Охотник

Стрела мягко легла на гриф. Опытные мозолистые пальцы быстро заблокировали ее так, чтобы она не выскальзывала из рук. Левая рука подняла лук, параллельно правая медленно натягивала тетиву, пока локоть не образовал острый угол. Тетиву было трудно удерживать, но руки уже настолько привыкли к подобной работе, что фактически не замечали сложности.

Охотник сосредоточился и глубоко вдохнул. Руки перестали дрожать. Разум очистился от ненужных мыслей. В нос ударил приятный свежий запах листвы и перегноя. Выдох. Глаза, несмотря на большое расстояние, прекрасно видели цель. Кожа чувствовала малейшее дуновение ветра. «Все, как учил отец» - подумал Мартин и сразу же сильно потряс головой, ругая себя за проявление слабости и нерешительности.

Он снова выдохнул, зажмурил глаза на пару секунд, пока не почувствовал боль, затем опять привел лук в прежнее положение. Вдох. Спокойствие. Выдох. Сосредоточение. Вдох. Выдох. Пальцы быстро отпустили стрелу, пока глаза судорожно наблюдали за призрачной дугой. Сердце быстро билось, охотник беспокойно дышал, пока его мысли пребывали в смятении. «Попал или не попал? Попал или не попал?! Расстояние слишком большое, олень не мог меня учуять. Да и увидеть он меня не мог, меня неплохо прикрывают деревья и кусты. Я учел ветер и расстояние. Господи, почему эта чертова стрела так долго летит?!». Затем раздался долгожданный гортанный вопль боли и счастливый смех охотника: «Попал!».

Охотник с кошачьей проворностью соскочил с небольшой возвышенности, открывавшей отличный обзор, и затем, с животной радостью принялся преследовать добычу. Кожаные сапоги быстро пробивали себе путь сквозь кусты и опавшие ветви, издавая неприятный слуху звук трещавшей древесины. Обычно Мартин ненавидел этот звук, ведь он означал, что добыча сбежала. Но сейчас он абсолютно не волновался на этот счет, ведь он был занят поиском кровавых следов. Вдруг он услышал, как олень упал, обессиленный от бесполезной борьбы за свою жизнь. И понимая, что она скоро закончится, олень долго, протяжно, жалобно завопил, давая охотнику шанс быстро понять, где находится тушка.

Мартин, ориентируюсь на вопль, быстро вышел на небольшую прогалину, где обнаружил великолепное зрелище. На предсмертном одре из сломанных веток и выпавшей листвы лежал олень. Солнце играло на красивой светло-коричневой шкуре, создавая вид блеска драгоценного металла. Могучие бугорки мышц то вздымались, то опускались под действием все замедляющегося дыхания. Из черепа торчали две могучие ветви, которые извивались причудливым образом, создавая непонятный, но красивый узор. Возле правой ноги торчала стрела с гусиным оперением. «Два дюйма до сердца» - разочарованно пробормотал охотник.

Мартин, очарованный подобным зрелищем, медленно подошел к оленю, положил тисовый лук длинной с человеческий рост, семейную реликвию, доставшуюся ему от отца, присел возле морды животного, схватил того за рога и посмотрел оленю в глаза. В них читалась скорбь по уходящей жизни, ненависть к охотнику, ее забравшему. Но в них было что-то еще. Нечто непонятное. Какая-то гордость, принятие своей судьбы. Достоинство, которого не должно было быть у животного. Да и как оно могло у него быть? Конечно, Мартин мог и ошибаться. Не может же лесная тварь спокойно принимать свою судьбу? Но этот взгляд не давал ему покоя. Что-то было в нем. Что-то великое, недоступное человеку.

Охотник старательно вглядывался, но он знал, что не поймет эту загадку. Он много раз пытался, но каждый раз мирился с ситуацией и просто продолжал свою бесконечную охоту, так полюбившуюся ему за годы жизни. Эта любовь пришла не сразу, но как только к нему пришло осознание этой невероятной битвы между охотником и жертвой, заканчивающийся либо сладкой победой, либо горьким поражением, охотник понял, что он будет преследовать это пьянящее чувство победы до конца жизни. Это и было его долгом, получать искреннее удовольствие от своего ремесла.

Вспомнив о своем долге, Мартин быстро вытащил охотничий нож с крюком на конце. Рука дрожала. Он все никак не мог решиться. «Охотник никогда не должен сочувствовать своей добыче» - послышался холодный раздраженный голос отца. Все сомнения быстро испарились, словно лед под воздействием летнего солнца. Глаза быстро нашли примерное местонахождение сердца на брюхе оленя, а рука с силой впихнула туда нож. Олень завизжал во всю глотку, дрыгая ногами, а затем умолк. Навсегда. Охотник выдохнул.

Наиболее интересная часть была выполнена и сейчас необходимо было разделать тушу и снять шкуру. Конечно, эта была не самая приятная часть работы, но Мартин и в ней находил моменты счастья. Пока руки были заняты сливанием крови, отделением мочевого пузыря, вытаскиванием кишечника, и в особенности, невероятно тонкой работой отделения жировой прослойки от шкуры, разум наслаждался пребыванием в лесу, подмечал необычности в повседневном поведении людей в деревне ввиду приближающейся войны и придавался другим приятным измышлениям в виде самых простых бытовых дум о скором сне, о том, из чего приготовить похлебку и всей той богатой россыпи мыслей, что помогают отвлечься от вони кишечника мертвого животного и мерзкого ощущения, когда руки покрыты кровью и жиром.

Но и эти приятные моменты были невольно испорчены беспокойным разумом Мартина. Он внезапно вспомнил, что в следующее воскресенье начинается ярмарка в местном городке, в которой он обязан принять участие. Охотник относился к крупным селениям с искренней и чистейшей ненавистью, которая может возникнуть только тогда, когда человек полностью осознавал все недостатки чего-либо, но тем не менее, не был способен их исправить или хотя бы как-то сгладить их неприятное воздействие. В данном случае, Мартин бы с огромным удовольствием пропустил ярмарку, но рассудок умолял его не принимать поспешных решений, постоянно упоминая о проблемах, которые обязательно возникнут, если он не посетит ярмарку

Подобная нужда в ярмарке была вызвана нехваткой ремесленников. Не сапожников или лучных дел мастеров. Он в них не нуждался, ведь Мартин и сам при желании мог сшить себе сапоги или сделать новую куртку из кожи, а лук он и подавно мог починить. Проблема была в кузнеце. Конечно, и в самих деревнях были кузницы, но их максимумом были грубые подковы или гвозди, а чтобы создать наконечники для стрел им мастерства не хватало. Поэтому, Мартину приходилось бороться со своим отвращением и каждый год прибывать на ярмарку, где он обменивал шкуры и мясо на драгоценные железные наконечники. Но эта необходимость не скащивала отвращение, а делало его невыносимым долгом, который просто необходимо выполнить, прямо как первичную обработку туши.

За ненавистью Мартина крылись достаточно объективные причины, которые превращали каждый поход в город в настоящую невыносимую пытку. Во-первых, там ужасно пахло. Разумеется, Мартин не был неженкой и любое, даже самое противное зловоние переносил со стойкостью, характерной для любого человека того времени, которому не посчастливилось родиться в более богатом сословии. Дело было в том, что миазмы смешивались меж собой, создавая новый, совершенно неповторимый аромат. Запах мочи, фекалий, грязи и болезней густым облаком нависал над горожанами, заставляя непривыкшего человека давиться густым смрадом множества давно не мытых тел и мечтать о приятном запахе хвои и природы. Во-вторых, города были похожи на огромную клетку. Мартин обожал открытые пространства, но, когда он попадал в узкие улочки, его охватывал панический страх. Как зверь, загнанный в клетку, Мартин шатался среди убогих домов по узким улочкам, сквозь которые нельзя было увидеть ничего, кроме грязи, похоти и того жалкого существования, до которого опускаются бедняки городских кварталов. Это давило на него, заставляя молиться кому угодно, лишь бы он дал ему убраться подальше. Конечно, все было не так плохо, и спустя некоторое время Мартин привыкал к замкнутым пространствам и чувство ужаса сменялось беспокойством. Но само предвкушение повторения подобного кошмара заставляло сердце замирать от страха из-за многократно преувеличенных воспоминаний о перенесенных приступах. И последнее, но не менее важное, охотник не любил людей. Он не мог здраво объяснить свою неприязнь. Она просто существовала. То ли из-за того, что Мартин слишком много времени проводил вдали от людей, то ли из-за того, что сами по себе люди были ему не по душе, или по обеим этим причинам. Но факт был в том, что охотнику эта неприязнь совершенно не мешала жить, ведь подобного поведения от него, дикаря, и ожидали, поэтому не особо и обращали внимание на резкие ответы и явное раздражение, с которым Мартин всегда вступал в диалог, вне зависимости от ситуации. Однако, когда людей было слишком много, охотник чувствовал себя некомфортно, в особенности, когда дело доходит до диалогов с торговцами, наглыми или услужливыми, все равно, своим поведением они доводили Мартина до первобытной ярости, которую он, к счастью, кое-как научился сдерживать.

Предавшись неприятным думам, Мартин, стремясь снять раздражение, воткнул нож в землю, и опершись на тело животного, присел, задумчиво поглядывая на тихо качавшиеся кроны деревьев и лучи солнца, старавшихся пробиться сквозь баррикады листьев и сучьев. Охотник глубоко вдохнул, почувствовав смесь приятных запахов, в которой гармонично сочетались ароматы леса с резким душком крови, совместно исполняющих прекрасную для Мартина песню под названием "Удачная охота", и довольно улыбнулся. Ведь только сейчас, задумавшись об ужасах человеческих городков, он понял, насколько счастлив тут, в лесу. И ничего этого не поменяет. Ни смрад, ни узкие улочки, ни противные люди, ничто не лишит его этого искреннего счастья. Он всего лишь пару дней пробудет в городе, а потом вернется сюда.

Охотник довольно выдохнул. В груди он чувствовал мягкий приятный огонек удовлетворения, который возникает у людей лишь в те самые редкие моменты, когда они осознают, что поистине счастливы. Мартин почему-то понимал, что подобное чувство исключительно и что нужно наслаждаться каждой секундой, пока оно горит в груди. Ведь, кто знает, может быть, это последний раз, когда этот приятный огонек согревает душу и придает силу телу. Поэтому, нужно подержать его чуть-чуть подольше. Совсем чуть-чуть. Имеет же он право на секунду слабости?