниками топлива. Над ними работает чертова прорва людей, хотя все понимают, что альтернативное топливо приведет к мировому кризису, падению существующей системы экономики, масштабным войнам и, как следствие, откату человечества ну, пусть не в каменный, а, скажем, в бронзовый век.

- Предлагаешь шантажировать идеей? - она улыбается, спокойно, открыто. В ее газах сверкает интерес.

- Кофе хочешь?

Порывшись в своей безобразной и дорогой сумке, она вытащила блокнот. Я тут проснулся.

- Неужели финансирование настолько хромает? Даже на планшет не наскреблось?

– Мне просто нравится писать на бумаге.

Она невозмутимо полистала странички. А я скольжу глазами по ее носу, подбородку, задерживаюсь на розовом румянце. Едва не давлюсь слюной, опять шумно сглатываю. Веду себя как семилетка с психическими отклонениями в кондитерской лавке. Она вскинулась на меня удивленно, палец ее ткнул в страницу, исчерченную непонятными каракулями. Наверное, что-то на русском.

– Тут у меня запланированы короткие переговоры со спонсорами.

Я показательно оглядываю пустую аудиторию, усмехаюсь:

- И где они?

Уголки ее губ слегка вздрагивают вверх, правая бровь иронично изгибается, а глаза откровенно смеются.

- Видимо, не сегодня. Зато у меня образовалась пауза, и я могу выпить кофе с незнакомцем, который разнес дело трех последних лет моей жизни. Расскажешь, почему ты такой злой?

Спустя десять минут я ловлю себя на мысли, что она говорит со мной, как со старым приятелем. Никакого жеманства или кокетства. Она произносит простые фразы, за которыми не скрыт иной смысл. Она говорит ровно то, что хочет сказать. И в этом настоящая магия. Я не мужлан, который не считает женщину человеком. Хотя да, иногда такой. Все во многом зависит от самой женщины. Но дело тут не в этом. Я с прекрасным полом очень осторожен. Я не умею с ними разговаривать по-приятельски. Но я вырос в специфических условиях. Я вообще не помню, когда просто разговаривал с женщиной. Обсуждал новости или делился впечатлениями.

В 90% случаях я знаю, чего от них ждать, чего лучше не говорить, а о чем не спрашивать. Для мужчины женщина — антиматерия. У нее свои ассоциации, свои понятия о добре и зле, свое видение прекрасного. И если, не дай Бог, ты не попадешь в ее ноту, пиши пропало - будешь бесперспективно лайкать ее страничку в инстаграме, а она нипочем не удалит тебя из друзей, потому что ей приятно сознавать, что ты страдаешь, а она недоступна. Женщины, в особенности красивые, необычайно склонны к садизму.

Хотя, мне, конечно, проще. Я у женщин на особом счету. Ведь как-никак я выгодный жених. Даже если они ничего обо мне не знают, они видят на мне дорогие шмотки и то, что я за рулем шикарной машины, и я могу заказать шампанское Krug, взять с собой на закрытую вечеринку, подарить что-то умопомрачительное. И вообще, я классный парень, между прочим. Конечно, практически все в Оксфорде уже знают, что мои романы, даже самые бурные не длятся больше месяца. Средний срок полторы недели. Но ведь у каждой девушки в голове сидит такой маленький диод, что она особенная, поэтому именно с ней все будет иначе. Увы, не будет, потому что дело не в девушке, а во мне. Я такой, какой есть, и этим все сказано. И в общем мне моих уловок с женщинами на эти полторы недели вполне хватает. А дальше нужно лишь расстаться по-человечески, и все дела.

Но с Марией все сразу пошло не так. Она болтала непринужденно, не кокетничала, не дотрагивалась до волос, не играла глазами, не хлопала ресницами, не закусывала губы, не вздыхала и не замолкала со значением. Ничего такого. Даже не краснела. Все это делаю я. И похоже, здорово веселю ее этим. Уде полчаса меня не оставляет чувство, что я на грани провала. Хотя, ну что случится, если я даже провалюсь. Что такого она обо мне узнает? Что я бабник? Что безответственный тип? Господи, да она официальная девушка Платона Каримова! Она уже сидит на самом дне. Я в любом случае лучше. О нем, кстати, мы не произнесли ни слова. Я делаю вид, что догадываюсь — она не свободна, и мы с ней сидим в кафе исключительно на дружеских началах. Она это приняла. А может быть, у нее в порядке вещей вот так запросто выпить по чашке кофе с малознакомым симпатичным парнем. В конце концов, может она выросла в тех местах, где это вполне естественно. Почему бы и нет. Мир огромен. В Китае собак едят, так почему бы в России людям не общаться ради общения. Но если такая жизнь существует, то она на несколько порядков чище и светлее моей. Честное слово. Я завидую Марии, тому, как она просто болтает и пьет кофе. А я даже вкуса не чувствую.

Все-таки человек — странное существо. Мне кажется, мы больше биомашины, чем о себе воображаем. Я говорю, киваю, парирую, шучу и даже смеюсь, ничего не понимая. Вообще. Мой язык вкупе с мимикой и жестами воспроизводят эту запись, а сознание занимается совершенно другим. Я с дозированной жадностью пожираю ее глазами, я вдыхаю аромат ее тела, я ловлю ее взгляд, запоминаю улыбку. Я превратился в тот ее несуществующий аппарат, способный чувствовать на ином, более тонком уровне. От этого двойного существования я так устал, что мне кажется, будто наш разговор длится уже сутки. И искренне удивляюсь, когда она, вытащив телефон, сообщает, что отведенные полчаса закончились, и ей пора идти. У нее другие дела.

- Я могу стать вашим спонсором, - неожиданно вылетает из меня.

Она уже поднялась, взяла сумку и повела головой, чтобы откинуть волосы назад.

- Кафедра как раз создает фонд поддержки нашей идеи. Они уже вывесили информацию на сайте. Если ты серьезно, можешь ознакомиться с условиями, - тут она улыбается мне как старому приятелю и что это, подмигивает? - Только не думай, что своим вкладом ты отложишь реализацию нашего проекта. Мы обязательно доведем дело до конца.

- В таком случае помоги, Господи, всем искусствоведам.

Мы смеемся. Вот так просто и изящно она дала понять, что деньгами ее не купить. Потом она протягивает мне руку. Я впервые касаюсь ее и замираю, словно на вкус пробуя рукопожатие. Ее пальцы длинные и теплые. А рука напряженная, словно к ней подключили электроток. А может быть, что ей не все равно? Понять бы, но как? Я выпускаю ее руку не без сожаления. Мне очень хочется остановить ее, заставить побыть со мной еще немного. Или остаться навсегда... Но чертовы приличия. Мы едва знаем друг друга.

- Мы ведь можем видеться где-то еще... – это крик отчаяния, и мне самому неловко, словно я предлагаю ей адюльтер. Хотя да, именно это я и предлагал, если разобраться. Платон все еще маячит между нами чертовски некрасивой грудой плоти и растрепанных волос.

- Ну... - она задумывается, перебирая варианты, где такой как я могу столкнуться с такой как она. Потом выдает единственно возможный, - Я часто бываю в библиотеке.

- А… ну да. Ты же девушка с блокнотом. Конечно, ты читаешь бумажные книги. И ты не против, если я вытащу тебя как-нибудь еще на чашку кофе?

Она пожимает плечами, улыбается и, помахав рукой, идет к выходу. И опять все просто и не нужно слов. Она не пыталась меня подцепить. Она понятия не имеет, будет она рада или нет, вообще захочет ли она меня видеть? Она не давать мне шанс, не кинула мячик, который я мог бы подхватить зубами. Вот это и случилось! Первое фиаско в моей жизни. И с кем?! Именно с той, которая была мне по-настоящему нужна.

Придя домой, я чувствовал себя так, словно по мне три раза проехались бульдозером. Тело ныло, в ушах гудело, руки и ноги налились свинцом. Я упал на кровать, даже не сняв ботинок. Закрыл глаза, увидел ее. Она в рапиде улыбалась, пожимала плечами, откидывала волосы назад. И снова по кругу. Потом я брал ее за руку, держал, держал, она снова улыбалась, я с силой дергал ее к себе, обнимал, но она растворялась, и поцелуй застревал во рту большим пузырем. И снова ее улыбка, зеленые глаза, поворот головы...

Меня разбудил бодрый стук в дверь. Чувствуя себя дряхлым старцем, я с трудом оторвал голову от подушки. На пороге стоял Ал. В колете и со шлемом в руке. Вид у него был взъерошенный, хвостик съехал на бок, словно он спал всю ночь в этом своем костюме фехтовальщика.

- Я решил жениться, - сообщил он мне и сурово сдвинул брови.

Я посмотрел на часы - 6.30 утра!

- Женщины зло! - изрек я и захлопнул дверь, едва не ударив его по носу.

- Эй! - возмущенно заорал он снаружи, - Так нельзя! Ты же мой друг! Ты должен меня выслушать! Я не мог уснуть всю ночь! Я принц, в конце концов!

- Идите в жопу, ваше величество! - я снова упал на кровать и провалился в сон. На этот раз в темный и глубокий.

Глава 2.

Марко

Впрочем, отделаться от Альберта у меня все равно не получилось, мы на пару снимаем небольшой особняк. То, что он не заявился ко мне в комнату тут же, скорее можно отнести на счет его деликатности. Он терпеливо дождался, пока я проснусь. Около полудня я ввалился в гостиную и нашел его сидящим за чайным столиком с чашкой кофе в одной руке и планшетом в другой. Его высочество просматривал последние новости. Спина прямая, одна нога выставлена чуть вперед, подбородок вздернут — королевский стандарт.

- Бурная ночь? - не отрывая взгляд от монитора, поинтересовался он.

Я промычал что-то нечленораздельное. Я всегда так делаю, когда у меня нет прямого ответа на вопрос. Альберт понимающе кивнул, а я поплелся к кофейнику. Но едва запах кофе достиг моего носа, в голове вспыхнул образ Маши. Я настолько явственно увидел ее, почувствовал ее теплые пальцы в своей ладони, услышал ее смех, что едва не лишился рассудка. Меня так здорово качнуло, что пришлось опереться рукой о стену. Альберт глянул на меня поверх планшета и поставил свою чашку на стол.

- Похоже, хуже, чем я думал. Тебе лучше присесть.

Он резво подскочил, взял меня под локоть и как больного осторожно препроводил на диван. Я не сопротивлялся. Я и правда чувствовал себя разбитым и подавленным. Честно, я никогда так не переживал из-за девчонки. Даже из-за Джейн, а ведь она ледорубом расколола ветровое стекло моего спортивного кара. Она вообще с этим ледорубом полгода не расставалась, грозила размозжить мне голову. И что? Я был свеж как огурчик, даже шутил. А теперь вот скис как на похоронах любимой бабушки. И что случилось-то? Девушка прошла мимо. Ну, да, необыкновенная девушка, можно сказать выдающаяся, но все равно, она всего лишь человек... Я вздохнул. Как видно не всего лишь. Для меня далеко не всего лишь.

- Что тебе налить? - Альберт перевел мою трагедию в практическое русло, - От кофе-то придется воздержаться.

Тут меня снова перекосило, я вновь увидел, ощутил, услышал… О, Господи!

- Не напоминай! Лучше плесни мне чего-нибудь брутального.

- Джин подойдет?

- С ума сошел, это пойло для девчонок.

- Без тоника и льда, - пошел на компромисс Альберт. И тихо добавил, - водку я вчера допил.

Тут пришла моя очередь удивляться. Альберт вообще не увлекался алкоголем. Его самый серьезный напиток темное 9%-ое пиво. А тут водка! Полторы бутылки, если мне память не изменяет.

- Что я пропустил? - я воззрился на него как добрый друг и начальник его службы безопасности — с тревогой.

Он встал, доплелся до бара, открыл его, вытащил бутылку джина, стакан, наполнил его и, вернувшись, протянул мне. И все это, сохраняя царственное молчание. Я его не торопил. Глотнул. Лично мне стало намного легче.

- Я же сказал, я хочу жениться, - наконец изрек принц.

- На ком? - я еще глотнул джина.

Напиток так себе, но он выполнил свою алкогольную функцию, мне становилось все лучше и лучше. Усталость прошла, тело потянулось к жизни. Я глотнул еще.
- Ты должен найти мне невесту.

От неожиданности я подавился и закашлялся. Ничего себе запрос!

- Слушай, я приставлен к тебе как раз с противоположной миссией. Ограждать от нежелательных связей. Забыл?

- Ну, раз ты ограждаешь от нежелательных, найди мне желательную связь. Мне пофиг, - логично продолжил Альберт, - Я устал. Я теряю лучшие годы жизни, смотрю как веселятся другие, мне до черта надоело подавлять свои желания поло и фехтованием.

- Я думал, тебе нравится спорт...

Альберт расслабленно отмахнулся, мол, не о том речь.

- Я хочу быть нормальным человеком, понимаешь? Вести обычный образ жизни. Любить, быть любимым. Что я как монах...

- Чтобы полюбить, ты должен найти сам... - проговорил я и болезненно сморщился.

Нет, не может со мной это происходить. Я из тех, кого сжигает страсть, у кого сперма заливает мозг, я не способен любить. Почему, сказав эту фразу, я чувствую, как сосет под ложечкой, как под кожей от ключиц к пальцам протянулись зудящие, вибрирующие нити. Что вообще такое эта любовь? И при чем тут я? Это Альберт мечтает о любви. Это в его понимании нормальные отношения между мужчиной и женщиной, когда чай за одним столиком и детская на три кроватки. В мою систему ценностей вся эта семейная ерунда вообще не вписывается. Женщина по мне — это источник наслаждений. Ты припадаешь к нему, пьешь пока не утолишь жажду. А потом ищешь следующий. С другим вкусом.

- Я полюблю любую, которую мне позволят полюбить, - с какой-то тупой обреченностью проговорил Альберт, - Ты не представляешь, что такое одиночество. И вечный аскетизм. И мне не нужны как тебе все женщины мира. Мне достаточно одной.

- Мне тоже...

Мы оба удивленно замолчали. Я допил джин и усмехнулся. Натурально вполне.

- В одну ночь, - в отличие он Альберта, я знал, что соврал. Но я очень хотел себе верить.

Платона Каримова я увидел спустя пару дней. В аудитории нашего колледжа. Выглядел он и правда лучше: вместо растянутого свитера пиджак. Чистый, не заляпанный. Джинсы нормального синего цвета, стиранные. Обычно он ходил в таких, словно валялся в них под грузовиком, у которого здорово протекает все, что может протекать. Мы оба с ним растерянно оглядывались, ища возможной поддержки, как две рыбы, выброшенные из воды в агрессивную среду. Как выяснилось, мы с ним учимся на одном курсе. Надо же! Увидев друг в друге родственную душу, мы стремительно сблизились.

- Какую я девчонку подцепил, закачаешься, - без предисловий с жаром выдохнул он, - У нее не язык, а пропеллер.

Кулаки мои сами собой тут же сжались, и вид у меня был, видимо, соответственный. Платон отшатнулся, удивился. А я едва сдержался, чтобы не врезать ему кулаком по крупному желеобразному носу.

- Как ты можешь плести такое о своей девушке! Ты меня почти не знаешь! - процедил я и гневно сдвинул брови.

- Блин, я и забыл, что тут полно джентльменов! – пробубнил он, а потом усмехнулся и хлопнул меня по плечу, - Да ладно тебе! Заплати ей три сотни, она станет и твоей девушкой. Делов-то. Она мне еще спасибо скажет. Я ж ей рекламу делаю. Зовут Даниэла. Говорит, что полячка, но какая разница. Хочешь познакомлю? Она работает тут недалеко, в магазине «Мир ваших хобби».

У меня отвисла челюсть, кулаки разжались. Я даже не успел осознать, какого дьявола этого оболтуса занесло в такой тематический магазин. Если я что-то и знаю о Платоне, так то, что за продажу предметов и средств его хобби можно получить немалый срок. И их вряд ли следует искать в магазине с разноцветной вывеской.

Но ляпнул я совсем другое:

- Я думал, ты о Марии...

Тут выпучил на меня глаза Платон. Потом, сокрушаясь, покачал головой.

— Вот же трепло этот Мухаммад! Даром что принц. Я ему как человеку, под водку... Всем уже растрепал, да?

- А это секрет?

- Ай, - Платон досадливо отмахнулся и перешел на гнусавый шепот, - Строгая очень. Познакомились месяц назад и до сих пор ни-ни. Цацки не берет, сумку на день рождения чуть ли не силой всунул. По другому-то я ухаживать не умею. Мне повезет, если она будет моей. Говорит, мы слишком мало знаем друг друга. А как узнать-то, если она до себя дотронуться не дает. Блин, да что я… - он снова отмахнулся, - А как мне жить? Пати теперь для меня закрытая зона, понимаешь? Если она узнает, какой я на самом деле, так вообще не даст. Я все жду, когда она решит, что я мужчина ее мечты. Она же из тех, кто только к принцам в койку прыгают. Ну не в том смысле, что за деньги, а с такими, у которых нимб вместо короны. Пытаюсь соответствовать. Но болванчик-то мой ждать не любит. Приходится радовать себя на стороне. Ты ж понимаешь меня как мужик.

Я готов был расцеловать Платона. За то что не врет, даже не приукрашивает, как сделали бы почти все парни на его месте, включая меня. Все-таки русский человек особенный. Он лучше нас европейцев, честнее, прямее. Даже если он сын олигарха.

Я был ему благодарен и простил все. Даже то, что он изменяет Марии.

- Мухаммад сказал, Марию к тебе отец приставил, - просветил его я.

- Еще и приврал падишах, - совсем расстроился Платон, - Мы в аэропорту познакомились. По дороге в Лондон. Я ее как увидел, чуть с ума не сошел. Потом пересел из первого класса к ней в эконом. Знаешь какие там узкие кресла? Я офигел. И кормят как животных... в кошачьих чашках. А Маня мне рассказывала про старые картины. Представляешь, она может их подлинность определить. Сама. Ей всего-то 22 года. Просто класс! Я думать боюсь, что она сможет в сорок! И такая девчонка, ну ты ж видел. Красотка. И русская. Что еще мне для счастья надо?! Отец под это дело разрешил еще на год в Оксфорде остаться. Говорит, что, если я смог подцепить такую девицу, может и университет с горем пополам закончу.

Не знаю, на что я надеялся, когда пошел к ней. Узнать, где она, мне труда не составило. Она почти все время проводила либо на занятиях, либо на кафедре, либо в библиотеке. Я нашел ее в офисе, который выделил колледж под ее проект. Небольшая комнатка, забитая всякой дрянью от предыдущих команд. Я предусмотрительно зашел попозже, к самому закрытию, так что ее компашка единомышленников уже расходилась. Тот самый русский парень – химик, всклокоченный ботан в очках не представлял для нас – альфа-самцов опасности. Вообще не конкурент. В их команду добавились новые деятели — программист Стефан и парень с математического факультета — смазливый датчанин Иб. Математик мне сразу не понравился. За километр было понятно, что ему плевать на проект, он распустил перья и наматывает круги в брачном танце вокруг Марии. И в общем-то имел все шансы на успех. Они ведь все свободное время проводят вместе. Мне с трудом удалось вытянуть ее на ужин из их дружной компании. Особенно противился этому как раз Иб, все давил на то, что им нужно кое-что еще обсудить. Дурачок. Думал бы не только о нуждах своего, как выражается Платон, болванчика. Если бы он сфокусировался на предмете своих желаний, он бы заметил, что Мария устала. И его предложение поговорить о делах за ужином перевесило чашу весов в мою пользу. Она глянула на меня как на избавителя и, сообщив Ибу, что дела никуда до завтра не денутся, схватила меня под руку и быстро поволокла по коридору.

- Как хорошо, что ты пришел, - она ослабила хватку, едва мы оказались на ступеньках лестницы, - Я думала этот день никогда не закончится.

- Иб достал?

Она улыбнулась как тогда в кафе, по-дружески, проговорила, немного конфузясь:

- Иб проявляет огромный энтузиазм. Он новенький, и у него много вопросов. А у меня с девяти утра лекции и семинары. Еще час математических выкладок я просто не вынесу. Учитывая, что я вообще гуманитарий, и до высшей математики мне так же далеко, как пингвину до Арктики.

Я понимающе покивал. Неужели она не замечает, что Ибу до математических выкладок тоже нет дела?! Как это возможно? Она ведь девушка, в конце концов. Девушки обязаны такое чувствовать. Это у них записано в подпрограмме.

Я пожал плечами.

- Где хочешь поужинать?

- Тут за углом хорошее кафе. Бургеры, пицца и все такое. Я бы даже пива выпила, честное слово, - и она потянула меня в ту сторону.

- Стоп, стоп! Ты хорошо подумала? - я дотронулся до ее плеча. Мои руки сами собой сделали неловкий полукруг. Господи, как же я хочу обнять ее. Я так испугался, что не совладаю с собой, что отпрыгнул от нее на шаг назад. Наверное, это выглядит комично. Она замерла, склонила голову, усмехнулась.

- У тебя аллергия на пиццу?

- Да... в смысле нет, конечно. Я могу предложить тебе много больше. Просто скажи. Любой ресторан Лондона сегодня наш. Даже в тот, где очередь две недели. Ну же, лобстеры, отбивные, холодное шампанское.

— Значит у тебя нет аллергии на пиццу? - она решительно взяла меня за руку и потянула за угол. В сторону студенческой забегаловки.

- Ты хорошо подумала?

- Лобстеры и шампанское — это особый ужин. На него нужно собираться с духом, надевать красивое платье и все такое... И нужно настроение, - она говорила на ходу, мельком глянула на хмурое небо, уже темнеющее к ночи, и вздохнула, - Надо понимать, что ты ешь и пьешь. А я просто жутко голодная.

Пришлось смириться с тем фактом, что наше первое свидание пройдет в забегаловке. Даже под мостом было бы романтичнее. Если уж падать, так на дно. А это место... Я бывал в таких три раза за всю жизнь. Это как пересесть в самолете из бизнес-класса в эконом. Вроде все есть, и тарелки чистые, и скатерти без пятен и даже запах не отпугивает, и еда тоже есть. Но все это дешевое. Я не сноб, вполне демократичен, поэтому старался вести себя естественно и жевал пиццу с видимым энтузиазмом. Хотя, если честно, вкуса у нее почти не чувствовалось. Владельцы студенческих кафешек совершенно не заботятся о том, из чего они готовят еду.

Мы уже разъели пиццу на двоих, выпили по большой пивной кружке и нас немного разморило. Я изо всех сил старался смотреть на нее как можно реже. От алкоголя у мужиков взгляд становится неприятным, блестящим, ласкающим. Его еще называют масляным. Очень точное сравнение. Кажется, что в мозгу у бедняги произошло замыкание. И все вокруг теперь видится ему более веселым, красивым и добрым. Это далеко не всегда так. Но это всегда так выглядит со стороны. Вот почему я предпочитаю не пить на первом свидании. Но тут просто деваться было некуда. Мария заказала все сама. А после пива мне бы не хотелось, чтобы она подумала, что я на нее смотрю вот этими масляными глазками. Это отвратительно. С женщинами, к слову, такого не происходит. Их глаза тоже меняются. Но в лучшую сторону. Они становятся по-хорошему шальными. Такая женщина кажется проще и доступнее. Вот почему я стараюсь, чтобы девчонка на свидании выпила больше меня. Но опять же, с Марией я как раз не хотел такого эффекта. Я бы испугался, увидь я ее доступной. Но ничего такого. Искорки в ее глазах лишь слегка стали ярче. Я подумал, что момент настал, лучше уже и не предвидится. И потому пошел в наступление:

- Что ты делаешь в свободное время?

Она склонила голову, посмотрела на меня с неприятным интересом. Как будто не я, а она собиралась меня изучать. Я занервничал, пустился в объяснения:

- В смысле, тебя не видно на тусовках...

- Возможно, потому что у нас с тобой разные тусовки, - она усмехнулась, - Мороженное будешь?

Я с готовностью кивнул, иначе ужин можно считать оконченным, а мы и парой фраз не перекинулись. Если не считать замечаний о том, что «пицца ничего» и «пиво отличное». Что это за свидание вообще?

Она заказала нам по два шарика с орехами и карамелью. Я был уже на все согласен. Даже на это. Мороженное после пива и пиццы, кому рассказать...

Видимо, она прочла что-то в моем взгляде и рассмеялась.

- Признаюсь, я не та девушка, которую стоит приводить на званный ужин к родителям. Полное отсутствие гастрономического вкуса. Увы, но мое детство прошло в пыльных подсобках Третьяковской галереи, где кормили в основном бутербродами с докторской колбасой.

- Какой?

- Докторской. И не думай, что ее выдают по рецепту в аптеке. Как раз наоборот. После такой колбасы можно в больницу попасть.

-Жестко, - я покивал, судорожно соображая, как из этих дебрей вырулить туда, куда мне нужно.

- Третьяковская галерея — это ведь в Санкт-Петербурге?

Она вздохнула:

- Нет, в Санкт-Петербурге Русский музей. Третьяковская галерея в Москве.

- А точно... А почему ты выросла в ее подсобках?

- Моя мама реставратор. Увлеченный. Работает в галерее с утра до вечера. Ну а я… сначала мне просто некуда было идти после школы, а потом втянулась. Тоже увлеклась. Реставрация — это всегда детектив. Зачастую не знаешь, что тебя ждет. Я обожала наблюдать, как мама решает эти ребусы. Потом сама кое-чему научилась.

- Например?

- Ну... - она закинула голову, волосы разметались по пушистому бордовому свитеру, - Краски, мазки, техника... Запахи... Каждая картина пахнет особенно. Все зависит не только от того, кто и когда ее написал, но и в каких условиях она хранилась, в какие приключения попадала...

Она принялась рассказывать о какой-то картине, которую за 300 лет крали, перепродавали, даже замазывали. Я не вслушивался, я мучительно искал момент, когда смогу вернуть разговор туда, куда нужно мне.

И тут она вдруг замолчала. Принесли мороженное. Официантка отошла к стойке, а в и глазах моей собеседницы гаснут искорки. Одна за другой. Пиво выветривается досадно стремительно. Сердце мое отчего-то сжимается в горошину. И не зря.

- Ты ведь зачем-то хотел со мной встретиться. Вот мы здесь. Вдвоем. Я тебя слушаю.

Прямота достойная генерала Эйзенхауэра, который во времена второй мирово й войны мог позволить себе весьма непосредственные и очевидные шаги, рассчитывая на силу своей армии. А Маша на что рассчитывает? Такая прямота просто неприлична в разговоре мало знакомых и в то же время привлекательных мужчины и женщины. Или я ей совершенно не кажусь привлекательным? Но тогда это прямое оскорбление! Я замираю, сделав какой-то нелепый жест рукой, словно пытаюсь ухватиться за несуществующую соломинку. На самом деле у меня нет этой соломинки. От меня требуют сказать правду здесь и сейчас. Ну, на что это похоже?! Кто вообще так делает?

Будь она обычной девчонкой, которая хлопает ресницами и закусывает нижнюю губу, я бы тут же зашел с козырей, сообщив, что хочу ее, а там как пойдет. Это последнее «как пойдет» для девушек звучит словно вызов. Любая в лепешку готова расшибиться, чтобы именно с ней у меня пошло совсем не так, как во всех сотнях предыдущих случаев. Но я кожей чувствую, скажи я такое Маше, она вряд ли оценит мою честность. Нет, все не закончится пощечиной или стаканом воды на лице. Она хмыкнет, улыбнется, скажет нечто типа «тебе придется решить эту проблему без меня», потом доест мороженное и больше я никогда ее не увижу. Вернее, увижу, но она мне уже не улыбнется, как недавно, по-дружески. Скорее вообще никак не улыбнется. Кивнет в лучшем случае и пойдет мимо своей дорогой. Нет, с ней мне придется выкручиваться как ужу на сковороде.

- Э… - я тяну время, мысли мои лихорадочно мечутся в голове. Не могу ни одну ухватить, и падаю в пропасть. Как Алиса в колодец со всякой фигней. Я отчаянно ищу опору в проплывающих мимо бесполезных предметах, - Послушай... Возможно я выгляжу циником, говорю как циник, иногда даже думаю, как законченный циник, но черт, меня заинтересовала эта твоя идея химической кодировки.

Она склоняет голову, ее бровь изгибается удивленной дугой. Ну да, она мне не верит. Я и сам бы себе не поверил. На последнем слове у меня голос дрогнул. Верный признак неуверенности. Меня буквально рвет идиотским набором слов. А страх разоблачения гонит меня в неведомые дебри, из которых выхода не видно. Одна надежда, что она запутается там вместе со мной.

— Это дурацкий, оголтелый романтизм, но я ничего не могу с собой поделать. Меня тянет… к тебе, к твоей команде, к вашему общему делу. Я ничего в этом не понимаю, потому что я вообще-то экономист. И мне самому не понятно, почему все это не выходит у меня из головы. Хотя… у меня дома висят старые картины. И у всех моих друзей в домах картинные галереи. Да даже у твоего Платона и то Монна Лиза в туалете.

— Это копия, хоть и неплохая, - она улыбается. Осторожно. Недоверчиво. И я ее понимаю.

- А кто знает! Все-таки он сын миллиардера. Черти что в туалет не повесит.

- Он ей усы пририсовал. Но это все-таки копия. Хотя и 19-го века.

— Вот же вандал!

Уголки ее губ дергаются вверх. Я туту же подхватываю ее настроение, и мы смеемся. А в затылок мне колет осознание того факта, что Мария знает о Моне Лизе в туалете Платона. Значит, она не просто была Платона. Девчонки не пользуются туалетом в домах малознакомых парней. Или романтических ухажеров. Туалет — это интимная зона. Значит, их отношения зашли дальше, чем мне поведал сам Платон. Черт, этот парень набирает очки в моих глазах.

Когда внезапно обретший усы шедевр Леонардо Да Винчи перестает нас забавлять, она снова смотрит на меня как-то отчужденно и уточнят:

- Что же привлекло такого человека как ты к нашему проекту?

О, пожалуйста! Только не это! Не могу же я просто признаться, что хочу ее до головокружения. До спазмов в горле. Возможно, именно на это она и рассчитывает и так было бы проще. Но я не могу. У меня не то воспитание. Поэтому я вру, еще больше запутываясь.

- В наши дни все только и думают, как бы побольше заработать. А ваш проект, можно сказать, движется в обратном направлении. Живопись теперь скорее бизнес, чем искусство. Если вы вернете на светлую сторону хотя бы ее часть — картины старых мастеров, это станет настоящим прорывом. Чистое искусство — даже звучит вдохновляюще.

Чушь, конечно. Возвышенная глупость, подошла бы для речи к открытию какой-нибудь затрапезной выставки в провинции. Поэтому я не выдерживаю пафоса и слегка выпускаю пар:

- А еще я представил физиономию моего папаши, когда он узнаёт, что в его домашней коллекции 30 процентов подделок. Это ведь так унизительно. Вот смеху-то будет.

Она неожиданно расслабляется. Поистине, женщины удивительные существа. Только что парень представил ей план частичной расправы над собственным отцом, и этим заслужил доверие. Малышка, от таких бежать нужно, а не улыбаться их дурацким шуткам. Если человек готов придать интересы отца ради шутки, то ты для него и вовсе расходный материал. Странно, что девушки этого не понимают.

- Ладно, добро пожаловать в клуб, - через стол ко мне тянется ее ладошка.

Мне хочется вскочить и припасть губами к ее пальцам, как какому-нибудь персонажу из многочисленных романов Джейн Остин. После легкого прикосновения, я поднял бы на нее медленный тягучий взгляд, увидел бы легкий румянец на ее щеках, потом сделал бы вид, что выпускаю руку, но тут же снова сжал в пальцах и притянул к щеке... У меня кружится голова. Силуэт девушки расплывается в неясную тень. Усилием воли я перезапускаю мозг, и вместо романтически-акробатического этюда протягиваю свою руку над столом и пожимаю ее пальцы. Даже усмехаюсь. Возможно нервно, но она, вроде, не замечает. Вытаскивает из сумки телефон, смотрит на экран.

– Ждешь звонка?

Я жалок, самому противно.

– Я смотрю на часы, – она поворачивает телефон ко мне экраном с огромным цифровым циферблатом. Потом убирает его в сумку.

– У девушки с блокнотом нет старомодных часов? Ну таких механических штук на запястье?

Я уже прокручиваю в голове все марки, которые могли бы предоставить мне аксессуар нужной категории. Ну да, я это просто мечты. Я знаю наверняка, она не примет от меня подобный подарок. Во всяком случае пока.

А потом все резко обрывается:

– Извини, мне пора. Завтра семинар, нужно подготовиться.

Вот черт! Она использует мои же отговорки! Это я так сбегаю со свидания! Хотя подготовка к семинару в моих кругах вялое оправдание. Скорее я сказал бы, что меня заждался Барт или я обещал Барту быть в девять. Кто такой Барт никто не знает. Я и сам с ним не знаком. Но он является отличной причиной покинуть общество. И тут главное не имя, а тот вид, с которым ты его произносишь. Все думают, что он президент чего-то очень крупного. Может даже страны.

- Где ты живешь?

Она встает, подхватывает со спинки стула свою безобразную сумку:

- Снимаю квартиру с двумя девчонками. Тут недалеко.

- Я тебя провожу.

И чтобы у нее не было возможности отвертеться я тоже подскакиваю. Бросаю на стол 50 фунтовую купюру - это куда больше, чем стоит ужин и иду за Машей к выходу.