Океан песчаных волн. Сирокко

Жара висела над Сирокко тяжёлым, раскалённым покрывалом, что окутывало судно «Скат». Оно замерло на месте, скованное песком, посреди бескрайнего простора. И это было неправильно. Песок должен был течь. Должен был шелестеть песчинками об бортовую обшивку, должен был плавно нести судно вперед.

Тишина обрушилась на корабль три часа назад. Сначала Альберт подумал, что оглох — так внезапно прекратился вечный, как собственное дыхание, шум: свист ветра в снастях, скрип мачт. Он приложил ладонь к палубным доскам. Дребезжания двигателя, работавшего на остатках жира, не было. Только глухая, вибрация остывающего металла.

Он вышел на палубу. Воздух не двигался обжигая легкие жаром даже сквозь смоченную повязку. Паруса безвольно обвисли, как саваны. Матросы не кричали, не перебрасывались привычными скверными шутками. Они стояли у бортов или сидели на корточках, замершие, будто под гипнозом, уставившись за борт. Их лица обожжённые вечным загаром были бледнее самой Нилу.

Альберт подошёл к левому борту и посмотрел вниз.
Песок. Он вел себя очень странно. Он не был ни жидким, как это бывает когда Зири достигает своего пика, ни твёрдой коркой, какой должен был становиться к вечеру с приходом Нилу. Он был… живым. Поверхность, обычно рябившая от течений, теперь напоминала кожу гигантского животного. Она слегка, почти незаметно, пульсировала. Медленный, тяжёлый вздох. Выдох. В такт этой пульсации по палубе пробегала едва уловимая дрожь.

— Смотри, — хрипло прошептал у его плеча юнга Вилли, указывая дрожащим пальцем.
Там, где струйки песка обычно лизали корму, образуя плавные ложбины, теперь виднелись странные узоры. Они напоминали то ли вены на мраморе, то ли сеть трещин. И они медленно расширялись.

— Резервуары пусты, Альберт, — сказал подошедший механик Гроф. Его лицо было испачкано сажей и чем-то сизым. — Двигатель заглох. А вода…
Он не договорил, лишь махнул рукой в сторону люка, ведущего в трюм.

Запах ударил в ноздри, едва Альберт спустился. Не просто затхлости, а горькой меди, старой ржавчины и… чего-то гнилостного, как будто в бочках с аквилой растворили кусок тухлого мяса. Он черпнул из открытой бочки. Вода, выторгованная неделю назад в честной сделке у клана Дижа Ши, была мутно-жёлтой. Он коснулся её языком — и тут же выплюнул. Вяжущая, как незрелая хурма, горечь обожгла губы, за ней в нос.

— Как же так вышло Гроф? — Альберт положил черпак не сводя глаз с бочек.

— Да черт его знает. Буквально час назад она была еще кристально чистой и без запаха, а сейчас сам видишь.

— Нужно поговорить с капитаном на этот счет. Сказать что у нас больше нет питьевой воды. Проверьте оставшиеся бочки, возможно что-то да уцелело.

На капитанском мостике стрелка большого компаса бешено вращалась, выбивая быструю почти монотонную дробь о стекло. Тук-тук-тук-тук, как птица, бьющаяся о клетку. Альберт достал свой собственный, карманный, с потёршейся латунной крышкой. Его стрелка не вращалась. Она едва дрожала, а после замерла, и её тонкий конец был направлен строго вниз, в сторону трюма, где в соляном растворе лежали куски жира и органов молодого Сифунга.

Снаружи, сквозь толстое стекло иллюминатора, Альберт видел, как матрос Ларс, самый весёлый из браконьеров, тихо плакал, сидя на ящике. Его плечи мелко тряслись. Он не издавал ни звука.

Вдалеке, на горизонте, где садилось багровое первое солнце, начинала подниматься сизая мгла Нилу. И Альберту стало страшнее. Ночь придёт. И синие огни тоже придут. А если они увидят, что натворили люди «Ската», то заберут из их тел все тепло.

Он крепче сжал компас в ладони, чувствуя, как тот начинает впиваться в ладонь. Его собственное сердцебиение пытается выровняться, вернуться к обычному ритму, но лишь сливается с пульсом судна.

Когда в ночном небе взошла Нилу, обстановка на судне ухудшилась. Она стала гнетущей и выжидающей. Воздух, днём дрожащий от зноя, застыл ледяным стеклом. Песок вокруг «Ската» схватился твёрдой, зернистой коркой, как струп на ране. Каждый скрип доски под ногой, каждый сдавленный вздох отдавался в этой тишине неприличным эхом.

Альберт, закутавшийся в специальную одежду из китовой кожи, стоял и курил самокрутку из мха на корме, пытаясь дрожащими руками добыть хоть искорку тепла. Дым стелился низко, не желая рассеиваться. Он смотрел на тушу молодого сифунга, прикованную к палубе. Небрежно разорванную ради ценного жира и мяса, она холодила, сжимала сердце молодого человека. При свете фонарей она отбрасывала длинную, уродливо расползающуюся тень, которая, как ему казалось, на пару метров длиннее, чем должна была быть.

И тогда пришли огни.

Не вспыхнули — выплыли. Из глубины, из-под чёрной глади спящего песка, медленно всплыли синие капли. Их было с десяток. Они не источали свет, а на оборот впитывали его, вместе с остаточным теплом вокруг себя, оставляя в воздухе морозные мушки. Они собрались у самого борта, напротив того места, где лежала голова детёныша.

Альберт замер, чувствуя, как ледяная игла прошла по его позвоночнику. Огни задвигались. Нет, не хаотично. Они выстроились в знакомый, кошмарный контур: изогнутая спина, недоразвитый плавник, контур головы с дыхательными отверстиями вокруг рта. Силуэт детёныша, каким он был в последние секунды жизни.

Силуэт начал медленно, с неестественной плавностью, повторять движения того самого дня. Он плыл на месте, изгибался, пытался нырнуть. Движения были точной, издевательской копией, доведённой до абсурда медлительностью. Это был танец мертвеца.

— Святые пучины… — прошептал кто-то за спиной Альберта. Это был юнга Томас, его лицо в синем свете стало восковым, глаза — огромными. — Он… он же мёртвый. Он же у нас... Как…

— Молчи, — сипло бросил Альберт, но было поздно.

Синий силуэт у борта замер. А затем, плавно развернулся к палубе. К Томасу. Один из огней, тот, что изображал глаз, отделился и, пульсируя, поплыл сквозь борт, как сквозь воду. Холодный комок света завис в воздухе в метре от лица юнги.

Томас ахнул, отшатнулся. Его дыхание вырвалось клубами пара. Он зажмурился.

— Уйди… — простонал он.

В ответ «глаз» приблизился почти вплотную. Тепло уходило из кожи Томаса с физической болью. Альберт видел, как по щеке мальчишки ползёт белая полоса инея, повторяя движение слезы.

— Так красиво… — вдруг выдохнул Томас, и в его голосе не было страха. Было пустое, гипнотическое благоговение. Он открыл глаза. Зрачки расширились, поглощая радужку, отражая в себе мерцающую синеву. — Он зовёт меня играть… Смотри, там… песок как шёлк… и не холодно… тепло…

Он потянулся рукой к огню. Пальцы его побелели, а ногти стали крошиться и отваливаться.

— Томас, нет! — Альберт рванулся вперёд, сбивая мальчика с ног. Они грузно рухнули на палубу. «Глаз» отплыл назад, к своему призрачному телу у борта.

Но атака перешла в иную фазу. Синий силуэт вдруг сжался в яркий, ослепительный шар. И завибрировал. Гул был точной копией предсмертного крика детеныша. Вибрация входила прямо в тело, заставляла дрожать кости. Альберт вжался в палубу, чувствуя, как его зубы ноют ледяной болью.

На палубе поднялась паника. Кто-то закричал, закрыв уши. Кто-то молился. Капитан Брэгг стоял у входа на мостик, и на его лице не было ужаса. Было жадное, болезненное любопытство. Он смотрел на огни, как на диковину, которую нужно схватить.

Вибрация стихла так же внезапно, как началась. Синий силуэт распался на отдельные огоньки. Они ещё секунду поплавали у борта, а затем, один за другим, медленно ушли вниз, растворяясь в чёрной толще спящего песка. Последний огонёк, самый яркий, перед исчезновением мигнул — коротко, как насмешка.

Тишина вернулась. Но теперь она была пропитана страхом.

Томас лежал рядом, тихо всхлипывая. На его щеке, где прошёл иней, остался бледный, чёткий след, похожий на ожог. Он смотрел в темноту пустыми глазами.
— Он в моей голове, — шептал он. — Он показал мне глубину. Там… там много таких огней. Они все смотрят. На нас.

Альберт поднял голову. Взгляд его упал на тушу сифунга. В свете фонаря ему показалось, что края огромной раны на её боку слегка дрогнули, как судорога.

Он встал, отряхивая с одежды иней. Угроза перестала быть внешней. Она проникла внутрь судна. В воду. В воздух. В голову людей.

Когда все собрались в столовой, Альберт сел рядом с капитаном. Он с ухмылкой на лице записывал что-то на куске кожи. Сам же парень зачерпнув ложкой пурпурную бурду прогонял в голове сцену охоты.

Жара, самый ее пик. Воздух над песчаными волнами плавился, дрожал маревами, и в этой дрожи плыл «Скат» — не судно, а голодный хищник, оставляющий за собой рваный след от двигателя.

Альберт стоял на носовой площадке, гарпунная пушка была тяжестью в его потных ладонях. Впереди, в десятке метров, из песка вынырнул молодой сифунг. Он был невелик, может, с две трети длины их судна. И он был прекрасен. Солнце Зири пропитало его кожу насквозь, выявляя под тончайшей перламутровой плёнкой целую вселенную: глубокие синие прожилки, как звездные реки, мерцали золотыми искорками. Его движение было песней: мощный взмах хвоста рождал на поверхности идеальный, расходящийся круг, а длинные плавники-крылья лишь слегка касались песка, направляя полёт. Это было невинное создание, ещё не познавшее страха.

— Видишь, Берти? Какой же он жирный! — рявкнул за его спиной капитан Брэгг. Его лицо, обветренное и толстое, было искажено ухмылкой. — Левый плавник! Целься в основание, чтобы не смог занырнуть! Мы с него получим не меньше пятнадцати бочек чистейшего жира!

Команда зашевелилась, как стая падальщиков. Заскрипели лебёдки, надувались пузыри-поплавки из кишок старых сифунгов — уродливые, жёлтые, похожие на гнойники.

Детеныш заметил их. Огромный, ещё ясный глаз повернулся к судну. В нём не было ненависти. Была вопросительная, детская растерянность. Кто вы? Зачем вы здесь?

Первый гарпун, выпущенный корабельным силачом Галлахом, вошёл в песок в метре от цели, но привязанный к нему пузырь всплыл, зашлёпал, привлекая внимание. Детёныш испугался, рванулся в сторону, но тут же получил второй удар в бок — глубокий, от гарпуна с тупым наконечником, предназначенного не для убийства, а чтобы выбить из сил. На его безупречной коже появилось грязное пятно.

— Держи его, держи! Альберт, твой черёд! Кончай его! — орал Брэгг.

Альберт прильнул к прицелу. В мир сузился в точку на перекрестии, до сине-золотого бока, поднимавшегося на гребне песчаной волны. Его пальцы знали это движение: вдох, легкая задержка, плавный спуск. В ушах стоял рёв собственной крови. Он не думал о красоте. Он думал о долге перед Брэггом, о деньгах, о том, чтобы расплатится и забыть. Он выбрал это.

Спусковой крючок отдался в пальце лёгким щелчком. Гарпун вырвался из ствола. Время замедлилось.

Он видел, как стальной наконечник, тусклый и острый, вонзается в перламутровую плоть чуть позади плавника. Не в жизненно важное место. В место, полное нервов. Рана была неглубокой, но ужасно болезненной.

Молодой сифунг вздрогнул всем телом. Не крик — звуков они никогда не издавали — а вибрация чистого, животного ужаса прошла от него через песок к корпусу «Ската». Палуба под ногами Альберта мелко задрожала.

И тогда все начало меняться.

Гул начался не снаружи, а изнутри. Он поднялся из самого нутра, из костей, из каждой песчинки в бескрайнем океане. Воздух загустел, став тяжёлым. Песок вокруг на сотни метров мгновенно успокоился, превратившись в идеально гладкое, зеркальное полотно, отражавшее искажённое, испуганное небо. Скрип снастей, ругательства команды, собственное дыхание — всё было поглощено этим нарастающим, низкочастотным ГУ-У-У-УМ, который вытеснял из мира всё лишнее.

Альберт, парализованный, не мог оторвать глаз от своей жертвы. Сифунг больше не бился. Он замер, и в его огромном глазу, в котором ещё секунду назад была лишь боль, произошла стремительная трансформация. Золотые искорки погасли. Синие глубины вен помутнели. А потом, из уголка глаза, по перламутровой щеке скатилась густая, переливающаяся всеми оттенками лазури и кобальта капля. Синяя амброзия. Не кровь, а Слеза Мира, как ее еще называли в народе.

Капля упала на зеркальную поверхность песка и тут же застыла.

Звук был невыносимо громким. В точке падения по идеально ровной поверхности расходились круги. И в эти доли секунды, Альберт увидел в нём отражение. Не своего лица. А лиц всей команды — но искажённых, вытянутых, с пустыми глазницами. Он увидел себя — с гарпуном в руках и пустотой в глазах.

И в самый пик Гула, когда казалось, что судно вот-вот разлетится на щепки от вибрации, прорвался другой звук. Тонкий, высокий, обрывающийся. Детский писк. Не ушами — он услышал его прямо в черепе. И этот писк навсегда вписался в его память.

Потом Гул пошёл на спад. Зеркальный песок снова стал жёлтым и подвижным. Мир вернулся, но он уже был другим. Искажённым.

Капитан Брэгг первым очнулся, тряхнув головой, как бык.

— Что за чертовщина?! Кончайте быстрее с ним!
Команда, будто ничего не случилось, бросилась к лебёдкам. Гарпуны впивались в плоть, верёвки натягивались. Началась разделка. Запах свежего мяса и жира, перебивал запах страха. Альберт опустил пушку. Его пальцы разжимались с трудом. Он смотрел на свою работу, на грязную рану, на сине-золотую кожу, которую теперь покрывали бурые пятна человеческих рук, и чувствовал, как что-то внутри него — какая-то невидимая связь, о которой он не подозревал, — разорвалось с тем же тихим звуком, с каким падала та синяя слеза.

Вернулся он в настоящее с рывком, от которого ёкнуло сердце и выпала тарелка из рук. Грохот опрокидываемой бочки прокатился по палубе, заставив всех вздрогнуть. Это был Марло. Картограф. Тот самый, что двое суток не спал, твердя, что слышит в скрипе снастей музыку.

— Марло, чёрт тебя подери! — сипло крикнул кок. — опять этот болван полез наружу.

Марло стоял, прислонившись к грот-мачте, лицо его было обращено за борт, в сторону самого плотного скопления синих огней. Они сегодня плясали особенно соблазнительно, переливаясь, как лужицы жидкого лунного света на чёрной воде.

Команда поднялась на палубу, но выходить не спешили. Никто не хотел замерзнуть насмерть, а спецодежда была под рукой только у Альберта, что впопыхах натягивал ее.

— Смотрите… — прошептал Марло, и на его губах появилась странная, блаженная улыбка. — Он машет мне плавником… Маленький… Он не сердится.

Альберт почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он знал этот взгляд — стеклянный, отрешённый, устремлённый внутрь себя и одновременно куда-то вовне.

— Марло, это не он. Это огни. Они врут, — сказал Альберт, медленно поднимаясь. Его ноги были ватными.

— Врут? — Марло повернул к нему голову, и его улыбка стала жуткой, детской. — Нет. Они поют. Ты не слышишь? Тише… слушай…

Все замерли. И в этой давящей тишине Альберт услышал. Навязчивый шёпот песка, но теперь в нём был ритм — колыбельная, тягучая и сладкая, как патока. И слова: «И-ди… И-ди сю-да… Не боль-но…»

— Он зовёт играть, — заключил Марло, как будто приглашая присоединиться. — Там так красиво. Там… тихо.

Он оттолкнулся от мачты и, пошатываясь, как пьяница, направился к левому борту. Его движения были плавными, лишёнными всякой резкости.

— Стой на месте! — закричал Альберт, кидаясь вперёд.

Но было поздно. Марло перекинул ногу через фальшборт. Он не прыгал. Он сходил с корабля, как сходят с трапа на долгожданную сушу.

Его ботинок коснулся поверхности песка. И песок… не провалился. Он принял его. Не как трясина, а как пуховая перина. Мелкие песчинки обволокли подошву, заструились по щиколотке с ласковым шуршанием.

— Видишь? — обернулся Марло к остолбеневшему Альберту. Его лицо светилось от счастья. — Мягкий. Он ждал меня.

Он сделал второй шаг. Песок теперь поднимался уже до колен, обтекая ноги. В его движении была ужасающая нежность.

Альберт подбежал к борту, и сбросил веревку.

— Марло! Цепляйся! Давай!
Марло посмотрел на болтающийся конец троса, потом на своё тело, медленно погружаемое в песчаные объятия. Он покачал головой.

— Не надо. Мне хорошо. Так… тепло.

Песок был уже у него на груди. Синие огни, словно придя в восторг, закружились вокруг него быстрее, осыпая его холодным, фосфоресцирующим сиянием. Оно ложилось на его кожу, и та покрывалась тонкой коркой льда, но Марло лишь закрыл глаза от наслаждения.

— Он обнимает… — шепотом произнес Марло, когда песок заполз в его горло.

Он обволок его щёки, как заботливая рука, стирая черты лица. Потом скрыл нос, глаза… В последнее мгновение Альберт увидел, как взгляд Марло, полный блаженства, угас, заменяясь пустотой, а затем и её поглотила жёлтая масса.

Песок сомкнулся над его головой, образовав идеально гладкую, чуть выпуклую поверхность. Ни воронки, ни пузыря воздуха. Будто здесь ничего и не происходило. Синие огни, достигнув пика яркости, разом погасли, оставив после себя тёмные пятна в глазах.

На палубе стояла абсолютная, оглушительная тишина. Только где-то далеко, в глубине, под кораблем, послышалось довольное, тяжёлое урчание, похожее на перекатывание гигантского валуна.

Кто-то из матросов упал на колени и начал тихо, истерично смеяться. Кок отвернулся и его вырвало на палубу жёлтой жижей. Альберт продолжал смотреть на то место, где исчез Марло. Его рука всё ещё сжимала толстую веревку.

Песок вернул себе прежнюю форму. Снова стал совершенно обычным спящим, освещаемый холодным светом Нилу.