Охота на зайцев

Тихий вечер опустился на заснеженную альпийскую деревушку. В гостиной у Йозефа пахло рождественским штолленом, глинтвейном и хвоей. В камине с мягким потрескиванием горели поленья, отбрасывая на стены с охотничьими трофеями теплые, пляшущие тени. Два старых друга-охотника, Йозеф и Вальтер, сидели в мягких креслах, попивая сладкое вино. Их лица, обветренные и добродушные, были обращены к огню.

– Настоящая охота, – медленно потягивая вино, начал Йозеф, – это не просто меткий выстрел. Это азарт! Чутье… Помнишь, Вальтер, ту, февральскую?

Вальтер, чья седая борода колыхалась в такт дыханию, хмыкнул, и весело прищурился.

– Как забыть? Ту самую, сорок пятого года? Эх, это было что-то! Расскажи-ка, я, пожалуй, подзабыл детали.

Йозеф оживился. Его голос стал заговорщическим, каким рассказывают байки у костра.

– Представь: ночь, морозец крепкий, минус восемь, не меньше. Снег хрустит под ногами, как сахар. Тишина… ну, почти. А потом – движение! Их было… ого-го! Целая стая! Выскочили из укрытия, как ошпаренные, и – наутек!

– Прямо как те зайцы у старых елей в Хинтервальде! – с ностальгической улыбкой вставил Вальтер, потирая руки. – Только масштаб был совсем иной.

– Именно! Масштаб! – Йозеф отхлебнул вина. – Тревога подняла на ноги всех, и старых, и малых. Наш староста, Карл, трубил в рог, как на праздник. Мы собрались – кто с маузером, кто с дедовским штуцером, а кто и просто с дубиной. Вышли затемно, с фонарями. Ощущение было… праздничное, что ли. Всеобщий подъем!

Вальтер кивал, его глаза сверкали в отблесках пламени.

– А помнишь, как они прятались? Хитрющие были, чертовы зайцы!

– Еще как! – рассмеялся Йозеф. – Одного в стогу сена откопали, дрожит весь. Другой в пустой свинарник забился, думал, не найдут. А третий… – он понизил голос, словно делился особой охотничьей хитростью, – а третий попытался вмерзнуть в ручей, ноздри только из льда торчали. Думал, его не заметят. Но заметили! О, мы тогда весь лес прочесали, каждый овраг, каждую ложбинку.

Вальтер откинулся в кресле, и тень от полки с фарфоровыми фигурками пастушек легла на его лицо.

– Да… работа была сделана чисто. Мы тогда, кажется, всех переловили. Ну, или почти всех.

– Работа, говоришь… – Йозеф вдруг замолчал. Его взгляд, прежде ясный и веселый, затуманился, веселье внезапно пропало. – Да, чистая работа...

В комнате стало тихо. Слышно было только потрескивание догоравшего полена.

Вальтер тоже перестал улыбаться. Он потянулся за вином, но не пил, просто вращал бокал в скрюченных пальцах.

– Чистая, – повторил он наконец. – Только вот… шума было много. Неприятного такого шума. Не как от хорошего выстрела – бах, и тишина. А… возня. Визг. Фрау Лангер, помнишь, орала потом как резаная, рассказывая про того в хлеву. И эти пацаны… Они ведь не просто стреляли.

Йозеф мотнул головой, будто отгоняя назойливую муху.

– Что уж вспоминать. Время было такое. Война. Главное – задача выполнена, порядок наведен.

– Порядок, – протянул Вальтер. – А почему же тогда староста Карл после войны запил и сгорел за год? Или старый Генрих… он с тех пор ни с кем не разговаривает. У всех нас, участников той охоты, что-то не так с головами потом оказалось. И сон плохой.

– Ты что, на сеанс к врачу меня записываешь? – Йозеф попытался рассмеяться, но смех получился сухим и коротким. – Все мы постарели, возраст даёт о себе знать. А ты всякую ерунду помнишь.

– Ерунду? – Вальтер пристально посмотрел на него. Глаза его мрачно сверкнули. – Я помню лицо одного, в моем сарае. Он не убегал. Сидел на корточках. Дрожал. Смотрел. В глазах… пустота была. Не страх даже. Я тогда… я замер. А ты сзади был и не видел его глаз. Ты просто… выполнил задачу.

И тут Йозеф вспомнил, как его собственный палец, теплый, в толстой шерстяной перчатке, нашел холодную скобу курка. Вспомнил не звук выстрела, а то, как это лицо не дернулось, не зажмурилось… Просто исчезло. Рухнуло в темноту за поленьями.

– И правильно сделал! – голос Йозефа сорвался, став резким и высоким. Он встал, прошелся к камину, повернулся спиной к другу. – Ты что, хотел бы, чтобы он тебе нож в спину воткнул? Или к твоей Грете в дом пробрался? Это были не люди, Вальтер! Это были звери! Опасные звери! На них и охота была соответствующая – Hasenjagd, как в приказе и значилось! Охота на зайцев!

Он почти кричал, убеждая не Вальтера, а кого-то другого. Самого себя, может быть. Или того, чье лицо почему-то всплывало в памяти всякий раз, когда он чистил свое ружье.

Вальтер медленно поднялся и вдруг стал выглядеть очень усталым, будто возраст навалился на него всей тяжестью за эти несколько минут. Он смотрел уже не на друга, а в окно, на безмятежную снежную гладь, серебрившуюся в лунном свете. Такой же снег, как и в феврале сорок пятого.

– Да, – сказал Вальтер тихо. – На зайцев. Только шкуры на них были полосатые. И кричали они не по-заячьи, когда их ловили. По-русски кричали. По-человечьи.

Он не стал прощаться. Медленно, шаркая ногами, вышел в прихожую. Йозеф слышал, как скрипнула вешалка, как щелкнул замок двери.

Он остался один в теплой, нарядной комнате. Огонь в камине догорал. Йозеф подошел к буфету, налил себе еще вина, выпил залпом. Но уют не возвращался. Он видел только бесконечный февральский лес сорок пятого, усыпанный телами в полосатых робах, и себя, идущего по этому лесу с ружьем, среди смеющихся соседей, на самой успешной охоте в его жизни. Ее трофеем были эти чужие, пустые глаза, которые смотрели на него теперь из каждого темного угла комнаты. И самое отвратительное было то, что часть его самого по-прежнему считала ту охоту – славной. И ненавидела другую часть, слабую, которая не давала просто забыть и наслаждаться покоем, как и подобает старому, заслуженному охотнику.