Охотник на каменных змей

Памяти Юры Белякова из деревни Тавенга

В этом году полевой сезон пришелся на середину июля. Обычно летом в степи стоит нестерпимая жара, но текущий месяц выдался на удивление ненастным. Низкое свинцовое небо нависало над равниной, изредка роняя холодную изморось. Вдалеке синели невысокие холмы, поросшие неказистым кустарником. У ленивой реки, на ее пологом левом берегу ютился лагерь археологической экспедиции. Три брезентовые палатки, навес для камеральной обработки, пара столов, сундуки и дымящийся костер. Сегодня вязкий дым от костра стелился по земле, не решаясь подняться в неподвижный сырой воздух. Относительно неглубокий и аккуратный раскоп, расположенный в десятке метров от лагеря, был обнесен шнуром на колышках. Под полуметровым слоем чернозема лежал плотный материковый суглинок, в котором и угадывались очертания ям и кости крупных животных. Сейчас в раскопе усердно трудились археологи.

Начальник экспедиции, ученый-археолог и преподаватель Дмитрий Александрович Орешкин – мужчина лет шестидесяти, седой, с коротко подстриженной бородкой, оттенявшей резкие, будто высеченные из кремня, черты лица. Орешкин никогда не суетился. Даже его движения мастерка и кисточки казались размеренными. Вероятно, он просто экономил движения, как настоящий полевик, знавший цену каждой калории в долгий рабочий день. Студенты побаивались его молчаливого, оценивающего взгляда и чуть хриплого, возможно намеренно медленного голоса. Однако уважали беспрекословно, называя его между-собой просто и лаконично – «Орех». За его спиной стояли тридцать восемь полевых сезонов, от Кавказа до Колымы, несколько монографий и около сотни научных статей, посвященных верхнему палеолиту.

Верхнепалеолитическая стоянка Щербинка–IV, которую изучали археологи, получила свое название от полузабытой деревни, расположенной в трех километрах от нее. Стоянка не была новостью для науки. Ее впервые обнаружили еще в конце 1960-х годов, во время разведочных работ. И законсервировали, оставив новым поколениям советских археологов далекого светлого будущего. И вот это будущее наступило. Правда, работать здесь теперь приходилось уже не комсомольцам, а современным российским студентам. А энтузиазм последних требовал подпитки сетевым соединением, а не идеологией в светлое коммунистическое грядущее... Благодаря вышке сотовой связи, верхушка которой виднелась в поле на противоположном берегу реки, у студентов не были ломки. Они могли функционировать, часто прерываясь на просмотры социальных сетей на своих смартфонах.

Уже третий полевой сезон Орешкин со своими студентами и аспирантами возвращался на этот берег степной реки. В Щербинке–IV обнаружились остатки жилищ древнего человека: вбитые в землю бивни мамонтов, уложенные челюсти, лопатки, служившие, возможно, и стенками этих жилищ, и ритуальным инвентарем. Удалось найти и украшения – бусинки, также сделанные из мамонтовой кости. А в прошлом году, почти у самого края раскопа, под лопаткой мамонта показался контур первого здесь человеческого погребения. За месяц удалось снять большую часть слоя над скелетом и стало понятно, что погребенным был ребенок. Тогда его лишь отметили, задокументировали и вновь укрыли саванном из текстиля до следующего сезона, чтобы изучать не спеша. В этом сезоне археологи планировали полностью закрыть вопрос с этим объектом.

Первый заметил нечто необычное практикант Лев Матус – тихий долговязый парень в очках с толстыми линзами. Он постоянно поправлял их тыльной стороной запачканной землей ладони, отчего стекла были в вечных разводах. Мастерком Матус обнажил из темного суглинка не кость и не кремень, а очень странный камень – приплюснутую перламутровую спираль с отчетливыми поперечными ребрышками.

– Дмитрий Александрович, посмотрите? Штука такая странная… – Лев повернулся в сторону начальника.

Орешкин, с тихим стоном, в котором угадывалась не столько неохота, сколько протест старых колен против сырой земли, неторопливо поднялся. Затем, взяв свой дорогой сердцу и не только ему раскладной стульчик, подошел ко Льву. Взгляд археолога скользнул по находке, и в глазах мелькнула искра интереса.

– Хм… Это аммонит. Аккуратно, Лев. Давайте расчистим контекст.

Он взял у Матуса инструменты и сам начал освобождать окаменелость от глины.

– Взгляни, – он указал ручкой мастерка чуть в стороне. – Еще один. И вот здесь, похоже на белемнита. Это «чертов палец» в простонародье.

К месту находки торопливо подошла студентка Аня Шестопалова. Высокая, с небрежно собранным в пучок хвостом темных волос и живыми, всегда насмешливыми карими глазами. Пропустить какое-либо событие Аня не могла в принципе, тем более на раскопках, где обычно ничего не происходило.

– Ого, – протянула она, присев рядом. – Ракушки? На палеолитическом стоянке! Откуда они здесь? Море-то за сотни километров! Неужели они торговали с морскими народами?

Орешкин, не отрываясь от работы, ответил своим размеренным тоном:

– Ничего экстраординарного, Шестопалова. Это не ракушки с моря. Таких ракушек уже, эдак, сто миллионов лет как не найти на морских пляжах. Это окаменевшие раковины или окаменелости. А, окаменелости, Аня, в погребальных комплексах находят от палеолита до современности. Вот, к примеру, в Британии известно неолитическое захоронение, где в качестве погребального инвентаря использованы панцири ежей. Вообще, на лекции надо ходить – я прошлом семестре рассказывал.

Аня приподняла тонкие брови. – Кости ежиков? Странно как-то. Ежиков наловить же нужно, потом убить бедных, а трупики рядом разложить… Жуть какая!

Лев тихо хмыкнул, уткнувшись в свой раскоп, видимо представляя как во время похорон вокруг покойного раскладывают трупы бедных ежей.

Орешкин взглянул на студентку и улыбнулся. Анина наивность иногда его забавляла.

– Не кости, Аня, не кости – поправил Дмитрий Александрович. – И даже не иголки. Панцири. Иглокожих морских ежей, которые в море живут, а не лесных. Знаешь таких? Причем окаменевших морских ежей! Если интересны детали, спроси у нашего палеонтолога-любителя. Метёлкин, иди сюда! – крикнул он в сторону реки.

Костя Метёлкин, промывавший глину через сито у самой воды в метрах пятнадцати от раскопа, вздрогнул. Затем отложил сито, отряхнул мокрые руки и быстрым шагом направился на зов начальника. Метёлкин был коренастым парнем с открытым, веснушчатым лицом и взъерошенными рыжеватыми волосами. Костя был из тех, кого называют «одержимым». Одержимым прошлым.

Подойдя к раскопу и увидев расчищенные окаменелости, Костя замер, а его лицо озарилось чистой и детской радостью.

– Обалдеть! Аммониты! И белемниты! Дмитрий Александрович, – он выдохнул, переведя взгляд на начальника, – это же настоящее открытие! Эх, я должен был здесь их найти, а вы меня на просев отправили… – расстроенно сказал Костя, а затем добавил – Статью может забабахаем осенью, Дмитрий Александрович?!

Аня фыркнула, покосившись сначала на Метёлкина, затем на Орешкина.

– Ой, Костя, большой ученый ты у нас стал, не иначе. Слово-то какое откопал – забабахать!

Весь поглощенный находкой Костя этой ремарки не воспринял. Или сделал вид, что не услышал одногруппницу, которую за четыре года принудительного общения с ней прозвал «Язвой». Впрочем, Костя – то ли из-за молодости, то ли по свойственной ему отрешённости – так и не разглядел намеков, что он попросту интересует Аню.

Орешкин, закончив расчистку очередного проступавшего из слоя аммонита, резко привстал и с облегчением откинулся на складной стульчик.

– Ну что, Метёлкин, какое твое профессиональное мнение? Откуда тут юрские гости в верхнечетвертичных отложениях?

Костя, не задумываясь, выпалил:

– Да буквально в километре отсюда, за той гривкой – Костя махнул рукой в сторону холмов – Там горки начинаются, сложенные глинами юрского периода. Там очень глубокие овраги, но зато обнажения – рай для искателя! Я сам туда уже третий раз ходил вчера вечером, аммонитов нашел немного. Жаль пока не целых. Только ползать там надо очень осторожно, склоны крутые, глина скользкая, ноги запросто переломаешь... – он замолчал, осознав, что только что публично признался в самовольных вылазках на геологически опасные объекты. Причем без всякого разрешения.

Орешкин не стал отчитывать инициативного студента и удовлетворенно кивнул.

– Вот и ответ. Не море сюда пришло, Аня, а люди сходили к древнему морю, и принесли сюда его окаменевших обитателей. Продолжаем работу. Лёва, Аня – расширьте расчистку вокруг. Костя, лопату в руки и помогай, раз хотел открытия, потом просеешь. Осторожно только. Каждый камушек, каждую косточку на месте фиксируем, фотографируем, замеряем.

К вечеру, к всеобщей радости, тучи наконец разошлись. Вокруг небольшого костяка ребенка, лежало уже больше трех десятков окаменелостей. Они образовывали кольцо, в котором чередовались аммониты и белемниты. Среди костяшек пальцев виднелся фрагмент крупного аммонита, вероятно вложенный ему в руку во время захоронения, а между ребер другой – более мелкий, но целый…

***

У костра, над которым наконец-то заполыхали добротные языки пламени, отогреваясь кружками крепкого чая, преподаватель и студенты обсуждали находку. Дым, набрав силы, тянулся теперь вертикально и не мешал отдыху уставших археологов.

– Это ритуал, – уверенно сказал Орешкин, поправляя очки, в которых отражался огонь. – Погребение ребенка, переход в иной мир. Его окружают диковинными камнями, приносящими, по мнению сородичей, удачу или защиту. Духи земли, духи предков. В индуизме, кстати, некоторые аммониты до сих пор почитаются как священные объекты, шалаграмы называются. Вероятно, так было и в глубокой древности.

– Согласна, – Аня прижала ладони к горячей металлической кружке. – Задабривание духов. Или, может, надежда на то, что эти камни, пережившие целые эпохи, дадут и ребенку такую же прочность, вечность в загробном мире...

– Вряд ли, – перебил ее Орешкин. – Вы, ребята, не забывайте: мы раскапываем людей, которым не была ведома концепция времени в нашем понимании. Тем более геологического. Они воспринимали такие окаменелости не иначе чем знаки духов или игру природы. Примерно такое же восприятие окаменелостей в традиционных сообществах в современном мире. Про это книжки пишут. Которые… – Орешкин сделал паузу, окинул взглядам студентов и укоризненно добавил. – Надо читать, а не только Википедию в рефераты переписывать.

Аня поежилась и потупила взгляд, а Лев молча покивал, поглощенный своими мыслями. Костя, сидевший на чурбаке, вдруг ухмыльнулся своей внутренней шутке.

– А может, он их просто собирал. Почему археологи почти никогда не рассматривают такие версии? Нравились ему просто эти камушки, спиральки перламутровые, да чертовы пальцы, раковинки, косточки. Я сам всегда был такой, с детства. Окаменелости красивые сами по себе. Все на охоту на мамонта, а ребенок на охоту за камнями – по оврагам лазил, собирал, коллекционировал. А потом... случилось что-то плохое с пацаном, – Осекся Метёлкин и добавил. – Или девчонкой. И похоронили этого ребенка с самым дорогим, что у него или у нее было. С коллекцией.

Костя сделал паузу, отпил чай и добавил уже почти шепотом, глядя в огонь:

– Первый палеонтолог. За тридцать пять тысяч лет до того, как это слово придумали. – Он замолчал, боясь услышать очередную Анину насмешку, но на сей раз ее не последовало.

Орешкин посмотрел на него поверх очков. В его глазах что-то промелькнуло – не одобрение и не порицание за студенческую наивность, а скорее тихая дума.

– Романтическая гипотеза, Метёлкин, – произнес он наконец. – Но научно она не доказуема, увы. Но... Как версия вполне имеет право на существование. Кратко напишем с тобой об этом в предстоящей статье, так уж и быть.

Преподаватель допил чай и подбросил в костер сухое поленье. Искры взметнулись в черное и чистое небо, к звездам, и погасли, не долетев…

***

Тридцать пять тысяч лет назад воздух был чище, а звезды – ярче. По бескрайней травянистой равнине, где еще недавно лежал край ледника, бродили стада мамонтов, шерстистых носорогов, северных оленей и множество других зверей. У излучины полноводной реки, на солнцепеке пологого берега, стояли низкие жилища. Их основой служили изогнутые бивни и длинные кости, а от шкур, натянутых поверх них, пахло дымом и жизнью.

Здесь жило племя, называвшее себя Ун-Кем – «Люди, идущие за Солнцем». Каждое утро стоянки начиналось с дыма, детского гомона и стука отщепляемого кремня. Мужчины, крепкие и высокие, перед охотой заплетали друг другу волосы в сложные косы, скрепляя их острыми шпильками из кости. Женщины в меховых шапках, усыпанных бусинами из мамонтовой кости, свежевали шкуры, растирали на камнях сушеное мясо и разводили огонь. Дети норовили стащить кусок вяленой оленины и бегали с луками, а самые маленькие ползали прямо на земле, усыпанной щепой и обломками костей.

Среди них был мальчик по имени Хор. Одиннадцатая весна его жизни только что сменилась летом. Он не был таким, как другие. Когда сверстники с криками учились метать копья в чучело из травы, он мог часами просиживать у воды, перебирая и разглядывая гальку. Когда отец, широкоплечий Лар, с братьями уходил на многодневную охоту, Хор находил причину остаться – то живот болел, то, якобы мать помощь по хозяйству просила. А сам убегал к обрывам на реке.

– Смотри, как он копье держит! – сокрушался Лар вечерами, когда в жилище собиралась семья. – Рука дрожит. Глаз расстояния не чувствует. Дух Зверя с ним не говорит, он его словно не замечает.

Старейшина и шаман Ун клал костлявую руку на плечо Лара:

– У каждого свой путь. Его дух может слышит иное. Потерпи, возмужает Хор.

А Хор и вправду слышал другой разговор. Он слышал его в неторопливом бульканье реки, перекатывающей гальку, в треске падающей камней с обрыва, в шепоте странных камней, что, казалось, говорили с ним.

Он нашел свою первую диковинку год назад – спираль из камня, переливающую на солнце всеми цветами, которые мальчик только мог себе представить. Он принес находку матери. Та посмотрела, повертела в руках.

– Каменная змея, – сказала она. – Не укусила тебя?

– Нет, она спит, – ответил Хор. – Она давно спит.

С тех пор он начал искать такие камни. На отмелях, в осыпях оврагов, после паводков, когда река обнажала новые слои. Он находил все новых «змей» – больших и малых, приплюснутых и круглых, с перламутром внутри и без. Нашел он и «громовые стрелы» – темные, острые, будто только что вонзившиеся в землю с небес.

Дома, под своей лежанкой из оленьих шкур, он выкопал небольшую ямку. Туда он складывал сокровища. Иногда ночью, когда все спали, он вынимал их и рассматривал в багровом свете тлеющих углей. Хор водил пальцем по спирали, представляя, как она оживает, раскручивается и, танцуя, уползает в темноту. Он прикладывал к щеке гладкую «стрелу», чувствуя ее прохладу, и думал чья это стрела? Кто охотился такими необычными стрелами? Неужели сами духи грома и молний?

Отец пытался вложить в него правильные знания. Брал с собой на охоту на зайцев, учил читать следы, ставить силки из жил и гибких прутьев. Хор старался, но мысли уплывали. Вместо того чтобы следить за опушкой леса, он рассматривал узоры на камнях. Вместо того чтобы слушать предостерегающий крик птицы, он прислушивался к журчанию ручья, вымывающему из-под корней что-то темное.

– Ты должен стать охотником, – твердо говорил ему Лар. – Земля не кормит тех, кто шепчется с камнем. От них ты ничему не научишься.

– Но камни тоже рассказывают интересные истории! – как-то раз, собрав всю отвагу, проговорил Хор.

Лар посмотрел на него долгим взглядом, полным непонятной мальчику печали.

– Истории камней – для духов и шаманов. Истории охоты – для людей. На них держится наша жизнь.

***

В тот день старейшина Ун объявил, что по полету птиц и форме облаков видит, что через несколько ночей нужно уходить. Мохнатые Великаны сместились к северу, за ними потянулись стада рогатых – Зовущих Зиму. Пора сниматься со стоянки и двигаться по тропам предков.

У Хора сжалось сердце. Его камни, его овраги, его тайные места останутся здесь. В новых землях может не быть таких диковинных каменных змей.

После утренней трапезы, когда взрослые были заняты сбором, он незаметно выскользнул из лагеря. Он шел не просто за новой находкой. Он шел прощаться. Или – чтобы взять с собой в дорогу кусочек этого места. Самый самый лучший кусочек.

Хор знал одно тайное место. Высокий обрывистый берег, который весенние паводки каждый год подрезали, как ножом. Там часто выпадали из глины темные, твердые камни. На том берегу он уже находил несколько хороших «каменных змей», лучших чем в других местах. Но ему нужна была главная. Та, что станет сердцем его унесенной с собой коллекции.

Он спустился к воде. Солнце стояло высоко, слепя в быстрой ряби. Хор начал медленно идти вдоль глинистой стены, вглядываясь в ее слои. И вот – высоко над головой знакомый темный пласт, обещающий находки. Хор начал карабкаться по осыпи, хватаясь за корни редких кустиков.

И увидел.

Выше, чем мог достать даже самый высокий мужчина племени, почти у самого края обрыва, из камня торчал бок завитой спиралью каменной змеи. Большой. Невероятный. Переливающийся блеском бок змеи был вросшим в обрыв, но край его отслоился и предательски нависал над пропастью.

Хор забыл обо всем. Он карабкался вверх, не чувствуя страха, одержимый одной мыслью. Земля осыпалась, шурша и скатываясь вниз. Камни, казавшиеся надежными, проваливались под ногами. Мальчик добрался до узкого уступа прямо под сокровищем. До него нужно было еще чуть-чуть протянуть руку.

Он прижался к камню, сделал шаг на самый край уступа, ухватился одной рукой за выступ, другой потянулся к желанной спирали. Пальцы коснулись шероховатой, прохладной поверхности. Еще сантиметр...

Опора под его левой ногой – просто ком слежавшейся глины – внезапно рассыпалась в пыль.

Хор не закричал. Он только успел понять, что летит вниз, прижав к груди руки, в одной из которых был отломавшийся кусок заветной каменной змеи.

Падение с высоты. Короткий, глухой звук удара о камни у воды. Острая боль в боку, затопившая все, а потом – стремительно сужающийся туннель из света, на конце которого плясало высокое небо. Шум реки отдалился, стал плоским, как эхо из ямы.

Мальчик лежал на спине, смотря в небо. В глазах совсем стемнело. Хор сжал пальцы вокруг камня. Прохладного, как вода из родника. Самая большая каменная змея… теперь она его…

Последнее, что он услышал – далекий, как из другого мира, крик совы, будто звавшей его в дорогу, в которую теперь уйти предстояло только ему одному.

***

Хора нашли к вечеру. Лар и старший брат пошли по нетвердым следам, ведущем к холмам на реке. Они нашли его у самой воды, застывшего, с открытыми глазами, устремленными в небо. В окоченевшей, крепко сжатой руке – блестящий кусок камня.

Словно подкошенный Лар опустился на колени. Он взял тело сына на руки, прижал к груди, стараясь согреть своим теплом то, что уже нельзя было согреть. Брат молча стоял рядом, опустив голову, сжимая и разжимая кулаки.

Когда они вернулись, в лагере воцарилась тишина, гуще предрассветной. Потом женщины заголосили – даже завыли. Ун вышел навстречу, посмотрел на мальчика в руках отца, на камень в его зажатой руке, и кивнул, закрыв глаза.

– Его дух ушел на Другой Берег с тем, что он любил.

Хора похоронили на следующее утро рядом со стоянкой. Захоронили по обычаю, вытянув на спине, головой на восток, к восходящему солнцу. Надели на него ожерелье из костей зверя. А потом мать принесла связку из мягкой кожи. Развязала ее и начала выкладывать вокруг сына его сокровища – каменных змей и громовые стрелы. Все, что он собирал тайком по оврагам. Она знала про тайник под лежанкой. Видела, как он перебирает свои диковинки в свете очага, но не отнимала радость у своего ребенка.

Отец смотрел молча, и лишь скулы на его бородатом лице ходили ходуном. Потом подошел, и вложил в навечно сжатую руку сына ту самую, последнюю каменную змею, так и не доставленную до домашнего тайника.

– Возьми с собой, – прошептала мать, укладывая последнюю, самую мелкую каменную змею ему на грудь. – Покажи духам. Расскажи им истории камней. Им понравятся, и они защитят тебя на Другом Берегу.

Когда могилу засыпали, сверху положили широкую лопатку Мохнатого Великана – чтобы духи зверей не потревожили покой. Старейшина Ун провел обряд, призвав духов земли принять того, кто любил вглядываться в ее древние лики.

А через день стоянка опустела. Люди ушли по следам Зовущих Зиму, в долгую дорогу к зимним угодьям.

Остались остовы жилищ, кости зверей, отщепы и небольшой холмик у излучины реки. Да каменные змеи с громовыми стрелами, уложенные кругом и хранящие вечный сон своего первого коллекционера.

***

Минуло тридцать пять тысяч лет. Студент-археолог Константин Метёлкин стоял на краю уже засыпанного раскопа. Работы были завершены: находки упакованы, отчеты написаны, материал для курсовых и статей собран. Да и Дмитрий Александрович остался доволен сезоном. Но что-то не отпускало самого Костю.

Он взял в руки один из тех самых аммонитов, что лежали вокруг детских костей, и ощутил его шероховатую, холодную тяжесть.

– Знаешь, – сказал он Льву, придерживавшему крышку ящика с находками, – мы, наверное, ошибаемся, считая их примитивными, первобытными. Они видели эту красоту. Может быть, осознавали закономерность в спиралях этих аммонитов. Да, и наверняка задавались вопросами, что это такое на самом деле. Просто у них не было наших слов, чтобы дать ответ.

Лев тихо угукнул и закрыл крышку ящика.

Костя посмотрел на реку, все так же бегущую неподалеку. Тридцать пять тысяч лет. Менялись ландшафты и климат. Ледники наступали и отступали. Мамонты и носороги канули в вечность. А эта река текла. И еще, наверное, будет течь долго. В ее обрывах до сих пор таятся аммониты, белемниты, кости рептилий, которым миллионы лет. И наверняка их будут находить новые мальчики и девочки, с тем же восторгом в глазах, что и у него самого.

Вечером, когда садилось солнце, Костя в полевом дневнике сделал последнюю запись: «Объект Щербинка IV, №17-А. Погребение ребенка. Вместе с ним обнаружена коллекция окаменелостей. Конечно, этот ребенок не знал слова «палеонтология» и «окаменелости». Возможно, он просто любил таинственные вещи и был очень любопытным. Может пытался их разгадать. Вечная память первому охотнику за окаменелостями. Чей дух, надеюсь, нашел своих каменных змей там, куда он ушел».

И когда он закрывал дневник, ему на миг показалось, что где-то за невообразимой гранью времени, мальчик по имени Хор наконец увидел, как его каменные змеи оживают, раскручивая спирали в вечном танце эпох.