Оказалось, это делаем мы.

Мой путь начался ещё двадцать пять лет назад — в прошлой жизни. Тогда, сияя новогодней ёлкой, я сбежала из нелюбимой России в Австралию. Любви к родине мне не привили: родители сами не жаловали государство, в котором родились. Их отношение спокойно перекочевало ко мне и брату. Я даже не пыталась разобраться — просто уехала.

Пятнадцать лет спустя я вернулась. Правда, не так, как планировала.

Снова родилась.

И теперь, брюзжа от непонимания происходящего и беспомощно размахивая маленькими ручками, начинала жизнь заново.

Первые месяцев семь взрослая «я» в основном спала. Детское тело оказалось слабым и раздражающим: голова болела, мир был расплывчатым, а мозг выключался от избытка информации. Поэтому младенцем я была крайне простым существом.

Сходила в туалет — крик.

Хочу есть — крик.

Лезут зубы — крик.

Если тело ничего не требовало, сознание снова засыпало.

Ползать я начала поздно. Не потому что не могла — просто, знаете ли, когда в прошлой жизни ты сама решаешь, куда лететь в командировку, перспектива ползти по ковру к погремушке как-то не вдохновляет. Сдалась, когда отец перестал надо мной стоять и ушёл пить чай. Принцип — великая вещь.

Родитель, разговаривающий на этом языке, кажется, только веселился,

наблюдая за моими истериками, и воспитывал меня какими-то подозрительно нестандартными методами.

Чаще со мной сидела няня — молодая женщина, которая благоразумно старалась меня лишний раз не трогать. Взаимодействовали мы исключительно по делу.

Я, например, прекрасно умела залезать на унитаз. Но отец, видимо, решил не посвящать её в эту тайну, поэтому меня упорно сажали на горшок. Однажды я всё же продемонстрировала свои навыки. Няне это не помогло — горшок остался.

В свободное время я рисовала за детским столиком злые каракули.

Арт-терапия.

В прошлой жизни я была Журналист-международник . Писала статьи о менталитете народов, языковых барьерах, культурных различиях. Теории, презентации, журналы… Всё это прекрасно работало на бумаге и абсолютно не помогало лично мне.

Забавная профессия.

Гуляли мы редко. Но когда гуляли, отец иногда просто ставил меня на землю и спокойно шёл дальше.

Он ждал, когда я встану и пойду.

Я орала.

Он смеялся.

— Какая слабая, — ехидно комментировал он.

Из вредности я вставала и маршировала рядом с коляской с максимально надменным пухлым лицом. Отец явно подозревал, что я понимаю слова. Возможно, даже был уверен.

Только тогда я ещё не знала, что мы вообще не в России.

Мы жили в Азербайджане — на русской военной базе в Габале. Русских там было много, и даже местные знали язык военных.

Когда я это поняла, многое стало логичнее.

Например, почему «Уральские горы» вокруг выглядели подозрительно неуральскими.

Отец был военным. Капитаном. По крайней мере, четыре звёздочки мне объяснили именно так.

Отношения у нас были простые: он провоцировал, я реагировала.

Чаще всего — так, как он хотел.

Он регулярно брал меня «на слабо».

Меня. Взрослую женщину.

И, что самое обидное, это работало.

Зато если я просила что-то купить — разрешал почти всегда. Пределы дозволенного он проверял не хуже психолога.

К двум годам он начал таскать меня на базу. Там я впервые поняла, почему он воспитывает меня именно так.

Он отвечал не только за себя.

— Правда?.. — с любопытством спросила я лейтенанта отца, Александра Сидоровича.

— Конечно! — гордо ответил тот. — Они не «шугаются» нас. Они тактично отступают.

Кивнув, я продолжила рисовать ему картинку.

За эти годы отец стал мне настоящим родителем. Холил, лелеял, но расслабляться не позволял. Записывал меня куда только можно: плавание, футбол, гимнастика, танцы, рисование, вокал, лёгкая атлетика.

Нигде я не задерживалась дольше года.

Кроме английского и рекламного агентства. Там платили деньги.

И, что важнее, отец надеялся вырастить из меня образец женственности.

Он очень боялся, что я вырасту как его сослуживцы.

В семь лет я наконец задала вопрос, который, по его словам, он ждал давно.

— Пап, а кто моя мама?

— Я думал, ты никогда не спросишь. - Он выдохнул так, будто снимал с плеч мешок с песком. Я сразу пожалела, что спросила.

— Я передумала. Мне неинтересно.

— Поздно, Михаэль. Слово — не воробей. Садись. - Он засмеялся. Не обиженно — довольно. Как будто я только что подтвердила его теорию.

И я села. Потому что с ним это работало безотказно.

Он засмеялся.

— Она ушла в монастырь. Заболела после твоего рождения и решила провести последние дни там.

Я молча смотрела на него.

— Её звали Василиса. Это она дала тебе имя Михаэль.

Имя, кстати, мне нравилось.

Через несколько месяцев отец сообщил новость.

— После Нового года ты отправишься в христианскую школу.

— Чего?!

— У меня командировка. Я не могу оставить тебя одну.

Когда он говорил так спокойно и честно, спорить было невозможно.

Поэтому я только буркнула:

— Я готовила. Посуду моешь ты.

И ушла в комнату.

Нечестно.

В церковной гимназии в Астрахани учителя оказались терпеливее, чем в моей прошлой школе. Но даже их терпение не было бесконечным.

Особенно когда я начинала спорить.

— Я вам говорю, Христос не хотел идти на смерть!

— Он знал своё предназначение! — возмущался учитель.

— Он был человеком! И боялся!

Тридцать учеников смотрели на нас.

Я села.

Меня потом долго воспитывали батюшка и духовник школы. Без особого успеха.

Через четыре года отец погиб.

Его батальон попал под обстрел.

***

На похоронах я стояла молча и с удивлением понимала, что мне действительно больно. Я, которая прожила тридцать лет, которая думала, что научилась не привязываться, — я стояла и сжимала зубы, чтобы не разреветься при всех. Хорошая статья о механизмах привязанности у меня бы вышла. Вот только писать её было некому и незачем.

В завещании оказался пункт, о котором отец никогда не говорил. «В случае моей смерти дочь передаётся под опеку моего брата, Сергея, проживающего в Лхасе. Контакты прилагаются».

Я перечитала три раза. У отца был брат? В Тибете? Я прожила с ним семь лет и ни разу не слышала ни о каком Сергее.

Но спрашивать было не у кого.

Там говорили на китайском, тибетском, иногда английском. Я понимала языки, но говорить было сложно — особенно когда хотелось язвить.

Сарказм плохо переводится на китайский.

Всё изменилось восемь месяцев спустя, когда я гуляла по склонам города.

И встретила её.