Окна, пудра и следы

«Комплекс» — слово, которое оставило в душах сельчан неизгладимый шрам. Шесть лет назад в райцентр заявился очень молодой, очень деятельный и очень дружелюбный предприниматель с простецкой фамилией Иванов. Так, нанеся несколько визитов в Администрацию, бизнесмен стал появляться на местном телевидении. Он не произносил пламенных речей, не сыпал экономическими терминами, говорил просто, уверенно, по делу, и даже закоренелым скептикам становилось ясно — этот слов на ветер не бросает. А если верить словам, Иванов собирался превратить скромную сибирскую деревеньку в без малого Нью-Васюки, но не сразу, постепенно. Для начала он выкупит никому не нужную территорию — пустырь в двух километрах от деревни, и начнёт активно приводить в порядок, подготавливать для застройки. А это рабочие места и перспективы. Дальше — больше: на месте бывшего пустыря ударными темпами начнётся строительство некого комплекса, а это ещё больше рабочих мест. Кроме того, по завершении стройки рабочих мест не убавится, ведь комплекс, включающий торговые точки, всевозможного рода услуги и места досуга для детей, подростков, взрослых и пожилых, нуждается в специалистах широкого и узкого профиля, продавцах, охранниках, разнорабочих. Конечно, население одной деревеньки не покроет спрос на персонал и нужно будет задействовать людей из других поселений, а крупных специалистов везти аж из Москвы и Петербурга. Специалисты, скорее всего, вынуждены будут навсегда покинуть свои мегаполисы и обосноваться в здешних местах. Таким образом, деревни, находящиеся в непосредственной близости к будущему комплексу, просто обречены на процветание.

Первые сомнения появились, когда на расчистку пустыря привезли работников из стран ближнего зарубежья, а деревенских почти не брали — отказывали под самыми различными предлогами. Пустырь подготовили быстро, буквально за один тёплый сезон, а ранней весной, пока ещё стояли морозы, начали забивать сваи. К середине лета залили сотни метров фундамента, возвели какие-то кирпичные и бетонные постройки и всё это без значимого участия местных. Те из деревенских, кому всё же удалось получить работу на комплексе, жаловались на нехватку материалов, на несогласованность планов по объектам и на халатность всех уровней. Начались простои по неделе, по две, а потом из поля зрения пропал деятельный предприниматель Иванов. Пропал так, будто его и не существовало. А вскоре стройку покинул даже последний сторож.

Так лопнула очередная народная мечта.

Чтобы немного подсластить горечь разочарования, местные стали разворовывать комплекс, хотя рабочие после себя не оставили ничего особенно ценного. Кто-то смог вывезти арматуру, кто-то песок, кто-то кирпич, кто-то ободрал жесть с вагончиков и разобрал полы.

Неизбежно «комплекс» сделался местом паломничества молодёжи: там они жгли костры, пили спиртное и искали уединения в укромных уголках. Несколько раз в месяц сборища разгонял участковый Кулишников, сетуя на то, что в развалины тянутся подростки со всего района, а отдувается только он один.

Скоро на комплекс махнуло рукой даже подросшее поколение молодёжи, сочтя теперь несолидными посиделки на руинах. Теперь сюда лезли в основном дети, чтобы поиграть в войнушку или «расследовать» загадочное исчезновение Иванова. Разбросанные по территории площадью в несколько футбольных полей бетонные строения-коробки, жестяные вагончики, щербатые полуразрушенные кирпичные стены, фундамент, залитый явно не на века, а для галочки — уже размокший, потресканный, — высокий бурьян и крики ворон над этим всем создавали непередаваемую атмосферу запустения и таинственной загадочности.

Совершенно невольно пропавший предприниматель Иванов подарил детям целый полигон для игр и богатую кормушку для фантазии.

* * *

На пригорке стояло шестеро ребят. Один снимал на телефон и восхищённо сообщал остальным, что в этом году здесь даже круче, чем в прошлом, а в позапрошлом он вообще тут не был. Впереди всех маленькая девчушка, картинно вскинув руки, раскачивалась из стороны в сторону и кричала всякую белиберду, то есть, заклинания. Очень похожий на неё мальчик держался рядом и следил, чтобы малая, разыгравшись, не покатилась с крутого склона. Вертлявая девчонка постарше активно подыгрывала подружке и тоже размахивала руками.

Двое парней позади без капли энтузиазма смотрели и на заброшку и на своих друзей. Они вообще не хотели тащиться сюда по жаре, рискуя схватить тепловой удар на пустыре, но им пришлось сдаться под «действием непреодолимых сил».

А началось всё вчера за игрой в подкидного дурака. Оля просто блистала тем вечером. Никто из ребят не понимал, когда малявка успела научиться так здорово играть, но факт тот, что из них шестерых только она ни разу не осталась в дураках: или удачно выходила из игры, или обставляла в дуэли даже почти взрослых для неё Егора и Ваньку.

— Матёрая катала, — по достоинству оценил Ванька такое мастерство.

— Да как так-то? — недоумевал уязвлённый Егор с «шестёрками» в руках.

Оля только пожимала плечами и сдержанно улыбалась. Она и сама не знала, как так, просто получалось и всё. Руки сами чувствовали, какую карту брать, какую выкинуть, главное — доверять рукам.

— Да, то, что Олька поумнела — дело нечистое, — заявил Валерка.

Оля засопела.

— Не обижай ребёнка, — Кристина влепила Валерке ладонью между лопаток.

А больше других недоумевал Максим. В свободные вечера они часто резались втроём с отцом в дурака, в пьяницу и даже в двадцать одно на спички или в техасский покер. Оля всегда играла на удачу, по вдохновению и даже не пыталась думать во время игры. И вдруг, как выразился Ванька — «матёрая катала». В Валеркиных словах точно таилась доля пугающей правды.

— Я просто слушаю свою… энтуацию, — небрежно объяснила Оля.

— Ну, если «энтуацию», то вопросов нет, — засмеялся Ванька и с ним остальные.

Шутки шутками, но Олина проснувшаяся вдруг «энтуация» в самом не объяснялась случайностью — тут нарисовалась стойкая закономерность. Не поддавалась она и логическому объяснению.

По-настоящему не удивлялся лишь Валерка. Он вообще имел особенность удивляться самым простым вещам и совершенно не реагировать что-то поразительное. Человек прыгнул с парашютом почти из космоса? «Угу, да, круто». Клюнул полукилограммовый карась: событие мирового масштаба! И Валерка же чаще всего производил на свет либо просто дурацкие идеи, либо дурацкие идеи, которыми все заражались. Вот как с его «фильмом».

— А давайте завтра двинем на комплекс? — предложил он, сверкая глазами.

— Что там делать? — стали отказываться ребята. — Далеко. Жарко. Да ну. Да я там был.

— А я там не была, — сказала Оля. — Сами говорят «комплекс, комплекс», а сами ни разу не взяли с собой.

— Так ты слишком маленькая была, — сказал Максим тоном человека, разменявшего пятый десяток. — Ты и сейчас маленькая.

— Зато у неё теперь… ситуация проснулась, — заявил Валерка, вскочив. Он уже просто не мог сидеть и готов был идти на комплекс хоть сейчас.

— Что у неё проснулось? — хихикнула Кристина.

— Ну, эта… — нахмурился Валерка.

— Ин-ту-и-ци-я, — проговорил Егор по слогам. — И причём тут она?

— Ну, все же согласны, что у Ольки сегодня с головой что-то не то? Ой! — Валерка получил от Кристины щипок пониже спины.

— Не обижай ребёнка.

— Чё ты щиплешься, как гусыня?! Ай! — Валерка получил пинок. — Чё ты лягаешься, как лошадь?!

— Тихо! — вклинился между ними Ванька, пока Валерка не получил ещё и в зубы.

— Короче, — потирая больное, продолжил Валерка, — вдруг Олька чё найдёт там интересное? Ну, если у неё эта теперь…

— Да ну, лажа какая-то, — отвернулся Егор.

— Ага, а шестёрки тебе три раза «лажа» повесила? — прищурился Валерка. — Надо пользоваться, пока у неё работает эта самая… ну, вы поняли.

— Интуиция, балбес, — сказала Кристина. — Брательник, а что ты сразу так? Я вот ни разу на такой огромной заброшке не была.

— Я тоже хочу! — завелась Оля. — Я там всё интересное найду!

Наутро, прихватив с собой бутылки с морсом, который через час уже станет тёплым и невкусным, ребята выбрались на старое, щербатое, полузаброшенное шоссе, по которому им предстояло протопать долгие, почти бесконечные при такой жаре два километра.

— «И пошли три великих глупца глупым шагом по глупой дороге», — вспомнил Егор строчку из какого-то стиха, которую часто повторяла мать.

Он не хотел никуда идти, если только на речку, но Кристина возмечтала о заброшке, а отпустить сестру с «толпой малолеток» он не мог. Ванька просто не захотел полдня бездельничать дома — если помирать от жары, то лучше в компании.

— Так-то нас шесть глупцов, — сказал он, утирая пот, — но сути не меняет.

Валерка всю дорогу внушал Оле, что у неё есть экстрасенсорные способности «прямо как по телеку, только в натуре», и девочка, совершенно уверовав в свою силу, вовсю репетировала пассы руками и заклинания, которые помогут ей докопаться до истины… До какой — пока неизвестно.

Ванька утверждал, что Иванов просто отмывал деньги на стройке и сейчас сидит скорее всего в СИЗО или уже на зоне, или его пришили дружки, а заниматься комплексом никто всерьёз не собирался. По телевизору постоянно говорили о том, как посадили кого-то за отмывание денег и таких новостей не становилось меньше. И разве столь обыденное объяснение могло устроить Олю с её новоприобретённой интуицией?

Именно так и очутились в это утро шестеро друзей на пригорке, а перед их ногами — утопающая в траве низина, бетонные строения-коробки, жестяные вагончики, щербатые полуразрушенные стены и прочее, прочее.

— Вайбово как, — восторженно сказала Кристина, щурясь от яркого солнца. — Вот бы тут коптер с камерой запустить. Надо папку уламывать на коптер.

— Ну чё, где Иванов? — подтолкнул Валерка Олю, стараясь забыть про «коптер» и не разреветься от зависти.

Оля, напустившая на себя мрачную серьёзность, поводила руками и сказала:

— Не знаю, тут нету.

— Да ладно? — округлил глаза Егор. — А я думал, он в кустах прячется, нас ждёт. Ладно, пошуршали вниз, раз припёрлись.

Это место и правда обладало особой атмосферой. Аромат разогретой жаром земли, спелой травы и лугового цвета уводил фантазию куда-то в сторону от цивилизации, но в эту композицию то и дело врывались удушливая сырость бетона, горечь обожжённого кабеля, кислота истлевшего железа, возвращая в реальность.

И чем ниже спускались ребята, тем хуже становились запахи. Следы пребывания людей тут были повсюду: обугленные дрова, брёвна для сиденья, пустые бутылки, окурки, магазинные пакетики, большие пакеты, гниющие и сухие объедки, это не говоря о всяком остальном, что не хотелось ни видеть, ни называть.

Похабные надписи и рисунки на любой стене прекрасно завершали этот ансамбль.

— Даже кляксы от пейнтбольных шариков есть, кто-то с маркерами тут бесился, — заметил Ванька красные и зелёные шлепки кое-где.

— Пейнтбол — это же когда краской из ружья стреляют? — спросил удивлённо Валерка. — А маркер причём?

— Так эти ружья называются, балбес, — объяснила Кристина.

В укрытии кирпичного недостроя, состоящего из подвала и первого этажа, было не так жарко, зато неподалёку когда-то явно устроили уборную.

— Вайбово несёт сортиром, — поддразнил Егор сестру.

— Нормальная заброшка, бывает хуже, — не смутилась девочка. — Ну что, медиум, ищешь Иванова?

— Ищите, ищите, я уже перерос эти игры, — заявил Егор и демонстративно отошёл в сторону, присматриваясь — не залезть ли на стену. Стена опасно шаталась.

— Я бы лучше у отца спросил, он бы сказал, где этот ваш аферюга сидит, — проворчал Ванька, морща нос от вони. — Жарища-то какая! Вонища!

Валерка украдкой разглядывал надписи и рисунки. Его уши покраснели, будто в них включили подсветку.

Оля закрыла глаза, раскинула руки и медленно закружилась на месте.

— О, начинается сеанс спиритизма, — с напускной таинственностью прошептала Кристина, наклоняясь к Оле. — Ну что, волшебница, почувствовала Иванова? Может, он, рил, где-то в руинах спрятался от полиции или кредиторов? Может, старинные духи знают ответы?

На улице стремительно делалось пасмурно, даже темно.

— Дождик собирается? — глянул Ванька на небо.

— Неплохо бы, — сказал с надеждой Егор. — Я бы сейчас прямо под дождь…

— Тут тебя и шлёпнет снайпер, — ухмыльнулся Иван.

Под покровом ночного, затянутого облаками неба руины здания стали неплохим укрытием. Наёмники рассредоточились парами: двое у выхода, двое у окон. Теперь к зданию можно было подобраться незаметно лишь с востока, где не было ходов, остальная же территория отлично простреливалась.

Ольга скинула со спины вещмешок, достала ручной распылитель стала опрыскивать проявляющим магическим составом бетонный пол. Разбрызганная жидкость слабо засветилась, проявляя отпечатки тяжёлых военных башмаков.

— Следы старые, не свежее месяца, — заключила Ольга.

Она бросила короткое заклинание, и свечение угасло.

— Запустить коптер с инфрой? — предложила Кристина.

— Не надо, спалимся.

— Если уже не спалились, — сказал Егор, вглядываясь в темноту. — Твоё колдунство могли заметить.

— Заметить и отправить сюда разведотряд, — согласилась Ольга. — Лепите растяжки и пакеты световые, чтобы вспыхнуло поярче. Если сунутся проверять и влипнут — увидим.

Несколькими минутами позже лёгкий отряд, облачённый в ночной камуфляж, бесшумно скрылся в зарослях высокой колючей травы.

* * *

Марк Семёнович ежедневно курсировал неизменным маршрутом: дом, самогонщица, магазин, лавочка, самогонщик, лавочка, дом. Иногда выходил на берег и долго смотрел на зыблющуюся водную гладь. Наверное, устав пьянствовать, или просто пропив все деньги, в последние был вроде трезвый. По крайней мере, стихов, перемешанных с матерщиной и проклятьями в адрес всех встречных больше не декламировал, не стоял часами, вцепившись в столб или забор, чтобы не упасть. Просто молча ходил привычными тропами (исключая самогонные точки) ни с кем не здороваясь и никого не замечая, а если и поднимал изредка на кого глаза, то взгляд его проникал сквозь человека.

Местные говорили: Семёныч наконец впал в маразм. Иные спорили: он в маразме-то и родился. На чужую беду насмешливый язык сильно чешется.

Валерка рассказал Нине, что дома дед, если не пьяный, ведёт себя нормально, не чудит, спрашивают — отвечает, но сам с разговорами не лезет, есть не просит, зовут — садится за стол. Иногда психовал и обзывался, но это бывало и раньше. Едва это тянуло на «маразм», но то, что старик сильно изменился после случая в лесу, замечали все.

— Депрессия, — сказала медсестра, навестившая Марка Семёновича.

Марк Семёнович тогда нецензурно срифмовал слово «депрессия» и вышел из дома.

Нина выслеживала Ерошина, как охотник выслеживает подраненную дичь. Можно было, в конце концов, околдовать старика и силой притащить к себе домой, но ему и так досталось. Ведь заражённого человека мучает не только упырь, питающийся его болью, но и сама боль. Ныло что-то в душе у Ерошина. К сожалению, Нина не могла взять и запросто прочитать мысли человека. Или к счастью: ей хватало своей мути в голове, еще и в чужой рыться.

К слову, порыться таки придётся. А потом уничтожить мерзопакость и допросить деда с пристрастием. Да, желательно в таком порядке.

Чтобы усмирить на время паразита, прилипшего к Пятаку, Нине пришлось вылить на себя ковш маскирующего отвара столь ценного из-за редкости трав в составе, что весь Пятак не стоил даже грамма того снадобья. А до того десяток ворон несколько часов без остановки «обрабатывали» Петю: кружили ведьмины птицы с заговоренными камнями на шее над Камчатским, усмиряли его упыря. И сожрали за это полведра крупы и всяких жучков.

А потом говорят, мол, неприлично ведьме брать за услуги деньгами. Но не у каждой ведьмы есть компьютер и профессия под него, зато у каждой есть холодильник, квитанции и многое другое.

С Ерошиным дело обстояло проще: его паразит не успел разрастись — тонкая, слабая дрожащая клякса. Как бы рвануть и… Но Нина хорошо помнила, как она «рванула» мерзопакость, оседлавшую Гнатова. Долго потом мучилась с болью в руке и до сих пор на погоду ноет, а Гнатов ещё на две недели запил и в итоге угодил под капельницу.

Сверившись с часами и примерным расписанием прогулок Ерошина, Нина прошептала приказ, и по взмаху её руки с забора вспорхнула чёрная птица с мешочком на шее. Острым глазом пернатая разведчица выследила старика и принялась нарезать круги по небу, постепенно сужая их.

— Попался, — сказала Нина.

Выбегая на улицу, она на ходу накинула лёгкую ветровку лишь потому, что в ней были удобные карманы, и в одном кармане лежал флакон с вонючей слезоточивой жидкостью, в другом — перцовый баллончик.

— Марк Семёнович, — позвала Нина, когда увидела знакомую сутулую спину, обтянутую лоснящимся от грязи пиджаком.

Ерошин ускорил шаг и даже ухом не повёл, будто и не слышал.

— Марк Семёнович, ну подождите вы, пожалуйста!

Старик свернул в проулок, который вёл к роще с запутанной системой тропинок и переходов между общими огородами, принадлежащими нескольким семьям. Дети там часто играли в прятки. Если бы не птицы, Нине ни за что не удалось бы угадать, из какого лаза вынырнет неугомонный Ерошин. Но с крылатыми навигаторами она всякий раз встречала Марка Семёновича то на одной, то на другой дорожке. Для этого пришлось основательно побегать. Со стороны их догонялки выглядели очень комично.

— Марк Семёнович, поговорить надо! — настаивала Нина.

— Не надо! — рычал старик, разворачиваясь.

Уже через час мокрая от пота Нина представляла, как заехала бы старику кирпичом по голове. Но Ерошин устал быстрее. В очередной раз не сумев спрятаться от настырной девки, он остановился в нескольких метрах, тяжело отдуваясь.

— Ведьма поганая! — выругался старик.

— Почему это если ведьма — то сразу поганая? Дурацкие стереотипы.

— Чего тебе? Чего тебе надо?

— Я же сказала, что поговорить.

— Жизни никакой от тебя не стало!

— От меня? — удивилась Нина. — Чем же я так помешала?

— Как появилась ты, так началось тут… — Ерошин запнулся и отвёл глаза.

— Давайте, давайте, повторяйте за дураками. Эх, вы, Марк Семёнович.

— Яблочек она мне передала оздоровительных! — вспомнил Ерошин. — Я сожрал два — и полегчало. У врача глаза на лоб, мол, как так, пневмония была, туда-сюда... Так я выкинул к чёртовой матери гостинец твой!

— Вы в своём уме?! — разозлилась и обиделась Нина. — Зачем выкидывать, если полегчало? Я для вас старалась, возилась, как дура с этим отваром, не спала толком! Я же намекнула Валерке, он же догадывается. Ну что за люди?

— Не нужны мне твои зелья, не верю я в них! — рявкнул старик. — И к внуку не лезь! Хватит, что ко мне после твоей отравы такое в сны лезет…

«Определённо, надо было заколдовать», — подумала Нина, не разбирая, где тут в словах влияние мерзопакости, а где собственная Ерошинская пакость.

— Во первых, — шагнула Нина, — вашему внуку я ничего плохого не делала и уж точно не вбивала ему в голову политические лозунги. Во-вторых, — шаг, — моя «отрава» тут вообще не причём, она вас на ноги так-то поставила. В-третьих, — Нина остановилась, — вы не верите или же я во всём виновата?

Ерошин отступал, наклонив голову. Он смахивал на быка, намеревающегося рвануть вперёд и поднять на рога противника. Нина сжимала рукой баллончик и надеялась, что ей не придётся его использовать.

— А не пошла бы ты знаешь, куда? — после долгого молчания сказал Марк Семёнович.

— Слушай, упрямый хрыч, — сквозь зубы произнесла не на шутку разозлившаяся Нина, — я тебя с того света вытащила, понял? В твои годы ты бы помер от пневмонии! И сейчас я хочу тебя от ещё большей беды, чем смерть, спасти! Что за бестолочь?! Заладил: верю — не верю, ведьма — не ведьма, отрава — не отрава. От бабы бегаешь по всей деревне, в кустах прячешься. А иди ты сам, куда меня послал, старый трус.

Ерошин неожиданно очень резво шагнул к Нине и ухватил её за руку, и будь Нина чуть менее сдержана, получил бы перцем в лицо. Он, не глядя в глаза, болезненно сморщился, обдал Нину кислотой застарелого перегара с душком нечищеных зубов и прошептал:

— Да, я трус, так и есть.

— Признание — первый шаг, — кивнула Нина, стараясь не дышать. — Поговорим?

— Есть сто грамм?

На столе красовалась фигурная бутылка из-под бренди, в ней искрилась жидкость приятного коричневатого цвета, на тарелке лежали хлеб и свежие огурцы. Марк Семёнович с громким «чпоком» вынул пробку из бутылки и плеснул себе в кружку, потому что рюмок у Нины не водилось.

— На-ка, ты выпей, — подвинул он кружку Нине.

Нина рассмеялась — уж очень забавно выглядел сейчас подозрительный Ерошин. Но в осторожности ему не откажешь.

— Точно, «испей и ты из моего кубка» и всё такое. Простите, не могу, я пью таблетки.

— Прихворала? — съехидничал старик.

— Обезболивающие принимаю, у меня, знаете ли, женские дни, если вы понимаете, — попыталась смутить его Нина неловкой темой.

— Чего ж не понять? — не смутился Ерошин. — Понимаю, брешешь. Не будешь пить — не будет разговора. Вот, всё, уже ухожу.

«Ведь уйдёт же», — с тревогой подумала Нина и опрокинула в себя напиток, надеясь только, что от одной дозы заговоренного снадобья на ядрёных травах её не свалит, как должно свалить упрямого старика. В ушах моментально зашумело, перед глазами пошла рябь. Ерошин пристально посмотрел на Нину, потом налил, выпил, закашлялся и занюхал кусочком хлеба.

— Крепкая, гадина, — похвалил он, налил вторую и тут же опрокинул в себя.

Нина присела. Ноги потяжелели. Сейчас она испытывала что-то между алкогольной эйфорией и сильной усталостью. Мысли сделались неповоротливыми, тягучими. Но по крайней мере Ерошин теперь никуда не денется.

— Вот дожил я до поры, когда со второго глотка с ног валит, а раньше, как говаривал классик, мог четверть выкушать, — посетовал Марк Семёнович и налил в третий раз.

Нина думала совсем иначе: просто удивительной стойкости этот дед — прошёл столько «приключений», беспробудно пил не меньше недели и всё ещё при памяти.

— Отродясь не верил в эту вашу чертовщину, я ж материалист, я ж коммунист, а тут на тебе — жись с ведьмой свела, — откровенничал Марк Семёнович.

— Так не верил, что домовому блюдечко ставил и куличи освещал на Пасху? — колко заметила Нина. — На всякий случай да?

— Вот, Валерка, трепливая башка, — вздохнул Марк Семёнович, — лишь бы над дедом зубоскалить.

— А что Валерка? Ему до ваших причуд дела нет, зато про ваш «всякий случай» вся деревня легенды складывает.

— А я, знаешь, что ни них складывал? Да что ты вообще знаешь?

Ерошин выпил трижды. Нина с трудом держалась на стуле: его ножки вдруг разболтались и стали отплясывать по полу чечётку. Нина вцепилась в края сиденья, глубоко вдохнула, задержала дыхание, и держала, пока Ерошин наливал и пил четвёртую. Выдохнув, она почувствовала облегчение.

— Отравила, отравила, — забормотал Ерошин, клюя носом.

— Наконец-то разобрало, — сказала Нина, тяжело встала. — Ещё не хватало хорошего человека травить. Идёмте, приляжете на диванчик, а там и полегчает.

Нина, пошатываясь, потянула Марка Семёновича за рукав замызганного пиджака. Ерошин поднялся, опираясь на Нинино плечо. Пахло от него не ландышами: Ерошин вообще походил сейчас на обычного бродягу.

— Злыдня, — шептал Марк Семёнович, еле двигая ногами. — Ведьма, стервозина, чёртова супружница…

— Какие слова мы знаем, — отвечала Нина и тащила старика к дивану. — Не супружница я ни чёрту, ни ещё кому.

— Врёшь! — взревел старик и неожиданно схватил Нину за горло.

Будь у Нины в запасе ещё хоть секунда, будь её сознание чуть яснее — лететь бы Ерошину в дальний угол, но Нина только и успела опустить подбородок. И откуда у одурманенного деда столько мощи? Вот что значит — старый десантник.

Нина, чьи руки всегда были не по-женски сильными, никак не могла разжать эти костлявые пальцы. В висках застучало. Старик прижал её к стене и называл какими-то разными именами, вспомнил даже Валентину Петровну, обозвал шарлатанкой, и вообще не отдавал себе отчёта в происходящем. Нина сама плохо соображала в эту минуту и всё, о чём могла теперь думать — как разжать мёртвую хватку. О драке или колдовстве не шло и речи.

Чёрной тенью кот метнулся со шкафа и располосовал Ерошину лицо. Нина почувствовала свободу и отскочила подальше, вернее, перекатилась по стене. Кот, решив, что расцарапать лицо мало, тяпнул Марка Семёновича за ногу повыше щиколотки до крови и спрятался под кровать.

Ерошин схватился за расцарапанное лицо и заорал что-то про лесных бесов. Толчком в живот старика опрокинуло на диван и он увидел нависшее над ним пыльное облако, в котором явственно проглядывался образ бородатого деда.

— Тронешь внучку — кишки по берёзам развешаю! — пригрозил раскатистый бас.

— Обложили, суки… — пискнул Ерошин и закатил глаза.

Пыль рассеялась. Кот, нацеплявший на себя подкроватный мусор, запрыгнул на подоконник.

— Развела бардак, шаманка, — проворчал он и стал вычёсываться.

Нина с трудом отдышалась. Сердце колотилось где-то в горле, кружилась голова и вообще хотелось просто рухнуть на пол и забыться сном.

— Вот затем ведьмам и нужно оружие, — прохрипела Нина и полезла в тумбочку.

Почему-то сперва она вынула именно пистолет, хотя он ей был сейчас совершенно не нужен. Нина повертела его в руках, закинула обратно и достала уже мешочек с пудреницей.

— Зачем? — фыркнул кот.

— Мне сил не хватит, а тут такой запас.

— Будь осторожна, девочка, — предупредил домовой. — И печь растопи.

Нина его не услышала. Когда пудреница оказалась на столе, пространство заполнилось чем-то похожим на статические заряды. Эти заряды больно щипались и кололись.

— Ах, ты ж, — передёрнулась Нина. — Ох, мать твою! Бодрит.

Принятое зелье усиливало ощущения во много крат. Вообще, она и так собиралась его принять, но только когда всё будет подготовлено к работе и Ерошин окажется уже в отключке, но когда всё шло по плану?

Пошатываясь, Нина утвердила на столе толстую свечу и зажгла её. Встав возле похрапывающего Ерошина, положила ему левую руку ему на лоб, в правую взяла пудреницу, вспоминая заклинание. Заклинание вышло только с пятого или шестого раза.

Пол под ногами, да что пол — весь мир, — стал раскачиваться подобно корабельной палубе в шторм. Нина держалась на ногах изо всех сил. До неё доносились обрывки фраз:

— И печь не запалила… Разбудить потом…

— В морду вцеплюсь… Волосы дери…

— Можно палец…

— Размечтались! — рявкнула Нина.

Она зажмурилась. Перед внутренним взором слайдами поплыли картинки: люди в военной форме, закопчённые рабочие цеха, огромные грузовики и трактора, футбольное поле, картофельное поле, поле кукурузы, весёлая компания парней и девушек. Зазвучали голоса людей, рёв моторов, звон железа, смех и ругань. Нина сосредоточилась, пытаясь выделить из этого гвалта что-то важное…

— Витька! — закричали звонким детским голосом.

Мир-палуба угомонился. Зашумела бурная река. Аромат поздней весны, почти летний, защекотал в ноздрях.

Нина распахнула глаза. Подмытый рекой высокий правый берег, осыпавшийся, видно, совсем недавно, тянулся извилистой линией на дальнее расстояние. Полоща зелёные кроны в воде, тут и там попадали в воду не устоявшие молодые деревья. Какие-то уже отдались течению, иные изо всех сил цеплялись за рыхлую почку корнями.

«Интересно, я уже грохнулась там? — подумала Нина. — Лишь бы не головой».

— Витька, не лезь к берегу! — кричал совсем рядом невидимый мальчишка.

— Куся, Куся, карасём подавлюся! — отвечал пакостный голосок издалека.

— Я те дам «Куся»!

Увидеть детей Нина не могла — сознание Марка Семёновича их упорно прятало.

— Витька, слышь, чего говорю?! Берег, вон, обвалился!

Нина осознала, что держит в руке пудреницу. Здесь, в мире на грани реальности пудреница преобразилась: будто умелый реставратор удалил с неё отпечатки времени. Может, у такой сильной вещи хватит сил хоть немного прояснить воспоминание Ерошина?

Нина открыла коробочку и поразилась: пудры теперь — с горой. А на месте зеркальца…

Окошко из мутного стекла, и сквозь это окошко можно было увидеть, как множество светящихся нитей опутывает всё вокруг, подобно нитям размотанной пряжи.

— Да это же… — прошептала Нина, пока не веря.

Совершенно точно, она видела через окошко следы. Следы зверей и рыб, людей и птиц и просто отблески былых событий. Яркими сполохами они зажигались и гасли. Это пути, по которым двигалось то или иное событие или живое существо.

— Путеводка! — воскликнула Нина. — Валентина, изобретательница! Да я теперь… Да я… Ох!

Поначалу в этой мешанине следов невозможно было что-то разобрать, но стоило сосредоточиться на одном конкретном, как прочие блёкли и исчезали. Так следы двух пар босых детских ног вели к висящему над рекой большому стволу. Ствол держался шатко, ненадёжно, поникшие ветви низко нависли над кипучим потоком.

Нина смогла рассмотреть мальчишек даже без путеводки. Она без труда узнала Марка Семёновича в детстве. Он стоял поодаль от берега и ругался на второго мальчика помладше. Тот как раз сползал по сваленному дереву к воде с её порогами и завихрениями. Из такой реки не выплыть ни ребёнку, ни взрослому.

— Витька! Тётке скажу — драть будет хворостиной! — перепуганно визжал маленький Марк, видя, что вытворяет его бестолковый брат.

— Стой! — машинально закричала Нина, хоть и понимала, не сможет так просто вмешаться в истинные воспоминания. Её, конечно, не слышали и даже не увидели бы, подойди она вплотную.

Человеческие воспоминания — вещь насколько прочная, настолько же хрупкая и бесконечно интересная. Нина когда-то провела многие месяцы, изучая всё, что с ними связано. Истинное воспоминание, то, которое сформировало личность человека, нельзя изменить или стереть вот так легко. И при любом вмешательстве личность человека обязательно пострадает, изменится до неузнаваемости. Нет, воспоминание нужно удалять только сразу, пока оно не пустило корни.

Маленький Марк кричал, плакал и уговаривал брата возвращаться на берег. Нина невольно отметила, что у Витьки на редкость шкодливая и совершенно глупая физиономия. Витька дразнился, насмехался над Марком, потому что тот не умел плавать и боялся воды. Он кривлялся, расшатывал ствол и…

У Нины сжалось сердце от вопля Ерошина-ребёнка, когда его тупой брат бултыхнулся с ветки в реку. Мальчишка чудом вынырнул пару раз, что-то прокричал и скрылся в пучине уже навсегда.

Не думая ни секунды, Марк развязал верёвочку, удерживающую штаны и без штанов, царапаясь пополз по ветке. Верёвочки не хватило даже достать до воды. Марк отломал ветку подлиннее — не хватило и её. Он кричал до хрипоты, вглядываясь в поток — не вынырнет ли где Витька. Витька не вынырнул. Маленького Марка настигли осознание и ужас. Он вцепился в дерево и заплакал уже беззвучно.

Нина понимала, что это — пережитое воспоминание, что в действительности Ерошин лежит в её комнате на её диване, что ему ничего не угрожает (не считая мерзопакости, с которой она обязательно расправится), а сама она стоит… или сидит… или упала рядом — не суть. Но каким же сильным было желание броситься на помощь к тому объятому отчаянием ребёнку, прицепившемуся к дереву и, наверное, уже смирившемуся со скорой смертью.

Чёрное маслянистое пятно выползло из леса. Оно блестело, дрожало, бликовало под солнцем, переползая через камни и коряги, оно продвигалось к берегу.

— А вот и паразит, — обрадованно прошептала Нина.

Едва ли мерзопакость — часть истинного воспоминания. Не было сомнений, что эта сущность совершенно чужеродна здесь, и теперь Нина вольна делать всё, что вздумается. По большому счёту, ей нужно лишь достучаться до сознания спящего Ерошина и унести его из воспоминания в реальность, и тогда, возможно, мерзопакость сама отвалится от старика — только бросай её в печь или отдай духам на растерзание…

— Печку не затопила, идиотка, — вспомнила Нина.

Конечно, можно отдать мерзопакость на растерзание домовому и коту. Уж у домового сил хватит на несколько таких, но…

— Мой косяк, разберусь, — решила Нина.

— Вот ни хрена! — заорал маленький Марк стариковским голосом. — Врёшь, скотина уродливая, я не толкал его! Ах, ты сучье вымя, гнида болотная! Заткнись! Заткнись!

Нина высыпала на ладонь щепотку пудры, прошептала в кулак: «Как покажешь, так и спрячешь» и помчалась наперерез мерзопакости.

— Марк Семёнович, не слушай! Это я, Нина! Не слушай эту мерзость!

Мальчик в изумлении оглянулся, глядя на бегущую Нину. Постепенно на зарёванном лице образовалась тень улыбки.

— Узнал меня?

Ерошин молча кивнул.

— Как покажешь, так и спрячешь! — прокричала ведьма, рассыпав перед тёмной сущностью щепоть пудры. И мерзопакость «ослепла», потеряв дорогу к жертве. Нина не знала, сколько продлится эффект, потому торопилась.

— Давай, давай, Марк Семёнович, ползи ко мне!

— Боюсь, Нинка!

— Быстрее ползи! Если вырвемся — оно отцепится, а то обоим конец! Ну!

— А замочить это можно?

— Я и хочу замочить, только сперва надо выбраться отсюда! Ползи, Семёныч, ползи! Я выпить потом дам!

— Ну его, — отказался Ерошин и пополз.

Он зажмурился, но продвигался сантиметр за сантиметром. Ступни Марка Семёновича ещё не коснулись земли, когда Нина подхватила его на плечо и побежала. В зеркальце-окошке мелькали разноцветные путанные линии. Наконец проявился один уверенный след.

Следуя по нему, Нина скоро узнала очертания знакомого окна, где сидел кот и смотрел не на улицу, а внутрь. Это окно теперь дымчатыми очертаниями вырисовалось в воздухе. Нина перехватила Ерошина поудобнее, как мешок картошки закинула его в окно и нырнула туда сама…

— Твою мать! — потёрла она макушку, которой врезалась при падении в шкаф.

Хоть не разбила, но будет шишка. А вот из носа от напряжения хлестала кровь.

Ерошин, скрючившись, лежал на диване боком. Он стонал, кряхтел и кашлял, а рядом с ним на пледе расплылось чёрное тельце проявившейся мерзопакости.

Фамильяр шипел и орал, домовой ругался на все лады.

Ерошин перевернулся и увидел наконец своего паразита. Старик издал слабый вскрик и скатился с дивана на пол, стараясь не задеть чёрную гадость.

— Нинка, чё это за говно?! Нинка!

Нина надела вымазанную печной золой рукавицу, радуясь, что хотя бы её приготовила заранее, схватила трепыхающуюся мерзопакость, скривилась от боли и приказала:

— Свеча! Керосин! Печь! Быстро!

— А?

— Печь разжигай, дед! Больно, сука, больно! Скорее!

Гремя костями по пол старик на четвереньках дополз до стола, взял канистрочку с ламповым керосином, свечу, добрался до печи и смочил керосином несколько щепок, проливая горючее на притопочный лист.

— Быстрее! — кричала Нина, для которой сейчас секунды превратились в долгие минуты. — Дом не спали!

— Отдай мне, я порву его! — требовал домовой.

— Я сама!

— А? — испугался Ерошин.

— Я не тебе, разжигай!

Огонь наконец занялся. Нина швырнула мерзопакость в топку вместе с рукавицей и придавила поленом. Пламя затрепетало и почти погасло, но возникшая мощная тяга в печи не позволила этому случиться. Домовой деловито крякнул:

— Чтобы при мне да печь загасили? Дудки! Хе-хе.

Убедившись, что мерзопакость больше никому не угрожает, Нина осела на пол, расслабилась и прижалась спиной к пока ещё холодной печи.

— Это ч-чё это было-то, Н-нина? — заикаясь, спрашивал Ерошин, так и оставаясь на четвереньках. — Ч-чё было-то?

— Упырь это был, паразит твой потусторонний, которого ты в лесу подцепил. Он твоим чувством вины питался и воспоминания коверкал. Обожди минутку, я тебе лицо в порядок приведу, а то котик мой тебе разодрал, когда ты меня чуть не придушил… Маловато, правда, разодрал. А потом ты мне кое-что расскажешь.

* * *

Отряд остановился в черте леса поодаль от объекта. Высокие бетонные заграждения и массивные раздвижные ворота на рельсах напоминали скорее о режимной территории, чем о бывшем роботизированном парке развлечений. Распластавшись по земле, бойцы слились в темноте с местностью. Общались они жестами и едва различимым шёпотом.

Сейчас ворота парка были приоткрыты настолько, чтобы прошёл человек. Ольга показала жестом: «Людей не видно». Иван обшаривал окрестности тепловизором и обнаружил лишь сидящих в кронах деревьев птиц и стаю собак в нескольких сотнях метров от укрытия.

Кристина указала в небо и покрутила пальцем. Ольга покачала головой — квадрокоптер запускать опасно. Разве возможно, чтобы у врага на базе не было средств обнаружения? Кристина поводила ладошкой над землёй и несколько раз сжала и разжала пятерню. Ольга сосредоточенно думала. Подползший к ней Валера стал объяснять, шепча прямо в ухо:

— Крис говорит, что нужно коптер пустить по низу и чтобы он твоей волшебной хренью побрызгал, и…

— …и если есть следы, то мы увидим, я без тебя поняла. И вспышку магии увидят, коптер.

— Да никого там нет, — уверенно сказал Егор.

— Громкость убавь, — приказала Ольга.

Егор вздохнул и подчинился. Он рассматривал серые стены, выделяющиеся на фоне затянутого, мрачного неба и деловито жевал веточку.

— Лето, ночи короткие, надо рожать быстрее, — напомнил Ваня.

На самом деле, аргументов в пользу того, что на базе никого нет, скопилось немало.

— Они не могли не видеть твою вспышку на развалинах, потому что если реально сидят тут, у них есть дозор, — убеждал Егор. — И разведотряд уже сто раз бы дошёл до руин и влип бы в растяжки.

— А он бы влип, тут без вариантов, растяжки же ставили мы, — самодовольно добавил Ваня.

— Не аргумент: любую растяжку можно заметить, особенно если предполагать её наличие, — ответила Ольга.

— Будь они тут, подступы охраняли бы, — высказался Максим. — Согласно вводным тут три входа: один сейчас заблокирован рухнувшей конструкцией, второй ведёт на болота, а третий — центральный, вот он. Тут по-любому должны быть патрули у каждого входа, а то и по снайперу с ведром маслят на каждой высоте.

— А если растяжки обнаружили и нас спалили, то началась бы хоть какая-то движуха и мы бы заметили, а мы за час заметили только то, что нас вороны сверху обосрали, — хохотнула Кристина.

— Я понял, — сказал Валера. — Они ждут, когда мы войдём на территорию, тогда они врубят прожекторы и…

Все живо вообразили эту сцену и не удержались от смеха.

— В открытом бою тебе равных нет, в развлекухе — тоже, но… — не договорив, хлопнула его по плечу Кристина.

— Рощ, ты уже пять лет у меня в отряде работаешь, а такой глупый, — улыбнулась Ольга. — Смотри поменьше старых фильмов. Крис, ладно, запускай птичку.

Мастерски управляемая Кристиной «птичка», оснащённая тепловизором, взрывпакетом, люком для сброса всякой мелочи и распылителем, сновала у ворот, разбрызгивая магическую смесь для обнаружения.

— Видишь, Оль, нет свежих следов!

— Крис, отставить! — зашипела Ольга, когда квадрокоптер нырнул за ворота.

— Да я всё равно далеко не улечу, я же только у ворот, я…

— Ладно, быстро, — позволила Ольга с невысказанной угрозой: «Позже разберёмся».

Ближайшая территория ожидаемо пустовала. Никто не заметил коптер, никто не поднял тревогу. Инфракрасная камера подтверждала полную безжизненность этого места.

— Птичку домой и выдвигаемся, — приняла решение Ольга. — Клиента мы тут не найдём, раз похитителей тоже нет, хоть осмотримся.

Егор с Ваней встали по бокам от ворот, их тыл прикрыли расположившиеся с флангов Максим и Валера. Девушки с оружием на изготовку шагнули за периметр.

Пустынно и тихо.

Рассредоточившаяся группа двинулась вдоль центральной аллеи.

Парк, многие десятилетия назад радовавший людей увлекательной атмосферой ретрофутуризма, ныне являл собой унылое зрелище: пустые торговые прилавки с козырьками в форме инопланетных «летающих тарелок», о встрече с которыми так мечтали фантасты; бетонно-стеклянные и стеклянно-металлические беседки и кафешки, где от стекла остались одни осколки; развалившиеся, раскуроченные, проржавевшие останки аттракционов и игровых павильонов; забавные пузатые роботы — очень передовые для своих лет, — выполнявшие раньше всю работу по парку от уборки и починки до обслуживания гостей в общепите. А теперь здесь мусор, ржавчина, разруха и запустение. Ничего иного это место предложить гостям не могло.

— Все следы старые, абсолютно все, — сказала Ольга, распылив остатки обнаруживающего средства. — Самые свежие — примерно трехнедельной давности. Мы тогда только начали вылазку готовить.

Миновав несколько аллей, отряд вышел на площадь, где архитектурной доминантой возвышался ресторан с крышей в виде купола обсерватории с торчащим из нее телескопом. На телескопе восседал классический «зелёный человечек» с большой головой, раскосыми глазами и ушами-антеннками. На груди у него был повязан слюнявчик, в одной руке кружка пива, в другой — сосиска на вилке. Скульптура за годы пострадала от солнца, дождя, жары и мороза, но всё ещё выглядела забавно и в этих обстоятельствах грустно. От ресторанной вывески осталась решётка. Стёкол не было, вместо них окна закрывала фанера.

Сквозь щели пробивалось приглушённое свечение.

Отряд сработал чётко — сокрушаться о своём промахе будут потом. Бойцы молча заняли выгодные позиции и полностью перешли на жестовый язык. Выждав время, наёмники, прикрывая друг друга, готовые отразить атаку с любой стороны, перебежками пробрались к входу. Ловкая Кристина неслышно подползла к двери и прицепила к ручке трос. Она спряталась за колонной, потянула…

Не запертая дверь открылась. Ни взрыва, ни стрельбы не последовало, только механически вежливый голос выдал:

— Добро пожаловать, дорогой гость, сделайте заказ и займите свободный столик.

— Там железяка? — удивилась Кристина. — Рабочая?!

— Зато они свалили, — сплюнул Ваня. — И даже генератор не вырубили. Конечно, зачем вырубать, если возвращаться не планируешь? Сдохнет — сдохнет.

Всё ещё соблюдая предосторожность, группа проникла внутрь.

Обилие консервных банок, окурков, объедков и пустых пакетов повсюду доказывало, что здесь укрывались люди и укрывались не день-два. Стол имелся только один — письменный, явно никогда не предназначавшийся для обеденного зала. На нём громоздились всё те же банки, объедки и пластиковые пакеты из-под спиртного и воды.

У стола стояло три разномастных стула, ещё один с высокой спинкой валялся на полу. Возле него — следы крови на кафеле и пропитанные кровью верёвки и тряпки.

Посреди этого бедлама совершенно неуместно смотрелся за барной стойкой пузатый робот с добродушной мордашкой. Он обладал поистине железным терпением и молча ждал, когда гости сделают заказ, чтобы потом извиниться перед ними и вежливо отказать в обслуживании по совершенно очевидным причинам.

— Вот тут и держали клиента, — сказал Егор, разглядывая кровавые следы. — И общались с ним очень доходчиво и просто. А теперь увели неизвестно куда.

Ольга молчала. Молчали все — что тут сказать? Такую работу в среде наёмников звали «дырявой». Это значило, что кто-то близкий к заказчику, а то и сам заказчик, слил противнику детали будущей операции. Зачем — вопрос десятый. Нечасто, но так случалось.

— Дырка, — усмехнулся Валера. — Мне рожи нанимателей сразу не понравились.

— У всех, кто нас нанимает, рожи не особо, — заметил Максим.

— А чё за пляски с этим Ивановым? — спросил Валерка. — Он инженер он или кто?

— Он и программист, и электронщик, я уже говорила, — ответила Ольга, глядя на железного бармена. — Мало осталось тех, кто умеет программировать и обслуживать этих красавчиков. Он — умеет. Об этом я тоже говорила.

— И клиента, так сказать, убедили оживить бармена, — кивнул Ваня на лежащий стул и на робота. — Ну, проверить его навыки.

— На хрен обслуживать это старьё? — почесал Валера в затылке. — Реально, сейчас в мире нет других потребностей, кроме роботов-уборщиков и официантов?

— Балбес, это же изначально военная разработка, которую для гражданки адаптировали, — объяснила Кристина. — Их хоть на что перепрошить можно. Ну, почти хоть на что. Их сейчас, новеньких, в маслице, полные склады у некоторых стран. Этот Иванов — ценный чел, штучный товар.

Открылась дверь, ведущая в рабочие помещения. Два автоматных ствола мгновенно направились туда, остальные закрыли фланги.

На гусеничной платформе в зал выкатился очень похожий на первого робот с наигрязнейшей тряпкой в руках-манипуляторах.

— Обеденные столы не обнаружены, — констатировал он. — Подать заявку номер двадцать шесть в отдел материального обеспечения.

Заметив вооружённых людей, робот произнёс:

— Террористическая угроза, тревога. Мирных посетителей не обнаружено.

Сигнала тревоги не прозвучало, зато из-под крыши-купола с грохотом опустились решётка, поднять руками которую явно не получится.

Роботы не предприняли никаких попыток что-то сделать с «террористами». Официант спокойно скрылся за дверью, бармен остался стоять истуканом на рабочем месте.

— Мышеловка долбаная, — сказал Валера.

— У них есть оружие или что-то такое? — спросил Егор у сестры, которая лучше других разбиралась в подобных вещах.

— У этих оружия, как видишь, нет, — ответила Кристина, — но кости переломать могут запросто. Если что, стреляем по туловищу, там центральные узлы, а аккумуляторы тяжёлые и они в платформе, по ним лучше не попадать, если рядом стоишь — нормально так взрываются.

— Ну, если это всё, что они могут сделать…

— Ещё группу быстрого реагирования вызвать могут, — засмеялась Кристина.

— О, да, это самое страшное, — захохотал Валера.

— Они и вызвали, — не разделила веселья Ольга. — Слышите?

С улицы донёсся лязгающий звук множества гусеничных траков.

* * *

Только теперь Нина заметила, как плохо выглядел Марк Семёнович. Это воспоминание, не дававшее старику покоя ни днём ни ночью, искажённое злонамеренной волей тёмной души, измучило его. Да ещё до того болезнь, да ещё пьянство.

Он сидел за столом на кухне у Нины — сгорбленный, подавленный, осиротевший и держал в руках горячую чашку с чаем так, словно хотел согреть пальцы несмотря на жару.

Ерошин уже час сбивчиво рассказывал Нине про детство, про армию, про его дурацкую вылазку за грибами, перескакивая с одного на другое.

— Вот так я всю жизнь с верёвкой и хожу и в лес, и на реку, — сказал он в завершение устало. — Думал, вдруг беда с кем — я помогу. Всю жизнь перед глазами стоит, как… как я тянулся… Да ты сама видела.

— Но в лесу тебя верёвка выручила, — заметила Нина.

— Да уж, выручила, — судорожно вздрогнул Ерошин, вспоминая.

— Выручила, — уверенно сказала Нина, понимая, что сейчас у Ерошина в душе зияет пустота. Так всегда бывает, когда человек расстаётся с паразитом. А пустоту нужно заполнять и желательно чем-то хорошим. — Даже не верёвка выручила, а ты сам. Знающие говорят, что есть на свете народная ворожба, для которой дар иметь не обязательно. Взять твою верёвку: ты про колдовство и не думал, но так надеялся на неё, что она… заколдовалась, что ли? Сделалась оберегом. Только вся эта народная ворожба, как говорят, слепая, дикая. В этом и беда, что человек, не наделённый даром, не сможет направить её, куда надо. Леший тебя оградить от беды хотел, а твой оберег его самого отпугнул. Но в то же время, ты по верёвке выбрался из колодца.

— Если был тот колодец, — усомнился Марк Семёнович.

— А и не важно, был ли он, — улыбнулась Нина.

— Нинка, скажи мне, как так? Ну вот же оно всё со мной случилось, всё перед носом, а поверить не могу. Сижу и думаю, что за чушь мне эта девка затирает? Плюнуть и уйти хочется. Неужто, взаправду всё это? Все устои, на хрен, расшатались, как старый зуб. Может, приснилось всё?

Нина покачала головой. Она и рада была бы, сочти Ерошин, что всё приснилось.

— Нинка, ты мне точно все эти… — старик запнулся, подбирая слова. — Ну, чакры эти хреновы с зодиаками почистила?

Нина не удержалась от смешка.

— Не верю в чакры, гороскопы и всё такое, — сказала она и посерьёзнела. — Нет, это воспоминание уже никогда не будет чистым, там уже и эта чёрная гадость появилась, и я. Но ты уже знаешь, где реальность, а где вранье, так что, можно сказать, в «чакрах» порядок.

— А ты не могла бы его совсем того? Воспоминание это.

— Могла бы, но не буду. Выгнать из воспоминания сволочь, которая портит его — это одно, а менять настоящее, или вовсе стирать его… Не скажу, что я так не делала, случалось, тут совсем другое. Оно же в тебя с самого детства вросло, оно тебя тобой сделало. Убрать его — фундамент из-под дома выбить. Ну что ты, Марк Семёнович? Я на такое не пойду.

— Хреновый у Марка Семёновича, значит, фундамент, совсем никудышный. Вот и пусть бы развалился вместе со мной.

Нина подошла к старику и встряхнула его за плечи.

— А я говорю, храни это воспоминание, как самое дорогое сокровище. Когда засомневаешься в себе, пусть оно тебе напомнит, что ты не был трусом, что ты ни в чём не виноват, что ты сделал больше, чем мог. Храни это до конца дней.

— До конца дней, — проворчал Ерошин. — Дождёшься его, конца этого.

— А ты не жди, а просто живи.

— Нина, вы дома? Нина! — закричали на улице.

Нина невольно выругалась. Как ей надоели эти крики. Нужно провести электрический звонок. И почему до сих пор руки не дошли?

Ерошин прижал палец к губам и прошептал:

— Это Танька моя орёт, ну, дочка. Ты не говори, что я тут, я ещё посижу чуть и пойду. Паршиво мне.

— Хорошо, — пообещала Нина и вышла в ограду.

Татьяна Рощина и Надежда Колпакова стояли у калитки и выглядели очень взволнованными. Надежда — просто взволнованной, Татьяна — по обыкновению ещё и раздражённой.

— Нина, наши оболтусы не у вас? — спросила Надежда.

— Детишки? Нет, я не видела их сегодня, они вроде всё со старшими ребятами гуляют. А что случилось? Времени ещё не так много…

— Времени немного? — всплеснула руками Татьяна. — Знаете, были бы у вас свои…

— Танька, — толкнула Колпакова подругу в бок, — язык прикуси. Понимаете, Нин, чтобы мои Олька с Максимкой на обед не пришли — такого не бывает. Вы их точно не видели?

— Я, кажется, сказала уже, что нет, — нахмурилась Нина.

— Сказала она, — проворчала Татьяна. — Да мало ли, кто что…

— Пойду, поищу. — Марк Семёнович вышел из дома. — С утра шлёндали по Сельсоветской, к реке, может, попёрлись или куда ещё.

— Папа, ты что тут забыл? — вытаращила глаза Татьяна.

— Пьяный я валялся вон там, рожу разодрал ветками, а Нина меня затащила в хату, чтоб мне башку мою пустую солнцем не напекло, да морду мне подлатала малость, — ответил Ерошин.

— Ах, ты проспался, подлечился и теперь, значит, опохмеляться пошёл?! У тебя внук пропал, а ты…

Марк Семёнович посмотрел на дочь так, что у неё отнялся язык.

— Глухая ты стала, что ли? Сказал — искать пойду. Разоралась тут, гангрена. Драть тебя надо было, малую, хворостиной, а я всё сопли распускал, на руках таскал. Гляди, ещё не поздно за розги взяться. Только скандалить и умеешь. — Ерошин повернулся к Нине и кивнул. — Душевно вас благодарю, Ниночка, спасли старого козла.

— Не за что, Марк Семёнович. Берегите себя и воздержитесь от выпивки.

— Воздержусь!

* * *

Ведьма бережно высыпала магическую пудру из пудреницы в глубокую миску и вздохнула:

— Ну что же тут так мало? Эх, в видении была полная коробочка. В видениях всегда всё как-то все непонятно, компьютер понять проще.

— Кому как, — сонно заметил домовой.

Ведьма убрала пудреницу обратно в мешочек и встряхнулась.

— Даже сама пудра фонит, но терпимо. Шикарное заклятье.

Теперь ведьма выгребла из косметички скромные запасы самой обычной тональной пудры и стала небольшими порциями смешивать с заговорённой, нашёптывая заклинание.

Закончив, она ссыпала всё в пудреницу, оставив в миске немного и позвала, идя на кухню:

— Эй, котяра, пошли проверять снадобье!

— Делать мне нечего, — лениво ответил фамильяр.

Но когда ведьма положила на блюдечко три кусочка охлаждённой говядины, кот резво застучал когтями по полу. Против экспериментов с едой он ничего не имел, даже если сейчас чувствовал себя неуютно из-за обилия силы в воздухе.

Разбавленной пудрой ведьма начертила кольцо вокруг блюдца, произнесла слова, и кот просто перестал видеть лакомство. Он ходил вокруг да около, и всякий раз казалось, что вот-вот найдёт мясо, но нет. Ведьма, наблюдая за этим, хлопала в ладоши от восторга и смеялась:

— А я-то вижу!

Фамильяр оставил попытки подобраться к исчезнувшей еде и проворчал:

— Пропитала колдовством весь дом ещё и издеваешься.

— Не видишь?

— Не вижу.

— А запах?

— Чую.

— Глаза закрой и ищи, — сказала ведьма.

Закрыв глаза, фамильяр припал к полу и пополз, полагаясь лишь на свой чуткий нос.

Иллюзия рассеялась, лишь стоило ему переступить черту. Говядина опять исчезла, но уже без вмешательства колдовских сил. Довольный Ялат облизнулся.

— Да, от разбавленной пудры эффект слабоват, но если полежит в пудренице, может, ещё напитается, — прикинула ведьма. — Дедушка, а ты видел?

— Отчего не видеть? — отозвался домовой и чихнул. — На меня твоё колдовство не действует.

* * *

Вечером Ялат сидел на подоконнике и безразлично разглядывал заметно разжиревших в последнее время ворон, прилетевших к хозяйке в надежде получить задание. А может, прилетевших к нему, чтобы как всегда поиграть во дворе в догонялки. Только сейчас Ялату было не до игр.

— Что такое? — почувствовала Нина его настроение.

— Значит, эта штука ищет пути?

— Ищет, — помолчав, ответила Нина. Она отложила ноутбук и села, сложив локти на столе.

— Она сможет меня найти путь к моим предкам?

— Сможет.

— И ты меня освободишь? Освободишь? Ты обещала. Или не хочешь?

— Не хочу, — призналась Нина. — Но освобожу, я же обещала. Дай только немного времени, пожалуйста. Совсем немного. У тебя его — вечность, а у меня значительно меньше. Но если ты скажешь, я…

— Нина! — закричал Ерошин у калитки.

Нина совершенно сознательно, крепко, многослойно и со вкусом выругалась. Звонок! Ей нужен звонок!

— Что такое, Марк Семёнович? — высунулась девушка в окно.

Старик выглядел ещё более измождённым, чем днем и даже напуганным.

— Детей нигде нет, никто не видал, я всех обошёл, — сообщил старик. — Танька менту звонить хочет, а с него толку-то? Ну, может, тебе дела нет, но…

— Как это мне дела нет? — вспыхнула Нина и поглядела на часы: показывало без малого семь.