Охотник.

Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться,

чтобы самому при этом не стать чудовищем.

И если ты долго смотришь в бездну,

то бездна тоже смотрит в тебя.

/Фридрих Ницше/

* * *

Прохладный сентябрьский день подходил к концу. Листва почти облетела и лес просматривался неплохо. Поднимаясь на сопку, я постепенно приближался к лагерю. Склон был достаточно крутой и оттого приходилось идти немного наискосок. Север – трехлетний кобель лайки, недовольно карабкался рядом. Его черная морда укоризненно посматривала на меня и шумно дыша, пёс то и дело высовывал из пасти розовый язык. Он терпеть не мог подниматься по каменистой осыпи.

Наконец-то вскарабкавшись наверх, я невольно залюбовался открывшейся картиной. Жёлто-оранжевое лиственничное редколесье подходило к подножию сопки и сверкало золотом в лучах заходящего солнца. База виднелась немного поодаль, метрах в трёхстах от подножия, у поворота маленькой речушки. Дыма, как ни странно, я не заметил, удивился, но принялся медленно спускаться.

Димкин «квадрик» стоял на месте, ясно видимый издалека. Север бегом припустил вперёд, но лишь немного не добежав к избушке, резко затормозил всеми четырьмя лапами. Шерсть на его загривке поднялась дыбом, но ни лая, ни рыка не вырвалось из пасти. На миг остановившись, я решительно не понял, чего он там учуял, как вдруг пёс рванулся обратно ко мне, кинулся в ноги и тихонько заскулил.

«Медведь!» – сразу пришла мне в голову ясная мысль. Только на это животное может возникнуть такая реакция у непривычной к запаху собаки. В этих местах «чёрного зверя» немного и Север, лишь недавно попавший сюда, ещё не успел столкнуться с косолапым.

Присутствие медведя у домика и непривычная тишина мне порядком не нравились. Остановившись, я извлёк из верхнего ствола старенькой «тулки» дробовой патрон, сменив его на другой, с тяжёлой пулей «Бренекке». В нижнем стволе, как обычно при движении по лесу, был точно такой же.

Закат наступает быстро и держа ружьё наготове, я медленно двинулся вперёд. У квадроцикла сверкали хромом разбросанные инструменты и по опавшей листве тянулся длинный волок, уходящий в заросли. Очевидно, зверь поймал Димку, пока тот возился с квадроциклом.

Я шагнул к избушке, распахнул дверь. Торопливо сгрёб в карманы пулевые и картечные патроны. Преследовать медведя в кустарниках то ещё занятие, но оставить ему тело Димки до утра не позволяла совесть. Ведь обгрызёт до неузнаваемости. Может, конечно, припрятать под мох, но вряд ли. Голодный он, как видно, если на человека позарился.

Солнце ещё не село и я осторожно двинулся по волоку, хоть в таких случаях лучше сделать круг. Зверь ожидает непрошеных гостей именно со стороны следа. Но времени не было, и шагая вперёд, я изо всех сил вглядывался в кустарник. Животное утащило труп в густые прибрежные заросли низенькой ольхи.

Север и не думал идти вперёд. Он плёлся позади, весь взъерошенный, словно большой чёрный мяч. «Паршивая собака» – мрачно подумал я. – «Отец был прав. Хорошие зверовые лайки давно выродились».

На узкой полосе сырой земли отпечатались странные следы. Большие, вроде медвежьих, но всё же какие-то странные. Рассматривать их не было возможности. Вот здесь, на спуске, животное потащило тело вниз. Я осторожно поднял ружьё к плечу, пытаясь заглянуть через кустарник, как вдруг впереди треснули ветви и мелькнул тёмно-бурый силуэт. Я выстрелил в него сразу из обоих стволов, но от отдачи не удержался на кромке склона и глупо заскользил вниз.

Раздался рёв. Грозный, вызывающий, но он ничуть не напоминал медвежий. Я услышал резкий запах зверя, и тут же в мои глаза словно ударило солнце. Сияющая радугой вспышка возникла совсем рядом, и я на ходу влетел прямо в неё.

Глубокий вдох, будто я внезапно вынырнул из воды. Торопливо поднимаясь с земли, нашарил патроны в кармане. Перезаряжая ружьё, я никак не мог понять, отчего зверь так и не бросился на меня. Как вдруг сердце бешено застучало. Кустарник вокруг был ярко-зелёный, ничуть не осенний, и никакой реки не наблюдалось и близко.

Я стоял на узкой лесной дороге, прижав к плечу приклад. Кровавый след уходил вперёд, но кровь была тёмного, почти чёрного цвета. Идти по этому следу уже ничуть не хотелось. Я ничего не понимал. Какая-то несуразица. И солнце совершенно не собирается садиться. Ясный день, скорее полдень. Точно не закат. Страх накатил лавиной.

Скорее каким-то шестым чувством, уловил присутствие справа от себя. Разворачиваясь, я увидел вырвавшееся из кустарника существо. Никаким медведем оно не было. Рослое, выше человека, покрытое густой бурой шерстью, оно метнулось вперёд на двух ногах, изрядно помогая себе длинными передними лапами. Короткий рык сотряс воздух, но ему ответил грохот тульской двустволки.

Обе пули угодили в грудь. В это страшилище легче прицелиться, чем в атакующего медведя, из-за высокого силуэта, но вот свалить его сразу не удалось. Существо прыгнуло на меня, опрокидывая наземь. Ружьё вылетело из рук. Челюсти лязгнули и сомкнулись на левом плече, заставив закричать от боли. Едва вытащив нож, я изо всех сил ударил его в бок, потом ещё раз и ещё. Чудовище рванулось, но к счастью, не воспользовалось длинными когтями передних лап. На меня хлынул поток крови и масса звериной туши едва не впечатала в землю. Существо как-то жалобно рыкнуло и затихло.

Выползти из-под него оказалось не так-то просто. Левая рука плохо слушалась. Плечо горело, как в огне. Вся одежда была залита чёрной кровью.

Проклиная всё на свете, я стащил лёгкую куртку, потом флиску и терморубашку. Несмотря на глубокий укус, рана почти не кровоточила, но моментально стала багровой. Боль скорее напоминала укус громадной осы. И от неё хотелось вскарабкаться на ближайшее дерево.

Чувство беспокойства одолевало. В кармане нашелся «Сяоми», но связи естественно не было. Матерясь про себя, я неохотно поднялся на ноги. Существо или зверь, как там его правильно назвать, было мертво. Злые жёлтые глаза застыли, глядя в сторону. Даже мёртвое оно вызывало страх, и мне захотелось убраться отсюда. Было жарко и я бросил куртку, рассовав содержимое по карманам и поясной сумке. Я снова перезарядил ружьё, хоть рука едва слушалась, вытер нож о траву, и зашагал по дороге, надеясь, что она всё же выведет к людям.

Лес не кончался. Густой дубняк тянулся вдоль дорожки, заросшей травой. Следов автомобилей на ней не встречалось, да и вообще следов. Только в одном месте её пересёк путь кабаньего выводка. Идти становилось трудно. Голова стала тяжёлой, стучало в висках, по лицу катился холодный пот.

Но вот показался перекрёсток. Узенький, двум машинам не разминуться, но автомобили, пожалуй, тут и не ездили. По пересекающей дороге в обе стороны уходили колеи повозок и следы некованых копыт, судя по всему, бычьих. Дикость какая-то... Куда я угодил, совершенно не ясно. В какую из сторон идти, я не имел ни малейшего понятия, и потому, недолго думая, повернул влево.

Лес стал реже. Брошенная избушка зияла проломленной крышей. За ней тянулась поляна, очевидно старая вырубка. Вот бывшая пашня с незрелыми метёлками овса. И чем дальше я шёл, тем страшнее мне становилось. На моё время это решительно непохоже.

Впереди узкая река с мостом из нескольких брёвен и дощатым настилом. Я перешёл его и услышал треск ветки. Ожидая увидеть зверя, поднял двустволку, кляня непослушную руку, как вдруг на дорогу передо мной из леса выбрались три человека.

Первый из них, невысокий, но крепкий, держал в руках короткое копьё с перекладиной, вроде древней рогатины. Другой, долговязый, словно журавль, и вовсе был вооружен простой дубиной. У третьего, чернобородого, одетого в рваную жилетку, в правой руке красовался боевой цеп. Таких людей я встретить уж точно не ожидал.

Тот, что с копьём, судя по всему главный, неприятно ухмыльнулся, глядя на меня. Он ничуть не боялся поднятого ружья. Да ведь этот разбойник не видел его никогда! С чего ему бояться? Уж точно я провалился в глубокое прошлое... Или вообще в другой мир, мелькнула услужливая мысль, и я скривившись, отогнал её.

Они двинулись навстречу. Медленно, но уверенно. Давать им подойти вплотную нипочём нельзя. Не желая сразу стрелять, я выкрикнул:

– Стой!

Это не возымело эффекта. Чернобородый настороженно оглядел меня, но двое других рванулись вперёд, и я выпалил из ружья. Первая пуля ударила копьеносца в грудь, сбив мгновенно с ног, и забрызгав кровью высокую траву. Второй на мгновение опешил и выстрел пришёлся ему в живот, переломив пополам. Он осел, согнувшись, и дико завыл.

Я принялся перезаряжаться, но чернобородый, к удивлению, не убежал. Он торопливо бросился ко мне, размахивая цепом. Я успел вставить только один патрон, но рука дрогнула и вместо того, чтобы угодить ему в грудь, пуля лишь пробороздила предплечье, заставив уронить цеп. Разбойник вытащил короткий кривой нож и метнулся навстречу. Должно быть мы потешно смотрелись с ним. Двое раненых, сошедшихся в бою. Но мне не было смешно. Чернобородый был ниже и немногим легче меня, но вот он привык убивать. Причём, из этой троицы, он был наиболее опасным.

Бородач что-то выкрикнул на совершенно незнакомом языке. По звучанию, он скорее близился к немецкому, но ни словечка не разберёшь. Мы сцепились посреди дороги, пытаясь ударить друг друга ножами, но бородатый зря настолько сблизился. Я всё же моложе и крепче, и сбил его наземь, подставив подножку. Он попытался отстраниться рукой, отталкивая меня, и я, изо всех сил ударив его ножом, укусил пальцы, впившиеся мне в лицо.

Внезапно меня словно ударило током. Какие-то лица пронеслись в моей голове. Приветливые и не очень. Я вдруг ощутил ужас, но как-то отстранённо, не страшно для меня, и опомнившись увидел, что бородач мёртв. Я будто увидел его воспоминания, вот на что это оказалось похоже.

Человек, раненый в живот, лежал на боку, едва вздрагивая, из него вытек целый ручеек крови. Перезарядившись, я зашагал дальше. Немного отойдя, присел на поваленное бревно и пересчитал оставшиеся патроны.

Их оказалось четырнадцать. Всего три пули. Остальное – картечь. А ведь судя по этому миру, мне их нужно намного больше. Плечо горело огнём, голова кружилась и несмотря на жару, меня била дрожь.

Хотелось вот так сидеть и никуда не уходить, но пошатываясь, я всё же встал на ноги. Ведь оставаться в лесу бессмысленно. Нужно искать людей. Буду надеяться, что они окажутся более приветливыми, чем встреченные у мостика разбойники.

Дорога уныло тянулась вдаль. Никаких путников не встречалось, и я всё шёл вперёд. Ноги устали, начало темнеть, и только я подумал, что стоит переночевать в лесу, как услышал лёгкие шаги позади меня. Торопливо отыскав в поясной сумке маленький фонарик, я посветил, обернувшись назад.

Узкий луч фонаря бил далеко. В его белом свете показалась фигура, одетая в рваное тряпьё. Она закрыла лицо рукой, но даже мгновения мне хватило чтобы разобрать морду, скорее собачью или волчью, и чёрные когти на иссиня-бледной руке. Как видно луч света был неприятен существу. Оно отпрыгнуло в сторону от тропинки. Не очень изящно, но вполне быстро. Выстрелить в него я не успел. Теперь ни о каком ночлеге в лесу не могло быть и речи. Страх придал мне сил, и я поспешил убраться отсюда.

Стемнело. На небе показался тонкий серп растущей луны. Сжимая в руке ружьё, я то и дело светил фонарём вокруг. В стороне от тропы слышался отчётливый шорох, иногда треск ветвей. Существо отправилось за мной, но не показывалось на глаза. Вначале его присутствие подталкивало меня вперёд, но постепенно я устал от бесконечной ходьбы, и едва плёлся. Остановиться, чтобы передохнуть, я не решался. Голова внутри звенела словно колокол. Я боялся потерять сознание и попасть в лапы к этой твари, упорно бредущей следом.

Вдруг существо свернуло в сторону. Хрустнули ветки, всё удаляясь от меня, и я наконец-то вздохнул с облегчением, но о твари не забыл. Дорога делала крутой поворот, и вот там, за ним, у самого края тропы, стояла женская фигура.

Высокая и стройная, в легчайшем невесомом платье, женщина молча глядела на меня. Её глаза манили, неотрывно уставившись, но от этого взгляда сделалось неприятно. Фонарь навёлся на лицо, и существо, изображавшее девушку, сбросило маскарад.

Клыкастая морда фыркнула и шатнулась вперёд, но взгляд твари упёрся в ружьё. Я до последнего тянул с выстрелом, не зная, можно ли вообще повредить этому созданию пулей, и существо смерило меня глазами. В отличие от разбойников, оно прекрасно осознало, что эта чудная штука – оружие, и то, что я не побежал, говорило само за себя.

Тварь лязгнула зубами и нехотя подалась обратно в лес. Стрелять в неё я не решился. К счастью, и она не решилась напасть. Я молча отправился в путь, но весь обратился в слух, улавливая малейший шорох.

Ничего не произошло. Я брёл до самого рассвета, но больше тварь не появилась. Взошло солнце и стало веселее, хоть ноги совсем выбились из сил. Вдруг лес резко оборвался, дорога пошла под гору и впереди показались соломенные крыши деревенских изб. За ними несколько домов поприличнее, крытые тёсом.

– Ты погляди, – коротко пробормотал Горч, с разинутым ртом глядя на приближающегося человека. – Да ведь это нелюдь!

– Ты глуп, сосед, – буркнул рослый крепкий мужчина, одетый в закопченый фартук кузнеца. – С чего это нелюдю заявиться в посёлок средь бела дня? Нет, скорее это княжеский охотник.

Аделар, деревенский кузнец, теперь не сердился на жену, отвлёкшую его от работы. Действительно, было на что посмотреть. Со стороны леса, по грунтовой дороге, изрытой колёсами воловьих повозок, шагал мужчина лет тридцати, одетый донельзя странно. Никем, кроме как княжеским охотником, по мнению Аделара, он быть не мог.

Жители высыпали из домов, глазея на необычного визитёра. Дети таращились из-за плетней. Женщины, растерявшись, сложили пальцы в виде «козы», но побоялись наставить их на идущего человека. Ведь выглядел тот определённо непростой личностью, и кто знает, как отнесётся к безобидному жесту, берегущему от дурного глаза.

Одним из последних на обширное крыльцо своего бревенчатого дома вышел Эмерих – деревенский староста. Это был крупный мужчина, уже не первой молодости, но находившийся в добром здравии. Его окладистая чёрная с проседью борода, придавала солидности пухлому лицу. Одет, по местным меркам, он был просто роскошно, щеголяя в новом шерстяном костюме грубого покроя.

Эмерих лениво поглядел на источник шума и внезапно встрепенулся. Человек, шагающий так уверенно, явно был не простолюдином. По всем его движениям становилось ясно, что этот путник никому не привык кланяться. «Охотник – подумал староста. – Это точно. Ведь вся одежда в крови. Должно быть князь услышал просьбы белян и прислал Охотника навести порядок с распоясавшимися гулями». Никогда ещё, на памяти Эмериха, дорога в Белую Пашню не была такой опасной.

Твин, зажиточный крестьянин, давно метящий в старосты, думал совсем по-другому. Когда-то давно, ему доводилось встречать Охотников, и этот парень совершенно не был на них похож. Тот подошёл поближе, и Твин рассмотрел его зрачки, расширенные, словно плошки. Мужчина уверенно направился в самую гущу собравшихся и произнёс на велеборском наречии:

– Здравы будьте, свободные люди!

Жители деревни столпились посреди дороги. Женщины поодаль, мужчины впереди. Одеты получше вчерашних разбойников, но тоже далеко не нарядно. Грубые рубахи и штаны из домотканой ткани у большинства, деревянные башмаки. Лица тревожно глядят на меня. За поясами у некоторых мужчин короткие ножи и судя по всему, они неплохо умеют ими пользоваться. Я говорю, хоть и не надеюсь, что они меня поймут:

– Здравствуйте!

Свой голос я едва узнаю. Несколько отрывистых слов и к удивлению, я понимаю их. Но раньше говорить на этой тарабарщине мне никогда не доводилось. Я в замешательстве замираю на миг, но крестьяне почтительно кланяются. Раздаётся нестройный хор голосов, некоторые лица светлеют от радости, но большинство глядит настороженно. Тут в разговор вмешивается полный мужчина:

– Мир и благодать тебе, достойный! – толстяк явно не знает, как обратиться ко мне, теребя в растерянности полу костюма. Он в не меньшем замешательстве, чем я. Толстяк мнётся и добавляет. – Что привело тебя в наши земли?

«Наши земли» он явно выделяет голосом. Этот мужик непрост, хоть и сбит с толку. Придётся сказать, как есть. В смысле, правду:

– Я охотился, почтенный.

Вот, и ничуть я не солгал. Совсем нисколько. Хоть чёрт его разберёт, можно ли кому-то вообще охотиться в этих краях. Вдруг, это королевский лес или ещё чей-нибудь. Но толстяк широченно улыбается, словно встретил блудного сына. Толпа восхищённо ахает и перешёптывается. Необычное здесь отношение к охотникам.