Охотник на фламинго

Пожалуй, день не задался с самого утра, когда меня обдал водой из лужи проезжавший мимо дряхлый «форд модель А» невнятного грязно-бежевого оттенка. Ущерб вышел незначительным, немного забрызгало брюки ниже колена, но настроение оказалось испорчено. Впрочем, портить было особенно нечего, на душе скребли кошки еще до того, как я встал с постели. Даже сейчас, сидя со скованными за спиной руками, опираясь на скользкую стену, после того как меня от души отпинали, я чувствовал себя ничуть не хуже, чем утром. Сами по себе побои не слишком пугали, единственное, что вызывало беспокойство, это риск получить серьезные увечья – одна мысль стать беспомощным калекой, неспособным обслуживать себя, казалась невыносимой. Пока меня пытались превратить в отбивную, я лишь сжимался в комок, защищая самые уязвимые части тела и прикрывая голову руками. Работали парни методично, но как-то механически, без особого энтузиазма. Когда удары стихли, мелькнула надежда, что теперь меня просто вышвырнут на улицу, но, увы, твердое колено уперлось между лопаток, руки вывернули назад и без особых церемоний сковали наручниками, содрав с запястья кожу. Послышался топот удаляющихся ног. Какое-то время я лежал ничком, дыша неглубоко и часто, сглатывая подступившую горечь, потом потихоньку разогнулся и попробовал оглядеться. За что тут же получил дубинкой по плечу, не слишком сильно, просто для профилактики.

- Можно мне сесть? – Поинтересовался я, не оборачиваюсь, и напрягся в ожидании очередного удара.

Прошло несколько секунд.

- Ладно, валяй. – Любезно прогудел голос.

Кое-как мне удалось перевернулся и встать на колени, потом осторожно привалиться к стене. Я находился в маленькой серой комнате со светло-бежевой плиткой на полу, на стены и потолок краски пожалели и оставили просто оштукатуренными. Из торчащей трубы сверху сочилась вода, отчего шершавая поверхность за моей спиной покрылась слизким ржавым налетом. Струйка бесшумно стекала в сток в середине комнаты, и по пути пропитывала мокрым холодом мои несчастные брюки. Я поерзал и постарался передвинуться на место посуше, мой соглядатай взглянул с неодобрением, но как-то стерпел этот маневр, постукивая дубинкой по своей лопатообразной ладони.

Ростом он был ниже меня на полголовы, но массивнее и шире в плечах. Казалось, шея у него отсутствовала вовсе, он походил на туго набитый мешок с песком, сверху которого пристроили изрядно пожеванный кожаный мяч. Сломанный нос смотрел в сторону, а уши напоминали слипшееся тесто. Парень определенно немало времени провел на ринге.

Брюки совершенно отвратительным образом липли к ногам, и это донимало даже больше, чем неудобно вывернутые плечи и ноющие ребра. Как же меня угораздило оказаться в таком неприглядном положении?

Думаю, все пошло под откос месяца три назад, когда мы с Томом Куинном возвратились с рыбалки, где задержались несколько дольше, чем планировали. Именно этой задержкой я для себя объяснил странное поведение моей жены Эвелин, которую я тогда на пару дней оставил погостить у ее матери. Она, по своему обыкновению, ничего не сказала мне по возвращении, но вела себя преувеличенно вежливо и холодно, и неприятно поразила меня, когда ночью заперла дверь в свою спальню. Я решил, что стоит дать ей пару дней остыть, в конце концов, мне действительно следовало проявить к ней больше внимания, а не позвонить всего один раз, и то с изрядным опозданием.

Но со временем стало только хуже, так что у меня даже возникла мысль, что я или делаюсь параноиком, или жена испытывает ко мне физическое отвращение - настолько натянутым и вымученным стало наше общение, сведенное к необходимому минимуму. Одним из вечеров, когда Эвелин поставила передо мной тарелку с мясным рагу и поспешила покинуть кухню, я поймал ее за руку, очень мягко, но она отдернула пальцы так, словно моя ладонь билась током. Я не мог больше этого выносить и спросил ее, в чем дело. И, признаться, изрядно напугался, когда увидел, что она побледнела и по-настоящему дрожит.

- Пожалуйста, Эвелин. Просто скажи, что происходит?

- Я… я не могу.

- Что ты не можешь?

Ее льдисто-голубые глаза заполнились туманом. Я смотрел на осунувшееся лицо жены и пытался понять, что за чудовищное преступление совершил, чтобы вызвать такую реакцию. Не найдя ничего даже отдаленно подходящего, я начал испытывать раздражение.

- Черт возьми, да просто ответь уже, что на тебя нашло? Я твой муж, в конце концов. Твое поведение переходит все границы.

- Вот как? – Во льдах блеснуло холодное пламя, слова она практически выплюнула мне в лицо. – Муж, значит…

Неожиданно она развернулась и стремительно рванула в свою комнату, едва не опрокинув по пути стул. Парадоксальным образом я одновременно испытывал и злость, и растерянность, и даже какой-то подсознательный страх того, что произойдет дальше. Изящной, но полной гнева грозовой тучей, Эвелин появилась из спальни с конвертом в руке. Когда она протянула его, то едва не выронила, так тряслись ее пальцы. У меня по спине побежали мурашки от предчувствия беды.

На конверте адресом отправителя значилась ферма деда, я узнал почерк матери. Внутри оказался еще один конверт и короткая записка.

«Сын, это письмо пришло на твое имя, потому я пересылаю его тебе в Бостон. Знай, что моя поддержка всецело на твоей стороне. Мама»

Одеревеневшими пальцами я вынул вложенный внутрь конверт. Прочитал имя. Милдрет Каннигнем. Я знал лишь одну женщину по имени Милдрет, но тогда она носила фамилию Аткинсон, впрочем, мне было известно, что она вышла замуж.

Милдрет была дочкой мистера Аткинсона с соседней фермы, и мы с ней познакомились, когда мне исполнилось восемь. Тогда ее звали просто Милли, она была младше на год, и я помнил ее пухлой неуклюжей девочкой. Потом она выросла в тихую полноватую девушку, которую я встречал лишь изредка, когда приезжал к деду на каникулы.

Наши отношения стали крепче, когда я, в очередной раз повздорив с отцом, перебрался жить на ферму. К тому времени дедушка уже умер, и тетка Эдит нуждалась в помощи. Милдрет была приятной и славной девушкой, но именно в этом плане она меня не слишком привлекала. А вот с ее стороны интерес казался вполне очевидным. Говоря откровенно, мне нравилось проводить с ней время, ее внимание тешило мое юношеское самолюбие. С ней становилось спокойно и как-то уютно, ее движения всегда были плавными и мягкими, а глубокий тихий голос убаюкивал, как и нежные прикосновения к моим волосам, которые она себе позволяла, когда мы изредка оставались наедине. При этом у меня никогда не возникало мысли, что Милдрет могла бы стать моей женой, она была ласковым теплом, но не пламенем, способным зажечь во мне ответную страсть.

Когда в 1916-м объявили о мобилизации сил Нацгвардии, и я узнал, что вскоре окажусь у мексиканской границы, чтобы защищать родину с винтовкой наперевес, радости моей не было предела. Мне уже порядком осточертела работа на ферме. Переполненный возбуждением, я встретился с Милдрет в вечер перед отбытием. Мне не стоит оправдывать себя молодостью и горячностью, я поступил с ней совсем не по-джентельменски. Не то, чтобы она противилась, скорее наоборот, но даже тогда я понимал, что пользуюсь ее доступностью для удовлетворения своих нужд, ничего не обещая взамен. Мы провели вечер на сеновале, она что-то тихонько мяукала мне в ухо, но я был слишком занят собственным желанием, голова кружилась от азарта, приплавленного щекочущем нервы мандражом перед поездкой.

Тогда я не знал, что видел Милли в последний раз. Но если бы и знал, то ничуть не пожалел об этом. В то время я относился ко всему несколько более легкомысленно. После Мексики я оказался на войне в Европе. Вернувшись домой в 1919-м, я, признаться, и не вспомнил об Аткинсонах, если бы мать как-то не обмолвилась, что старик-фермер умер, а его дочь вышла замуж, еще в 1916-м. Меня даже немножко задело, как быстро она про меня позабыла, но это чувство было настолько мимолетным, что на следующий день я о ней уже не думал, вовсю заливаясь алкоголем, которым надеялся излечить телесные и душевные раны. Потом я узнал, что Милдрет с мужем куда-то переехали, и она стала для меня далеким прошлым – одним из воспоминаний молодости, не более того.

Я держал в руках конверт, подписанный округлым наклонным почерком Милдрет, и не решался прочесть содержимое. Конверт был распечатан – аккуратно вскрыт сбоку острым лезвием. Эвелин смотрела на меня, словно кролик на удава. Или наоборот, это я стал сейчас кроликом, а удавом выступал клочок бумаги в моих утратившим всякую гибкость пальцах.

Вытащив, наконец, сложенный втрое листок, плотно заполненный разборчивым буквами, я пробежался по нему взглядом. Стройные строчки расплылись и заплясали у меня перед глазами. В голове крутилась только одна мысль «этого не может быть». Я не видел, но почувствовал, как Эвелин бесшумно испарилась, оставив меня одного. Я раз за разом перечитывал послание, словно надеясь, что где-то пропустил важную часть, полностью исказившую его смысл. Но нет, написанное имело вполне очевидный и понятный посыл. Милдрет Каннингем сообщала, что у меня есть сын.

Я опустился на табуретку и уставился в окно, на серый кисель сгустившихся городских сумерек. Мне самому было непонятно, что я испытывал в этот момент. Может быть так много, это ошеломило и оглушило меня, не хуже взрыва фугаса, или мой организм из самосохранения вовсе утратил способность что-либо чувствовать. Милдрет писала, что ни в чем меня не винит, и в тот вечер она сама хотела, чтобы я стал ее первым мужчиной. Со свойственным ей великодушием она даже посочувствовал, что на мою долю выпало сразу так много испытаний – война за войной и смерть отца, которую я, к слову, перенес довольно спокойно. Она же, поняв, что забеременела, поспешно вышла замуж за какого-то влюбленного в нее паренька из наемных рабочих, что вовремя спасло ее от позора. Некий Дуглас Каннингем стал отцом сначала моему сыну, а потом двум родным дочерям. Но год назад он умер, подхватив воспаление легких. Здоровье самой Милдрет тоже оставляло желать лучшего, она страдала от проблем с сердцем с юности, и годы не сделали его крепче. Поэтому, задумавшись о возможной собственной кончине, она долго сомневалась, но все же решила, что не хочет уносить эту тайну с собой в могилу. Мой сын вырос прекрасным молодым человеком, поведала она, похожим на родного отца, как две капли воды. Он вполне самостоятелен и ни в чем не нуждается. Она хотела назвать его в мою честь, но не решилась, так что дала ему имя Эван. Эван Каннингем.

«Желаю тебе счастья и искренне верю, оно у тебя уже есть, мой милый Джеймс. Сама я была счастлива все эти годы и вряд ли пожелала бы себе другой судьбы. С любовью, твоя добрая подруга Милдрет».

Я сложил листок и сунул его обратно в конверт, потом во второй конверт и, не зная, куда его пристроить, положил на стол возле тарелки с остывшим рагу. Прислушался. Где-то внизу капризно и требовательно плакала дочка соседки, вдалеке привычно прозвенел трамвай, прошуршал шинами проезжающий мимо автомобиль. Из спальни Эвелин не доносилось ни звука. Я посмотрел на белеющий квадратик письма, и внезапно меня накрыло тошнотворное осознание того факта, что ко мне оно дошло в самую последнюю очередь. Моя жена, мать и, наверняка, ее второй муж, уже успели покопаться в моей личной жизни. Впечатление было такое, будто с меня публично спустили штаны. Мне до крайней степени захотелось швырнуть в стену тарелку. Но нет, достаточно с меня унижений, не хватало еще впасть в истерику.

Чтобы занять чем-то руки, я вынул сигареты и приоткрыл форточку. Ощутил ли я хоть малейшую радость, узнав о сыне? Да ни капли. Я не имел к этому молодому человеку ровным счетом никакого отношения. Его вырастил и воспитал другой мужчина, единственное мое участие в его судьбе – короткая встреча с его матерью на сеновале 20 лет назад. Зачем мне вообще было знать о его существовании? Он не нуждался в папочке, и я уж точно не собирался сваливаться на голову и выворачивать его жизнь наизнанку. Лучше бы Милдрет и вправду унесла эту тайну с собой. Все, что я получил от ее признания – горечь от потери того, что никогда не имел, и чувство вины за то, чего не сделал.

Не могу сказать, что наши с Эвелин отношения и прежде были идеальными, скорее, все и так шло по пути к взаимному охлаждению. И все же, когда чувства немного улеглись, мы кое-как смогли договориться. Получив надо мной полное моральное превосходство, Эвелин заявила, что хочет пожить отдельно.

Пару недель я провел в гостиничном номере, где никто не мешал мне жалеть себя, коротая ночи в компании пачки сигарет, созерцая проносящуюся мимо меня жизнь в единственном окошке. Мягкий желтоватый свет фонарей и автомобильных фар контрастировал с бледными, как покойник в прозекторской, стенами комнатушки. Безликость номера действовала угнетающе, заставляя чувствовать себя ничтожным и потерянным. Я спал урывками, подолгу пялясь в потолок, пару раз появлялась мысль пройтись по барам, чтобы не киснуть в четырех стенах, но мне до тошноты не хотелось никого видеть.

Бесконечно тянущиеся ночи противопоставлялись мелькавшими как ярмарочная карусель днями. Не отступая от намеченных планов, я присмотрел дом в районе Розлиндейл – двухэтажный деревянный дуплекс на кирпичном фундаменте. Возведенный 15 лет назад, он поддерживался в очень приличном состоянии, и при этом стоил так, что я мог себе его позволить. В хозяйской половине имелись все необходимые удобства, гостиная и две спальни на втором этаже. Другая половина с отдельным входом была устроена для сдачи покомнатно. Мне дом достался уже с жильцами, прежний владелец скончался, а его единственная наследница проживала в Нью-Йорке и остро нуждалась в деньгах.

Само собой, жить я там не собирался, в дуплекс перебралась Эвелин, взяв на себя роль хозяйки и управляющей. Это создавало удобный предлог для нашего раздельного проживания, ей надо было присматривать за домом, а мне оказалось далековато добираться оттуда до работы. Предлог был жиденький, но он позволял соблюсти внешние подобие приличий и избежать клейма неудачника, от которого ушла жена.

Насчет работы, впрочем, оправдание было правдивым. Помощник прокурора Клинтон Слоан сдержал слово и рекомендовал мою кандидатуру на должность внештатного следователя в солидном страховом агентстве «Атлантик Мьючуэл Иншуренс» или просто «Атлантик», как называло его большинство. Меня взяли на работу по договору, практически свободным художником, так что в отличие от штатных сотрудников я мог сам выбирать себе дела.

Пятиэтажное кирпичное здание «Атлантик» расположилось в финансовом районе и выглядело солидно и строго, как подобает такого рода заведению. Здесь я получил удостоверение страхового следователя и свое первое задание, для начала довольно простое и связанное с пожаром в пустующем помещении разорившегося ресторана.

Подписав контракт, я не отказывался ни от каких предложений, с головой погрузившись в работу. В агентстве я стал винтиком в механизме, приводимом в движение водоворотом чужих несчастий. Маховик вращался, деньги послушно капали в широко раскрытые карманы. Кое-какие крохи перепадали и мне.

После переезда Эвелин в Розлиндейл, я вернулся в нашу квартиру, с облегчением покинув осточертевший гостиничный номер.

Вечерами мы с Томом Куинном наведывались в бар, обычно в «Городскую таверну» или «Банши», где было не слишком шумно, и обменивались историями с работы. Конечно, у детектива из отдела по расследованию убийство случаи были позабористее, чем какой-нибудь бедняга, решивший спалить разорившуюся забегаловку ради страховки или рабочий, подговоривший приятеля уронить ему ногу бетонный блок. Но Том покорно слушал мои байки и даже кивал в нужных местах.

Я очень вкратце поведал ему историю про Милдрет и внезапного сына.

- И что будешь делать? – Спросил он, в качестве жеста поддержки протянув пачку «Лаки Страйк».

- Ничего не буду. А что тут сделаешь? Не могу же я явиться на порог парня и заявить что-то вроде: «Здравствуй, я твой отец». Это уже подпортило жизнь мне, не хочу, чтобы досталось и ему.

- А если эта Милдрет решит сама ему рассказать? Что тогда?

- Черт, Том, да не знаю я. Мне не каждый день сваливается на голову новость, что у меня где-то есть неучтенный половозрелый отпрыск, чтобы я знал, как поступить правильно. Правильно надо было поступать 20 лет назад, а теперь уже поезд уехал.

- А ты тогда женился бы на ней, если бы узнал о ребенке?

- Конечно, я бы на ней женился. Она славная девушка, на самом деле. Пусть не в моем вкусе… - Я осекся, вспомнив об Эвелин, которая определенно была в моем вкусе, и чем все закончилось? – Может, я привык бы. К тому же, она прекрасно готовила.

- Кто о чем, а вшивый о бане. – Том пристально в меня вгляделся. – Слушай, а ты вроде похудел. Ты там как, ешь хоть иногда?

- Да кто бы спрашивал.

- У меня другой случай, мне некогда. Кстати, читал уже про последнее двойное убийство?

- В клубе? Как его…

- «Фламинго». Шикарное место – джазовый оркестр, шампанское, парочка красоток-танцовщиц в розовых перышках. И никаких свидетелей.

- Да, в газетах писали, все произошло после закрытия.

- Ага, между двумя часами ночи и четырьмя утра. А вот чего не писали в газетах, так это то, что застреленные были людьми Спинеллы.

- Ого. Это его клуб?

- Насколько мне известно – нет. Как понимаешь, никто не может сказать, что они там делали после закрытия.

- Есть мысли, кто мог на такое пойти?

- Кто бы это ни был, лично я бы выписал ему похвальную грамоту. Но бойня там была, я тебе скажу, знатная. Убийца расстрелял весь барабан. Первого завалил сразу, одна пуля попала в сердце, а второй успел выхватить пушку, но не успел ей воспользоваться. Истек кровью лежа лицом в тарелке с устрицами. Ничего омерзительнее в жизни не видел, чем эти склизкие моллюски, плавающие в кровавой жиже. Я закинул пару удочек, посмотрим, что удастся выловить.

- Один стрелок?

- Похоже на то.

- Раз это люди Спинеллы, он может и не дожить до ареста.

- Что удивительно, пока все тихо. Но это может быть ненадолго, если тут разборки между конкурентами, возможна еще одна бойня. Или даже не одна.

После того разговора прошло пару дней, я был плотно занят в прокуратуре, где для меня нашлась работа, ради которой пришлось побегать по городу, повторно опрашивая свидетелей и решая, стоит ли дело выеденного яйца. Вернувшись домой вечером, я по привычке позвонил в телефонное бюро, чтобы узнать, нет ли для меня сообщений. Еще прежде, устроившись следователем, я завел себе служебный номер, и теперь любой мог оставить мне послание через дежурного оператора.

- О, мистер Кейн, рада вас слышать. – Прощебетал в трубке знакомый голос. – В 16.30 вам звонили из агентства «Атлантик».

- А уж я как рад, Зинни. Сказали что-то конкретное?

- Нет, лишь просили передать, что завтра утром вас будут ждать в офисе. Похоже, вам снова хотят подкинуть работенку.

- Похоже на то. Как прошел твой день?

- Словно у белки в колесе, мистер Кейн. Одна радость, моя смена заканчивается через час.

- Как насчет планов на вечер?

- Ох, боюсь, вечер уже занят, меня пригласили в кино.

- Зинни, ты разбиваешь мне сердце. Не суждено нам свидеться.

- Увы. И это еще не самое страшное, представьте себе, я вешу 220 фунтов, у меня горб, жуткие бородавки и кривая нога.

- Только одна? А что насчет второй?

- Вторая, слава богу, просто идеальна.

- Это же замечательно, мне большего и не надо.

Зинни мило захихикала. Я понятия не имел, как она выглядит, но представлял себе рыжие волосы, зеленые искрящиеся глаза и дерзкую улыбку. Мы еще с минуту подурачились, и я положил трубку. Болтовня с этой девушкой всегда поднимала мне настроение, в ее смену я звонил чаще.

Утром я отравился в «Атлантик», решив, что заскочу позавтракать после того, как заберу дело. Пока я шел к машине, меня забрызгал грязью проезжающий мимо бежевый «форд». Накануне вечером прошел ливень, зато утром погода прояснилась, и стало почти по-летнему тепло.

Обычно я имел дело с секретарем отдела – миссис Казо. Это была коротконогая широкоплечая дамочка лет 50-и, с энергичным лицом и похожими на маленькие маслины глазами, густо подведенные тенями почти до тоненько очерченных бровей, словно на дворе все еще стояли 20-е. Она носила прямые платья без талии, которой, впрочем, на ее фигуре и не было предусмотрено природой, и укладывала слишком черные для натуральных волосы мелкими волнами по моде 15-и летней давности. Двигалась миссис Казо так, словно каждый раз собиралась боднуть меня в живот, ссутулившись и подобравшись, при этом довольно шустро для своей комплекции.

Уже караулившая в коридоре секретарша проворно ухватила меня под локоть крепкой пятерней с ногтями цвета бычьей крови и протянула папку, одновременно утягивая за собой в сторону кабинета. Я попытался осторожно освободиться, но куда там.

- Я заметила, как вы подъезжаете. Мое окно выходит точно на парковку. – Затараторила она, уже в который раз указывая мне на этот замечательный факт. – Очень удобно, я всех прекрасно вижу. Посмотрите сами.

В подтверждение своих слов она подтолкнула меня к окну, которое все еще выходило на парковку. Миссис Казо постучала по папке пальцем с красным ногтем, словно крошечный дятел.

- Пустяковое дело, вы с ним справитесь за день, всего-то убедится, что в полиции ничего не напутали. Скажите, Джеймс, у вас найдется немного свободного времени?

Я напрягся. Казо, в общем-то, была неплохим и довольно расторопным секретарем, но как женщина, она слегка действовала мне на нервы. Меня раздражало ее панибратство, и то, как она себя преподносила, словно еще вчера за ней увивалась толпа поклонников, что было весьма сомнительно с ее коротенькой фигуркой, напоминавшей кочерыжку, и не слишком привлекательным лицом, размалеванным под кинозвезду немного кино. Когда она цеплялась за мой рукав и взирала своими блестящими черными глазками в обрамлении мохнатых паучьих лапок, мне хотелось отскочить. Заметив мою заминку, она притворно вздохнула и хихикнула.

- Я всего лишь предлагаю вам немного подзаработать.

Предложение все еще звучало не слишком привлекательно. Казо изобразила смущенный смешок, словно поперхнувшаяся ворона.

- У меня есть давняя подруга – Мод Глэдстоун, ей нужна помощь сыщика. Я предложила ей обратиться к вам.

- Для этого существуют детективные агентства, миссис Казо.

- Вы можете звать меня просто Дафна, я уже говорила, мы ведь с вами друзья, правда, Джеймс?

Вряд ли это было так, но я решил не спорить и побыстрее от нее отделаться, в уме прикидывая, куда зайду перекусить.

- Если вашей подруге нужен сыщик, она может обратиться к профессионалу. У меня даже нет лицензии.

- Так вы же и есть профессионал. Разве бумажка значит больше репутации? Вы прекрасно себя зарекомендовали, у вас есть и честность, и ум, и мужество. Хотите мятный леденец?

Я не хотел.

- Если вы подумали, что она не обращается к детективу, потому что ей это не по карману, то вовсе нет. У Мод очень приличное содержание. – Постаралась развеять мои сомнения Казо не без налета зависти в голосе. – Она может себе позволить заплатить. Но хочет быть уверена в человеке. Поэтому вы первый, о ком я подумала.

- Боюсь, я могу не оправдать ее надежд.

- А вы не бойтесь. Хотя бы выслушайте. Дело в том, что пропала ее племянница.

- Пропажа человека – серьезное дело. Для полиции.

- Конечно, она обратилась в полицию. Но там не слишком-то торопятся что-то делать. Сами понимаете, если исчезает взрослый человек, и нет следов преступления - никто лишний раз не пошевелится.

- Так может девушка и вправду просто уехала, забыв предупредить тетку.

- Не забегайте вперед. – Дафна сердито дернула меня на рукав, длинная нитка искусственного жемчуга угрожающе звякнула на ее мощной шее. – Мод воспитывала девочку с младенчества, ее сестра, бедняжка, скончалась от сепсиса после родов, а отец быстренько умыл руки. Они с Этти всю жизнь живут вместе, та не стала бы сбегать, не предупредив. Мод в отчаянии, понимаете? Если Этти и вправду сошлась с кем-то… В общем, она просто хочет убедится, что с племянницей все в порядке. И готова за это щедро заплатить. Вы с ней поговорите? Прошу вас, не отказывайтесь, я знаю, что вам можно доверять.

Мне совсем не хотелось влезать в это дело, но я промедлил сказать твердое «нет» и упустил стратегически важный момент. Казо торжествующе улыбнулась.

- Ее адрес я вложила в папку с делом, там сверху маленькая бумажка, вы увидите. Мод будет вас ждать.