Охотник на дроны

Собрание егерей по учёту хищных птиц грозило затянуться до вечера. В комнате было тепло. Пахло мокрым бушлатом, дымом, тянуло скукой от бумажной волокиты. Молодые лесники смотрели в окно, где за стеклом бушевала настоящая, живая осень. Асмаловский мрачно бубнил что-то про квоты. И тут слово попросил Соломон Каинов.

Старик не то чтобы попросил — он аккуратно встал, и в комнате само собой стихло. Мелькнула седая борода, глаза цвета старого янтаря, сама его неподвижная поза заставляли замолчать даже начальника из райцентра.

— Про учёт, говорите, — его голос прозвучал, подобно скрипу страниц в ветхой церковной книге. — Учёт — дело нужное. Но он не учитывает главного. Характер. А у хищной птицы он есть. Случай был у меня на памяти. Не в лесу, а на краю его. Возле большой дороги, где заправка стоит.

Все притихли, почувствовав, что сейчас прозвучит не отчёт, а быль. Каинов обвёл присутствующих своим тяжёлым взглядом.

— Год, считайте… две тысячи пятнадцатый. А вы думали, я вам про союз… — Он рассмеялся — нет. Считай — вчера. Тогда эти штуки, беспилотники, только в моду у любителей входить начали. Шумные, надоедливые, как слепни. А на крыше той заправки, на самой высокой её части, под козырьком, поселилась пара соколов-сапсанов. Гнездо свили. Место, казалось бы, гиблое — шум, выхлопы, люди. Но для них — идеальное: высоко, сухо, никто не полезет. И голубей вокруг — тьма. Кормились.

Старик помолчал, давая в воображении слушателей возникнуть картине: бетонная крыша, стальные фермы, и среди этого индустриального пейзажа — плетённое из веточек гнездо, в котором лежат яйца цвета охры.

— И вот в один день, — продолжил Каинов, и в его голосе появилась стальная нить, — прилетел к заправке дрон. Но не любительский, чтобы снять видосик. А другой. Чёрный, быстрый, без опознавательных знаков. Летел он целенаправленно, низко. Террористы, как потом выяснилось, проверяли канал, разведку делали. И направили его прямиком на крышу. А там… горючее пары, вентиляция. Искра — и всё.

Стало тихо. В комнате было слышно, как летит муха.

— Бахнуло. Не сильно, но достаточно. Огонь, дым. Самка-соколица в тот момент на гнезде была. Её осколком, волной — травмировало. Гнездо — в щепки. Она, бедовая, в панике взметнулась и исчезла. Пропала. Думали, не вернётся. Заправку потушили, следы террористов тогда не нашли. А самца-сокола, оглушённого, с подбитым крылом, люди с той заправки подобрали. Отнесли в питомник, что у орнитологов.

Каинов сделал паузу, словно перелистывая в памяти страницу.

— Месяц его лечили. Месяц. Сами знаете, быстро. Выпустили обратно — он кружит над заправкой, кричит. И знаете, что было? Вернулась она. Самка. То ли след почуяла, то ли сердце. Увидела, как люди её сокола на крышу выпускали. Не как врагов. И… осталась. Свили гнездо новое, на том же месте, среди уже закопчённых балок. Жизнь, понимаете, сильнее страха.

Лесники переглянулись. История уже была достойной байки у костра, но все чувствовали — главное впереди.

— И вот, — голос Каинова стал тише, но от этого каждое слово било чётче, — проходит время. Птенцы в новом гнезде пищат. И снова — тот же чёрный дрон. Не тот самый, но претензии схожие. Та же машина террористов на окраине. Они решили повторить. Запустили свою железяку. Летит она на крышу, на то самое место. Молния не бьет в одно место дважды? Ну-ну…

Старик выпрямился, и в его позе появилась та же яростная мощь, о которой он рассказывал.

— А соколица-то запомнила. Запомнила гул, форму, запах сгоревшей пластмассы. Увидела врага — и всё. Инстинкт, гнев, материнская ярость… Она и атаковала. Молнией. Без страха. Врезалась в этот дрон на полном ходу, вцепилась когтями в карбон, рвала клювом винты. Пластик, что против клюва? Её сдувало потоком, било током от антенн, но она не отпускала. Дрон закрутило, потащило в сторону. Террористы в своей машине не ожидали такого. Они мешкались, пытались восстановить связь, увидели, что их «невидимого солдата» терзает какая-то птица.

Асмаловский хрипло выдохнул:

— Держись…

— Этой задержки, этих секунд замешательства, хватило. На заправке уже была тревога. Полиция, которую предупредили после первого случая, заметила ту самую машину, странную фигуру внутри, метавшуюся в салоне. Подъехали. Террористов — взяли. А птицу… птицу еле отцепили от искорёженного дрона. Обессиленную, в крови, но живую. И птенцы в гнезде — целы.

В комнате воцарилась полная тишина. Даже начальник из райцентра забыл про бумаги.

— И что с ней? — не выдержал кто-то из молодых.

— Вылечили, — просто сказал Каинов. — И не просто вылечили. Люди с той заправки, механики, кассиры, сами стали для них кормильцами. Когда трудно — подбрасывают голубей, которых фуры сбивают. А птицы… они умные. Поняли, что эти люди — свои. Что это место теперь под их защитой. И знаете, что теперь? Уже пять соколов, дети и внуки тех, стерегут ту заправку. Гнёзда по всем её углам. И ни один дрон, ни одна ворона, ни одна случайная искра близко не подойдёт. Они охотники. Они видели войну терроризма. И они свою территорию никому не отдадут.

Каинов сел, закончив рассказ. Гул одобрения прокатился по комнате. Но Каинов смотрел куда-то поверх голов, в окно, где кружились осенние листья.

— Так-то, — добавил он уже тихо, словно про себя. — Учёт учётом. А вы характер учитывайте. Пернатый характер. Он, оказывается, и против железа может встать. Если знает, за что бороться. И за кого.

Собрание после этого быстро закончилось. Все выходили ошеломлённые, обсуждая не квоты, а историю про сокола-защитника. И только Асмаловский, проходя мимо Каинова, кивнул ему с тем особенным, понимающим уважением, которое возникает между людьми, знающими, что самые важные отчёты пишутся не на бумаге, а в памяти леса. И в памяти тех, кто, подобно старому егерю, даже не подозревая о том, стал частью истории гораздо большей, чем просто борьба за выживание.