Охотник на Магов 5. Феникс

Никто так и не оборвал его жизнь. Как будто весь мир сговорился, чтобы он мучился, пока способен чувствовать.

Живые люди не подарили удар милосердия. В них не осталось ни капли сострадания — лишь ненависть. И они бросили его умирать.

Тот, что однажды чуть не убил, тоже не стал руки марать.

«Что я им сделал? Я же… просто следовал Кодексу. Они меня ненавидят? Но за что?.. Я не заслуживаю пренебрежения! Я достоин… хотя бы умереть быстро».

Он много думал об этом, но отказывался верить. Его ведь все любили. Уважали. Чтили. Пророчили прекрасное будущее. Особое место в Корпусе.

В конце концов, он отчаялся на безумный шаг. Смерть была бы избавлением. И, если на пути придётся окунуться в кипящий чан боли, пускай.

Тоже неудача. Твари обходили стороной, игнорируя больного в упор: сколько ни кричи, ни кидайся мусором, всё равно.

Сил жить в этом немощном теле не оставалось.

Мучила жажда. Душил голод, хотя есть едва хотелось. Голос уже надорвал и просто сидел, где бросили. Выл утробно, никому не нужный. Боролся с собой, пытаясь не уснуть. Тщетно.

Усталость своё взяла. Захлёбываясь горькими слезами и густыми соплями, кашлял, надрывался. А потом затих. Впал в беспамятство, не способный пошевелиться. Ему не суждено было проснуться.

Почти незаметно, тихо умер. В мир иной провожали далёкие раскаты грома.

Его история не нова. Очередная жизнь в Городе оборвалась…

Или нет?..

Кто бы знал, сколько времени он пролежал так. Очнулся, когда армада туч шла к северным районам. Самочувствие нельзя назвать ни хорошим, ни плохим. Попросту никак. И всё равно, что-то изменилось. Хотя бы это явно.

Руки стали молочно-белыми. Прямо как у…

«Это… не может быть! Нет! Нет! Почему? Почему так? Почему я?»

Внутренний голос дрожал, переходя в отчаянный вопль. Он всё понял, сразу же. То, что происходило дальше, лишь подтверждало догадку.

Тело больше не слушалось. Он поднялся с насиженного места, хотя того не хотел. В отчаянии попытался закричать, но звук не выходил за пределы сознания. По крайней мере, сразу.

Узник без конца лепетал, умолял самого себя прекратить. И в конце концов, своего добился.

Зловонная пасть людоеда дёрнулась. Два слова вышли наружу:

— Хватит… Невыносимо…

Попытка себя оправдала. Он даже посчитал, что способен вернуть контроль над телом. Наивный. Без конца болтал, силился отвоевать себя обратно.

Всё без толку, и всё, как об стенку горох. Заражённый организм сам по себе.

«Неужели… Я здесь… навсегда?»

— Навсегда…

Смириться с таким невозможно. Душа оказалась заперта, лишенная всякой свободы, кроме свободы мысли. Куда смотрела тварь, туда и он. Что чувствовала она, передавалось ему. И оттого ужаснее, что сознанием несчастный не мог даже переключить своё внимание.

Явь заражённого засасывала его, делая соучастником.

Чудовище, которым он стал, бесцельно сновало и пыхтело. Упырь горбился, потерянно плетясь по мостовым. Голод неуклонно нарастал и как будто обострял все чувства. Включая нюх.

Он почувствовал запах человека — здорового. Немного сладковатый пот из подмышек. Мокрые волосы. Чуть влажные от страха чресла. Остаточная нотка шипровых духов.

Тварь возбудилась, насторожилась, начала медленно подбираться к телеге — зрительно брошенной. Рядом валялись обглоданные лошади. Над ними вились мухи, пытаясь напитаться тем, что осталось.

Миазмы отчасти маскировали гамму противных ароматов. Шутка ли, он умудрился разгадать, во что складывается их совокупность.

Это запах женщины. Чудовищу понравилось амбре, но из пищевых соображений.

Заражённый стал карабкаться на козлы телеги. Отпихнул червивые останки возничего. Груда костей обрушилась на мостовую. Посыпались опарыши.

Наконец удушающе-манящий дух женщины повеял острее.

Похоже, времени прошло немало, как орда навалилась на телегу. Добраться до дамочки людоеды не успели: солнце прогнало во тьму.

Выжившая боялась покинуть убежище и продолжала дышать лишь потому, что её прикрывал смрад мертвечины.

На глаза упырям женщина не показывалась. Пряталась под порванным брезентовым навесом среди скарба.

Кто она? Кем ей был возничий? На телеге ехал кто-то ещё? Он этого не знал, да и желания не имел. Просто в ужасе наблюдал, что предпримет непослушное тело.

Оно жаждало крови и плоти.

Женщина слышала приближение гуля. Затихла, затаила дыхание, понадеявшись на авось. Но тварь уже обнаружила её.

Монстр стоял, вслушиваясь во всхлипы. Никуда не уходил. Зубы скрежетали. Чудовище не спешило, напрягая остывшие мышцы. По ним прокатывался импульс, проистекая из черных минералов, прораставших из черепа.

Когда сила наполнила заражённого, он заклекотал. Зарычал, резко дёргая брезент. Жертва взвизгнула. От упыря некуда деться. Это конечная остановка.

Он еле успел её разглядеть. Совсем худышка. В богато расшитом платье. На пальчиках золотые колечки. Вокруг шеи, свисая на глубокое декольте, растянулось жемчужное ожерелье.

Знатная дамочка была. Тощая, но мяса как раз…

Гуль набросился на неё. Навалился всей тушей. Зубами впился в шею, действуя наверняка. Он разорвал сонную артерию, прерывая вопли. В рот лилась кровь.

«Этот вкус…»

После такого язык не повернется назвать себя человеком!

Эта текстура…

Ему хотелось блевать, но некуда. Запертый в сознании, всё, что он мог, — это давиться от рвотного позыва, мириться с головокружением.

Чудовищу всё нравилось. Оно рвало бедняжку на куски. Монстр жевал человечину, раздирал ногтями грязное платьишко, дабы дорваться до нежнейших частей.

Увлеченно набивал нутро, бездумно напитывался чужой плотью, вкушал чужую смерть.

«Я… я не мог! Это не я!..» — протестовал он, вереща.

— Я… мог, — утробно отзывался монстр, чавкая ломтем бедра.

Больше терпеть и не пытался. Зарыдал горько, наблюдая в глубине мозга за трапезой. Монстр жрал несколько минут, пока не насытился.

Рядом кто-то осторожно подбирался. Ещё людоеды — такие же бедолаги, как и он. Уже иссохшие. Чудовище гаркнуло, спрыгнуло с телеги, давая другим поживиться объедками.

Упырь глянул на небо. И тело, и разум сошлись в едином мнении: вот-вот дождь. Сытый, довольный, полный сил, разгорячённый, гуль бросился за переменной облачностью. В подбрюшье зелёной зоны.

Крики и стоны в голове людоеда не прекращались. Былой обладатель тела наотрез отказывался от такого существования. В стенаниях молил о смерти. Его вгоняла в ужас сама мысль дни напролет наблюдать, что вытворяет физическая оболочка.

Случайная добыча — лишь верхушка айсберга. И пока был жив, он видел, как упыри-неудачники гниют заживо, оставаясь без пищи. Он и сам чувствовал сытость, воздух, как его пятки молотит брусчатка при беге. Значит, и боль заражённого познает. Рано или поздно.

Упырь остановился. Слух оцарапал клёкот прочих. Казалось, людоеды передавали сигнал. Отыскали богатый улов. Целую группу людей.

«Ч-что? К-кто это?» — Он предчувствовал, грядет нечто нехорошее.

Без лишней рефлексии монстр направился на голоса собратьев. С главной улицы бросился проулками к остальным, по пути воссоединяясь с прочими одиночками.

Чудовища собирались в орду.

Где-то вдали слышались хлопки: стреляли из порохового оружия. Взрывы намекали на детонацию бомб.

Выжившие переговаривались криками, но слов он разобрать не мог. И не сказать, что гулей они боялись. Наоборот, относились к обороне почти навеселе. Безумцы.

«Должно быть, это…»

Ноги несли упыря прямо к ним. Едва завидев потенциальных жертв, он потерял дар речи. Этих головорезов знал в лицо. Некоторых — поимённо.

Инквизиторы из отряда «Цербер». Элита среди персекуторов. В свирепости и мастерстве они догоняли первых лиц «Медузы». Людоеды, сами не подозревая, шли на верную смерть. И казалось бы, он должен возрадоваться: мытарствам придёт конец — причём так быстро!

Но нет. Знал ведь, ликвидаторы из «Цербера» упиваются болью. Не щадили никого: ни магов, ни мирян, ни чудовищ. Персекуторы убьют кого-то лишь тогда, когда выжмут всю боль.

Счастливчики те, кто падает от их руки стихийно.

Псы Инквизиции встали вкруговую, не давая гулям подступиться. Оружие металось беспрестанно. Вслед за ним в воздух взмывала и опускалась каскадом чёрная кровь. Под ноги штабелями ложились покалеченные заражённые. «Цербер» истреблял их степенно.

Тело ещё не добралось до первой линии, не попало под шальной клинок.

— Бросаю гранату! — крикнул кто-то. Стоя в глухой обороне.

Что-то упало неподалёку. Фитиль, истлевая, шипел. А потом раздался громоподобный взрыв. Эфирное пламя вырвалось наружу. Ударная волна подхватила свору упырей. Гули верещали от боли. Задело и его.

Ноги зажгло, будто каленое железо приложили.

Белёсые глаза уставились вниз, но не обнаружили голеней. Их попросту оторвало при детонации. Куда делись, неизвестно. Его самого — отбросило.

Тело мучилось. Упырь не умолкал. Брыкался, не в силах что-либо поделать.

Между тем из культей плевало чёрной кровью, образуя лужу. Осколки торчали из брюха, будто шипы.

«Свет и Тьма!.. За что?.. За что?! Смилуйтесь же надо мной!»

Он только очнулся, а уже отправлялся обратно на ту сторону. Ещё одна бабочка-однодневка, откусившая больше, чем смогла проглотить.

Эфирная граната — одна-единственная, грамотно брошенная — разбила в пух и прах остатки орды. Кругом валялись упыри. Среди них не осталось целостного: кто руки лишился, кто ноги, кого разорвало напополам. Последние судорожно пытались подсобрать кишки, отчаянно ревя. Разливались чёрные реки.

Он тоже кричал, истекая кровью и слабея. Вопль перешёл в рык, затем сменился клёкотом, а после стих до всхлипов. Издохнет вот-вот — и ладно. Лучше так, чем влечь жалкое существование узника.

В своём же теле. В своём же разуме.

— Ай, красиво ты их! — крикнул гренадёру кто-то из «Цербера».

Ликвидаторы ходили вдоль упырей. Рубили на мясо, как на скотобойне. Сапоги с чавканьем поднимались и опускались из натёкшей жижи, похожей на каменное масло. Лишь те, кто устал, не церемонился. Они гулей просто стреляли. Каждый хлопок бил его в грудь.

Казалось, так отсчитывалось время до последнего вздоха.

Может, ещё улыбнётся удача. Хорошо, если умрёт прежде, чем очередной мясник дорвётся до него.

Если бы. В какой-то момент он столкнулся взглядом с тем самым гренадёром. Капрал, специализировавшийся на подрывах. Они узнали друг друга, раз общались, когда он был ещё жив.

Персекутор опустил резко ногу на голову заражённого, что тянул к нему лапы. Каблуком размозжил подгнивший мозг в кашу. Мертвец.

Капрал постоял, размышляя, но не переставал глазеть.

— Да ла-а-адно!..

Ему не показалось.

«Умоляю, оставь меня… в покое… Хватит… Боли!»

Ликвидатор отставил голову назад и окликнул командира:

— Капитан! Капитан, Вам нужно взглянуть!

— Что у тебя? — озадачился тот, подойдя поближе.

«Только не он… Пожалуйста!»

На расстоянии вытянутой руки капитан держал заражённого мальчика, словно зверька. Малолетний упырь верещал и пищал, пытался дорваться руками и ногами до верзилы.

Увы, не в этой жизни. Пальцы сжались на шее, ломая позвонки.

Трупик рухнул в колоду тел.

Капрал ткнул пальцем в упыря. Заражённый бездумно полз к ним, перебирая лапами. Перемахивал прямо по трупам. Ещё на что-то надеялся вопреки оторванным ногам.

Глава «Цербера» расхохотался, запрокинув голову вверх. Поглядел на бедолагу.

В холодных голубых глазах блеснул огонёк лукавства. Ничего хорошего ждать не приходилось. На губах заиграла плотоядная улыбка.

Задумавшись, капитан ощупал неухоженную пшеничную бороду.

— Инквизитор инквизитора издалека видит. Молодца, капрал!

— А я думал, они все в море передохли. — Подрывник сплюнул в месиво, учинённое собственным каблуком. — Вестей не было. Нет же, вернулись. Их главный, по крайней мере. Где остальные?

Бородач пожал плечами.

— Да кто разберёт. Сдохли, скорее всего. «Василиск» тоже откинул копыта. До севера даже не дошли. Этот — на подходе. Всю жизнь напрашивался огрести. Как видишь, молитвы были услышаны. Я тут буду заместо Света и Тьмы.

«Заткнись, чтоб тебя!» — взревел про себя заражённый.

— Сержант, подай-ка сюда свою пищаль! — приказал командир.

Тот разрубил надвое гуля, удиравшего от солнца. Повернулся, выпрямляясь. Поправил оливковую бандану, пряча нос. Взвалил на плечо самопал и пошёл к ним. С лезвия бердыша, вмонтированного под пищаль, ещё капала чёрная кровь.

Завидев ползшего упыря, он сверкнул волчьими глазами и перевёл взгляд на капитана с капралом. Усмехнулся.

— Это тот, кто я думаю?

— Он самый, — отозвался командир и протянул руку требовательно. — Пищаль.

Спорить сержант не стал. Амбал обхватил самопал, а пламевидный клинок водрузил в тело уже мертвого гуля.

Застрельщик ощупал взмокшие платиновые волосы, вздыхая. Прыснул смехом, потешаясь над найдёнышем:

— Что за неудачник! Так подставиться…

— Я от него и не ждал другого, — делился командир, обхватывая пищаль, будто дубину.

Заряжать самопал и не думал: его интересовало только лезвие бердыша полумесяцем. Идеально для его замысла.

— Не понимаю, что Верховный нашёл в этом шуте! Одно хорошо: на той стороне их сладкая парочка снова воссоединится.

«Ублюдки! Чтоб вы все тут передохли!»

Ещё никогда он не чувствовал себя так жалко. Перед ним в кои-то веки поставили зеркало. Всего-навсего протеже, который бы получил новую должность из никчёмного непотизма.

Пустышка. Дешёвка. И эта правда резала глаза. Деваться от неё некуда.

Персекуторы расходились по полю боя, добивая упырей. Отдалялись друг от друга, нисколько не боясь. Квартал уже зачищен. А совсем скоро небо опустит на головы дождь. Так что гуляли они вволю, учиняя свою жатву.

Целиком охватить гору трупов «Цербер» не мог. Один из упырей собрался с силами, бросился наутёк. Хотел скрыться в здании напротив.

Подрывник его заметил. Выхватил пистолет. Взвёл курок и пальнул вслед.

Сизый дым заслонил беглеца на миг. Пуля настигла цель. Людоед рухнул, как подкошенный, вереща. Проехался мордой по мостовой немного — и затих.

Гренадёр задрал пистолет кверху и сдул дымок. Любил паясничать. Вернул оружие в кобуру.

На его самолюбование командир не обращал внимание. Подошёл к упырю.

Гуль потянул, хрипя, лапу к сапогу. Бывший хозяин тела молча наблюдал, обтекая от насмешек. Окровавленный бердыш опустился на шею заражённого, срезая голову.

Хаос разверз врата в бездну, изрыгая на бренную землю лаву из недр. Боль не поддавалась описанию человеческим языком. Он без конца орал и бился в конвульсиях, точно упырь, его заместивший.

Капитан осторожно поднял голову бывшего коллеги за шевелюру. Тот ещё клацал зубами. Белёсые глаза уставились во вполне человеческие, холодные, бездушные.

Амбал выразился откровенно:

— Всегда мечтал это сделать. Славный трофей.

Ещё несколько секунд он оставался в сознании. Кричал и кричал, как вдруг запнулся об затянутую ноту. Наступила тишина. Всеобъемлющая пустота.

Он растворился в никогде: видать, Свет и Тьма и впрямь услышали молитвы.

Но вопрос, попадёт ли душа на Суд Противоположностей, оставался открытым. Где она вообще — эта священная гора Мидал?

Упырь перестал подавать признаки жизни. Верзила вернул пищаль, а голову насадил затылком на уже измаранный поясной крюк. И хотя прочие инквизиторы назвали бы это кощунством, перечить «Церберу» никто не спешил. Нечисть из «Медузы» — и та раздувать конфликт не решится.

Отряд заканчивал, возвращаясь к капитану. Перешагивали через трупы, уплотняя строй. Командир вернулся за мечом. Вынул его из трупа.

Вскоре, будто по негласной команде, «Цербер» обставил громилу со спины полукругом. Вожак стаи посмотрел в сторону острова Памятного.

Небеса пророкотали вновь. Северные кварталы щедро поливал дождь.

Капитан подытожил:

— Пора возвращаться.

Чиркнул по клинку фламберга кресалом. Химерит объяло белым гудящим пламенем. Он выставил меч перед собой и направился к береговой линии.

Персекуторы — верные до мозга кости, объединенные идеями превосходства, — послушно следовали за ним.