Окно в Индию

– Он мне и впредь нужен! – нервно отвечал он кому-то во сне. Тело его дернулось в судороге. На лбу выступила испарина. – Он еще пригодится. Пригодится! – с этим император Петр Алексеевич Романов пробудился. – Ай, шельма ненасытный!

В покоях на стенах и каменном полу выступила сырость, какую обычно приносят осенние дожди. Редкая погода для середины июля!

Император наскоро умылся, затем, не будя денщика, оделся. С четверть часа прохаживался по комнате, размышлял. Уж полгода в Ревеле под строжайшим секретом готовилась экспедиция, в назначение которой посвящены были, кроме самого императора, двое: адмирал Федор Матвеевич Апраксин и Даниель Вильстер. Это была вторая экспедиция. Первая, собранная тем же Вильстером в декабре излишне скоро, едва не погибла сразу после выхода в море. Волокита тревожила императора в равной мере с поспешностью. Его думу то и дело отвлекали картины из сна.

– Уж и бит был не раз, а все толку нет… ведь может еще послужить на благо отечества, – еле слышно проговорил император. – Ох, Меншиков… Должон был опорой стать. Дабы я покойно занимался делами сугубо секретными.

Резкими быстрыми шагами Петр прошел в кабинет. Там, в дубовом бюро, скрытые даже от глаз приближенных, хранились особые документы. Император зажег свечу и сел на массивный стул. Достал резную шкатулку. Вынимал из нее письма и, бегло оглядывая, вспоминал события, с ними связанные.

– Сказывала мне некоторая знатная особа, что надлежит искать адмирала Вильстера дабы в службу Его царского величества принять, – читал Петр давнее письмо из Гамбурга. – Вильстер, Вильстер…

Датчанин по происхождению Даниель Вильстер, на которого указывал автор письма, состоял у Карла XII вице-адмиралом. После заключения мира добровольно перешел на службу России. В заверение своей верности он поведал Петру об экспедиции, отправленной шведской короной к пиратскому острову Мадагаскар в Индийском океане.

– У берегов испанских и португальских колоний, – вспоминал Петр слова Вильстера, – эскадры Света старого теснят пиратов. Кто-то из разбойников нашел пристанище в океане Индийском на Мадагаскаре и небольшом острове близ него. А в самой Европе множатся легенды о богатствах пиратского короля. И о том, что сей король неустанно ищет покровительства сильной державы. Наподобие Швеции или Дании. Теперь таковою стала и Россия.

Те слова укрепили императора в давней смелой мысли искать путь для торговли с Индией.

Петр поднялся, прошелся по кабинету, подошел к окну. Светало. Туман еще стелился по земле, а солнце, восходя, пробивалось лучами сквозь сизые облака. Выступили очертания набережной. Он вернулся к бюро.

Изгнание с английского трона короля Якова II привело к первому восстанию сторонников его династии. Мятеж был подавлен, но это не сломило мечты борцов за реставрацию престола. На службе в России появились люди, неугодные английскому двору. Они состояли в переписках с родственниками во многих европейских странах. И не только. – Моя благодарность за его благодеяния, – император читал письмо, переданное ему после второго неудачного восстания, – не будет иметь других границ, кроме пределов моей власти, которая, признаюсь, ныне слаба, но которая при его соучастии возвысится и тогда будет употреблена в его пользу.

«Якобиты» знали о стремлении Петра усилить позиции молодой империи в мире и использовали это в своей игре. Интриговали размышлениями о представительстве России в Индийском океане. На острове Мадагаскар, что находился в самом сердце европейского морского пути в Индию. В обмен уповали на помощь в возвращении английского престола законному, по их разумению, наследнику. Петр вовлекся в тайные аудиенции и дипломатическую игру. Все больше загорался мечтами о таинственном пиратском острове. Открытый два века назад португальцами Мадагаскар не покорился ни им, ни англичанам, которые подчинили самих первооткрывателей, ни французам, посягнувшим на господство Англии. Повезло лишь пиратам, забредшим в эти воды. Они сумели договориться с воинствующими островитянами о своей для тех пользе. Да то и дело живились сокровищами, которые в сравнение не шли с истощавшимися богатствами Нового света. По рассказам Вильстера, один из кораблей самого правителя индийского был захвачен и разграблен пиратами Мадагаскара, чье королевство процветало, несмотря на то, что английские и французские корабли то и дело обстреливали остров.

По обыкновению ровно в пять часов по полуночи дверь кабинета отворилась, и вошел кабинет-секретарь Алексей Макаров с докладом о запланированных делах. Петр, не отвлекаясь от бумаг, внимательно слушал все, что говорил секретарь. День предстоял размеренный, без утренних аудиенций.

– Все ли доложил мне? – Петр не услышал того, чего ждал.

– В соответствии с записанным, государь, – Макаров выделял в словах все звуки «о», как говаривали в его родной Вологде.

– Слышал я, как ты давеча с лейб-медиком шептался… – Петр склонил голову набок, а Макаров изобразил удивление. – Знай! Недужность моя после вод отступила. Макаров поклонился.

– От Апраксина вестей нет? – спросил Петр. Секретарь отрицательно покачал головой. – Ежели будут донесения, оповести немедля! Немедля!

– Слушаю, государь! – поклонился Макаров.

Уходя, остановился в дверях и обернулся к императору. – Петр Алексеевич, – с одобрения Петра он сделал несколько шагов обратно в кабинет. – Князь Меншиков об аудиенции просит. Уж которую неделю… Уповает на милость, на смягчение наказания…

Петр ударил кулаком по откидной крышке бюро. Да так, что доска едва не отломилась.

– Нешто у меня время есть на этакую безделицу, как суды перерешивать? Так и отпиши ему, – Петр грозно указал пальцем на самого секретаря. – Состоишь с ним в переписке?

– Состою, – подтвердил Макаров. – Оная исключительно по делам государственным, Петр Алексеевич. Император молчал. Секретарь не смел нарушить его раз мышления.

– Пусть явится. После обеда, – коротко и резко ответил Петр. – Да про Апраксина помни! Отпиши ему, Макаров, что вестей от него дожидаюсь. И гонца по ответу шли немедля! Секретарь поклонился и вышел. Петр потушил свечу, достал и развернул несколько свитков, но на столешницу выложил два: «Трактат между императором Петром I и шахом Тахмасибом» и «Трактат заключенный в Константинополе… о согласии Российского Двора с Турецким». Последний заключен с месяц назад.

Раскрытие заговора «якобитов» рассекретило интерес Петра к Мадагаскару. Смягчить претензии Георга I, короля английского, могла весть о переключении императора российского на дела иные. В тот год Петру все чаще докладывали прошения о покровительстве от народов, угнетенных османами да персами. «Укрепление южных границ – чем не повод успокоить разом всех монархов европейских?» – рассудил тогда Петр.

В войне с Персией главное сражение досталось дипломатам. Их усилиями Россия приросла новыми землями и перекрыла османам путь в Каспийское море, а шах персидский обязался пропускать купцов через границу и разрешил им свободно передвигаться по его государству.

Вскоре после этого император отдал Апраксину приказ собирать экспедицию. Торопил.

– Ваше величество, навигация уж оканчивается, – предупредил адмирал. – Путь неблизкий, неизведанный. А ежели остров тот нужон… быть может, по весне флот туда послать, дабы подчинить дикарей?

– Не воевать отправляемся, Апраксин, – договариваться! – урезонил адмирала Петр. – Ежели получится, то вот тут, – он развернул карту и ткнул пальцем в северо-восточную часть нарисованного на ней большого острова, – крепость возведем. И корабли держать станем. Дабы англичанам с французами в головы не пришло купцов разграблять. Хоть остров сей далек от пути нашего в Персии, ближе он, чем идти из Ревеля. Георг пущай в обход Африки ходит!

Петр всматривался в трактат, составленный в прошлом году в Петербурге, но поныне не подписанный шахом Тахмасибом.

– Мир с Персией, подкрепленный договором с турками, открывает путь в Индию. Почитай в половину пути европейского! – он улыбнулся. – Кабы шах персидский договоренностям следовал… Ужели усомнился он в наших заверениях? Али вдохновенный победой над дикими афганцами тешит себя мечтою победы над армией русской?

Петр сложил документы и поставил шкатулку на прежнее место, закрыл бюро и отправился в столовую. Завтракал император в одиночестве.

– Пешком отправлюсь, – остановил он денщика, спешившего с распоряжением в конюшню.

Петр любил приходить на верфь. Любил он смотреть на детища свои – корабли. Любил быть частью этого нового, им сотворенного мира. Будущего, во имя которого творил.

За инструмент он брался все реже – дела государственные требовали все большего присутствия и участия. Когда же, как сейчас, Петр находился в сомнениях, он непременно желал работать: строгать, пилить, резать, точить, прибивать.

– Готов ли «Рафаил»? – справился он у подошедшего Федосея Скляева, друга детства своего, а ныне главного корабельных дел мастера на Адмиралтейской верфи. Глаза Скляева сияли, он кивнул. – И подай сюда чертежи «Петра»!

Двое мальчишек-подмастерий, не дожидаясь приказа, помчались наперегонки. Император подошел ближе к стапелю «Петра Первого и Второго», заложенного им в прошлом году. Прошелся вдоль левого борта, вернулся. На соседнем стапеле готовили к спуску «Святого Рафаила». Петр взбежал, уж не по-молодецки, но все еще ловко, по деревянному строительному трапу и перешел на палубу. Приглядывался то тут, то там. Спустился, подошел к мастеровым, строгавшим доски, легко сбросил кафтан и засучил рукава рубашки. Кафтан упал на песок, но императора это не занимало. Лицо его было светло.

– Давай пособлю! – Петр заметил в руках сидящего плотника топор и протянул руку. Взяв инструмент, принялся отесывать доску. – И ты без дела не сиди!

Федосей бережно поднял с песка кафтан и положил его на одну из стоявших рядом бочек.

– Куда ж запропастились чертенята? Хотели угодить мне, но пуще тебе, Петр Лексеич, да токмо дисциплины ишо не знают. Не серчай. Сам схожу за чертежами-то.

– Иди, Федосей, иди. Сам не затеряйся, не заиграйся с ребятами, – расхохотался Петр и, продолжая смеяться, повернулся к мастеровому, – подай-ка мне вон ту досочку!

За работой он не заметил, сколько прошло времени. Отвлекли его прибежавшие мальчишки-подмастерья, которые по наказу Федосея принесли скрученные листы. Петр отложил топор, сел на бочку и развернул поданный чертеж, смерил взглядом корабль, затем долго водил пальцем по бумаге. Сменил лист. Задумался.

– Петр Лексеич, пора и тебе об ученике подумать, – вернулся Федосей. Он прищурился, замышляя шутку. За ним, озираясь, шел чумазый босоногий паренек лет одиннадцати в истрепанной одежде. – Торчит тут денно и нощно. Все толдычит: «Тятю потерял, тятю потерял». Кабы не охота его до плотницкого дела... И хорош в нем будет, чертенок!

– Дядь, возьми в ученики! – осмелел паренек.

– Звать тебя как? – Петр придирчиво рассматривал подошедшего. – И как здесь очутился?

– Никитою. Никитою кличут, – паренек шмыгал носом и перетаптывался на месте. – Матушка померла на Рождество. Батюшка в ту пору на Оловецком корабелестроении работал. Токмо после ему велели сюда, в Петембург, собираться. И мне, тятя сказывал, место сыщется. Государь флот строит. Потому мастера в Петембурге нужны!

– А ты, стало быть, мастер? – допытывался Петр.

– Строгать обучен, – серьезно отвечал Никита, но робко шагнул назад, прячась за Скляева. – Не хуже батюшки. Да сестренкам игрушки делал.

– Испытуй его, Петр Лексеич, – подначивал Федосей. – Мастера дело красит.

Император захохотал, запрокинул голову. Рассмеялся и Федосей, и остальные плотники, да мастеровые.

– Игрушки, стало быть? – переспросил Петр, а Никита, выглядывая из-за спины своего благодетеля, утвердительно закивал. Затем Петр показал на валявшийся под ногами обрубок. – Подбери-ка досочку, покажи, чему обучен. Подайте ему инструменты!

Мастеровые протянули кто что. Никита, оглядываясь, взял резец, увереннее – нож, а остальное отвел – не требовалось.

– Чего ж вытесать? – не дожидаясь ответа, он склонился над деревяшкой.

Полетели лишние щепки и стружки! Сначала редко, не решительно. Миг – и они посыпались из-под опытной руки.

Молодой мастер, вошедши во вкус, усердно строгал и ковырял дощечку.

– Прилежно трудится, – Петр поднялся и подмигнул Скляеву. Не удерживаемый боле чертеж слетел на песок и покатился. Мальчишки-подмастерья, снова наперегонки, бросились подбирать.

Солнце пригревало, но Никита и его испытующие не замечали этого. Петр увлеченно следил за работой. Одно не ловкое движение и на лице Никиты выступил пот. Он засуетился и сотворил новую ошибку. Засопел. Хмурился. Снова резал. Косился на Петра и Федосея. Заметят ли дядьки? Посмеются ли, побранят?

– Сноровки не достает, – оценил Федосей. – Ежели в учениках походит, поднатореет.

Деревяшка в руках Никиты превратилась в птичку. Он уже заглаживал ее, чтобы показать Федосею, как над разноголосицей верфи раздался резкий громкий окрик.

– Государь! Где государь? К нему гонец от Макарова прибыл!

В донесении императору Федор Матвеевич Апраксин сообщал, что в ближайшие часы ждет интересующее их обоих письмо, а потому просил государя отсрочить аудиенцию, обещая явиться сразу после обеденного отдыха.

– Остаюсь Вашего Императорского величества нижайший раб, – закончил чтение Петр и обратился к гонцу. – Передай Макарову мой приказ. Подтвердить Апраксину, что жду его. Да отменить все аудиенции после обеда.

Гонец поклонился и, пришпорив коня, поспешил исполнить поручение.

– Добрый мастер растет. Накормить его досыта! Одеть. Да на довольствие поставить. Береги его, Федосей! – Петр показал на притихшего Никиту. – А тебе особливое мое поручение, – шутливо приказал он только что принятому ученику. – Завтра зайду – чтоб корабль готов был!

– Слушаю, государь! – пролепетал Никита, потупив взгляд.

Петр порывисто обнял ученика и поцеловал в макушку.

– Игрушку возьму. Дочери младшей в подарок, – он протянул руку.

Никита зачарованно смотрел на императора и медлил. Наконец вложил в огромную ладонь государя маленькую деревянную птичку. Федосей подал Петру кафтан.

Когда император вошел в столовую, там уже собралась вся семья: императрица Екатерина Алексеевна и три дочери – Анна, Лиза и Наташенька.

Повар тотчас поставил тарелку, в которой снятые с печи и перелитые для подачи на стол еще кипели наваристые щи. Для Екатерины Алексеевны кушанье предусмотрительно остудили, чтобы императрица могла приступить к трапезе одновременно с супругом.

На большом серебряном блюде в центре стола красовался жареный поросенок в сметане. Пряный аромат свежевыпеченного ржаного хлеба едва уловимо подмешивался к насыщенной кислоте лимонов и квашеной капусты, стоявших на обычных местах. Против каждой из цесаревен поставлена тарелка с теплой кашей. К месту Петра, подальше от придирчивых носов дочерей и супруги, отодвинуты два блюдца: одно с тертой редькой, пропитанной в патоке, а другое, китайского фарфора, с толсто нарезанным куском лимбургского сыра – гостинцем, который голландские торговцы привезли специально к столу императора. Венчал эту композицию терпкости измельченный хрен, без которого не обходился ни один обед.

– Сказывают, князь Меншиков на аудиенцию приглашен? – поинтересовалась Екатерина Алексеевна. – Отчего не к обеду?

– Оставим тему сию, Катенька, – Петр поморщился и махнул рукой, будто мимо него пролетела надоедливая муха, – потому как не уместна она для трапезы.

Император принялся делить поросенка. Делал он это, как всегда, сам, закатав рукава рубашки до локтя. Разложив куски подрумяненного мяса по тарелкам, он начисто вытер руки столовой салфеткой и поднес кушанье дочерям и супруге.

– Наталья Петровна, гляди! Принес тебе не токмо мясо, а еще гостинец! – подавая тарелочку младшей дочери, Петр достал из кармана деревянную игрушку.

– Ой! – Наташенька захлопала в ладоши и тянула ручки. – Дай! Дай!

– Вся в отца! – произнесла Екатерина Алексеевна, улыбаясь. – Наперед закончи обед, опосля играйся.

– Умелец вырезал, – Петр положил игрушку рядом с тарелкой дочери. Наташенька, забыв про поросенка, вертела в руках птичку и весело смеялась. Анна и Лиза снисходительно улыбались, наблюдая за забавой сестры.

– Я для тебя, Катенька, уж прощал князя, – произнес Петр, улучив момент, когда внимание дочерей было отвлечено. Екатерина Алексеевна едва заметно побледнела. – Да сие затмило ему разум. Ежели не исправится, ходить ему, как этому поросенку, без головы.

Размышления о Меншикове не давали императору отдохнуть. Храбр в боях был, надежен, бесстрашен. Никакого поручения не страшился... как с корыстью сие в нем уживалось? Глух к словам и научениям оставался.

Томился император и от того, что последнее донесение от Вильстера было две недели назад. В феврале сего года ему были переданы инструкции экспедиции шведской, на коию он в своих словах ссылался, да приказ улучшить план экспедиции российской.

Не в силах бороться с неведомым, Петр прошел в кабинет. Там, ведя светскую беседу с Макаровым, ожидал аудиенции граф Федор Матвеевич Апраксин. Петр вошел в комнату, сел на стул и опять открыл ящик, из которого доставал шкатулку утром. Следом вошел Апраксин и плотно затворил за собой дверь.

– Весть от Вильстера, Ваше Величество, – Федор Матвеевич достал распечатанное письмо, адресованное ему. – Докладывает о внесении в свой план изменений. Прочитал и обдумал на несколько раз шведские инструкции. Заключает, что пиратский остров не таков, каковым виделся ему прежде.

– Ты как разумеешь? – спросил Петр. Он впился взглядом в Апраксина. Подался вперед. Ни одно сомнение в глазах и жестах графа не должно было ускользнуть. Тот мялся и, будто в миг онемевший, промычал неизвестное доныне слово «непылы». – Говори! Не мычи! – приказал Петр.

– Ваше величество, – выдавил Федор Матвеевич, – не плут ли Вильстер?

– Вильстер – плут? – оценив размышление и опасение графа, император расхохотался задорно, по-ребячески. – Ну, ну, продолжай!

– Нешто можно было перебежчику верить? – Апраксин покачал головой. – Ты же его, Ваше Величество, в чины произвел. А он? Сказывал ладно. Да в декабре два корабля вышли в море и чуть не утопли! Разом! Снаряжение растащили – не доглядел.

– Свои и крадут! – для подкрепления мысли Петр пригвоздил кого-то невидимого к столешнице. – У Толстого вон дела токмо прибавляются!

– Не гневайся… – Апраксин снова онемел.

Петр вскинул брови, но промолчал, позволяя графу продолжать. Федор Матвеевич промокнул лоб батистовым платком.

– Не смею отнимать время, Ваше Величество, темой не особливо значимою...

– Ну, уж нет. Начал – сказывай!

– Чужестранцы деспотом тебя считают. Потешаются, что верные твои приближенные в заработке и почете уступают мастерам заморским. Пуще того сказывают, что и мастера-то к тебе едут совсем не умелые.

– Пускай злеть клевещет, – Петр махнул рукой. – Совесть моя чиста! Не за деньги отчизне служить надобно! Ишь как! Поставили звон монет супротив любови государевой!

Апраксин закивал. Все так, все так.

– Вильстер сам в Ост-Индии бывал, – не теряя запала, вернулся Петр к прежней теме. – Земли те видел. Да Карл и сестра-наследница его сию авантюру поддерживали. То бумаги подтверждают! – Петр потряс шведской инструкцией, полученной в феврале лично от капитана той экспедиции. – Российской короне на острове том закрепиться полезно! Особливо сейчас, когда с Персией да Турцией в мире жить зачинаем. Когда морской путь к Индии для нас короткий отыскался.

– Не гневайся, Ваше Величество, – Апраксин поспешил передать императору второе письмо, уже читанное им в прошлом месяце.

– Пираты, охотнее примут протекцию его императорского величества нежели шведского короля и французской Индийской компании, – Петр пробежал глазами по написанному. – Хм… Не придали мы значения сему, да донесение Вильстера требует по-иному приглядеться.

Скрип открывшейся двери отвлек императора. В кабинет вошел Макаров с докладом на день завтрашний, но прежде он положил пред императором свернутый втрое листок.

– В шестом часу по полуночи аудиенция голландских купцов. После заседание в Сенате, – перечислял он. – Утверждение поправок в Гисторию Северной войны…

– Поменяй все, Макаров! – велел Петр. – Завтра на верфи «Святого Рафаила» спускают. Праздник будет! Гисторию поправь сегодня, да после мне покажи.

– Слушаю, государь, – повторил Макаров, поклонился и вышел.

– Пустое, – Петр говорил так, будто не отвлекался ни на обсуждение чужестранных слухов, ни на доклад Макарова. – Ныне там токмо шайки, промеж собой враждующие. Вот и Вильстер разглядел сие после чтения шведских инструкций.

На улице налетел ветер, несший с собой громовые раскаты. Вмиг стемнело! Апраксин зажег свечи. На стенах кабинета заиграли тени, показывая замысловатое представление.

– Тому два года, – вспомнил Апраксин, – как последний заговор «якобитов» раскрыт.

– И с ним интересы наши к острову Мадагаскару, – добавил Петр. – И год как англицкий флот разбил королевство пиратов. Коих недруг наш Георг окрестил врагами всего рода человеческого...

– Ежели король тот не вымысел… – нахмурился Апраксин. За окном на мгновение осветилась вся улица. Граф перекрестился.

– Не ведомо мне, как без правителя простой люд существовать может. С февраля размышляю. Кабы не персы да Георг, не терзался бы я сомнениями ныне.

Петр развернул записку. Писал Жак Кампредон, представитель французской дипломатии, просил аудиенции по написанному им меморандуму о примирении России с Англией. Прочитав, император смял листок и бросил в открытую шкатулку.

– Напомни-ка, о чем еще доносил вице-адмирал шведский?

– Все месяцы жаловался, Ваше Величество. То на житие подобное арестанту. То на матросов да обер-офицеров, – охотно перечислял Апраксин. – Не умел дисциплину наладить. На обшивку кораблей жаловался. К прочему в июне поломка. Четыре корабля непогоду не выдержали. Посланы в Кронштадт были для исправления починкою.

– Исправлены?

– Все до единого! Уж и провиант загружен.

Окно стойко отражало нападения грозы. Ветер терзал стекла. Капли, тяжело стекая, соединялись в вертикальные ручейки, размывая вид набережной. Петр молчал. Постукивал пальцами по столешнице. Мысли его были далеко. Летели они к таинственному острову в Индийском океане. В размышления донесся голос Апраксина.

– Ваше Величество, провиант в магазины ревельские распределить сумеем. Прикажешь Вильстеру отписать?.. Ваше Величество?

«Провиант в магазины... Корабли вернуть... Не с кем там договоры заключать. Да на персов надежи нет…» – император поджал губы. Взгляд его стал безразличным. Мысли вернулись к происходившему в кабинете.

– Ваше Величество, что Вильстеру отписать? – переспросил Апраксин.

– Поздно уж, – произнес Петр.

Апраксин глянул на столешницу, в то место, где лежала записка, и, поклонившись, удалился.

Петр отправился в токарню. Он подошел к махине и принялся вытачивать из слоновой кости человеческую фигурку. Работа не давалась. «Ежели Франция вмешивается пособничать в распрях наших с Англиею… меморандумы сочиняет… Да кабы не приходилось отвлекаться от дел первостепенных на суд да ряд, покойнее мне было бы…» – размышлял император. – «Велико отечество. Свои земли не исхожены еще экспедициями». Он вспомнил, как утром босоногий и чумазый Никита вырезал деревянную птичку, как прилежно исправлял он ошибку свою, надеясь, что никто не заметит.

– Каково точу я? – время от времени Петр обращался к Андрею Нартову, которого, так же как Никиту отроком, приметил еще в мастерской Блеера, а в 1712 перевел в Петербург и оставил подле себя.

На каждый вопрос Андрей, ставший за эти годы искусным токарем, подходил, хвалил государеву работу, а то и указывал, что поправить.

– Верно говоришь, – соглашался Петр. – Ценю тебя, Андрей, за искренность. Но пуще за радение к службе, за изыскания!

За дверями раздался шум шагов, донеслись отдельные слова. Громкий из голосов принадлежал светлейшему князю Александру Даниловичу Меншикову, тихий – кабинет-секретарю Макарову.

– Поди, Андрей, посмотри, – приказал Петр, не отрываясь от работы.

Еще двух месяцев не минуло, как император отстранил Меншикова от должностей генерал-губернатора Петербурга и президента военной академии. Долгие годы тянулись судебные дела князя, крупнейшим из которых оставалось «Почепское дело». Его-то Меншиков чаял обжаловать. Александр Данилович искал заступничества. Рассчитывал он поправить свое положение, переговорив с Петром на коронации Екатерины Алексеевны. Но, несмотря на то, что тогда император позволил Меншикову идти на церемонии о свою правую руку, доверие его не восстановилось, однако подало князю надежды. Искал Александр Данилович заступничества у Екатерины Алексеевны. Обращался князь и к Макарову, и к другим приближенным императора. Все тщетно! Отчаялся Меншиков. Страшился, но веровал в удачу свою.

Обезумевший отменой аудиенции, явился он во дворец без приглашения и настаивал допустить его к Петру.

– Уйди, Александр Данилович! Уйди, не гневи государя, – уговаривал Макаров князя.

Меншиков не слушал и вновь приказывал доложить о нем. Глаза князя горели решимостью. Вышедший из токарни Нартов также преградил ему собой путь.

– Светлейший князь, государь занят. Не лезь на рожон, – Нартов указал на табличку, прикрепленную к двери токарни. «Кому не приказано или кто не позван, да не входит сюда», – начертано рукой императора специально для Меншикова, когда тот, будучи также в немилости государевой, уже учинял бесчинства.

– Доложи, Андрей, Его императорскому величеству, что разговор у меня важный, – князь вспомнил тот случай, и запал его кончился. Смиренно продолжил говорить он с Нартовым. – Молю!

Андрей поклонился и вернулся в токарню. Запер дверь на ключ, как когда-то распорядился на подобное император, и доложил о просьбе Меншикова, но государь не оторвался от работы.

– Много лучше научился, Петр Алексеич, ладная выходит! – похвалил Нартов работу императора.

– Эх, хорошо! Хорошо, Андрей! Душой тут отдыхаю! – воскликнул Петр. Его глаза блестели, он был доволен похвалой. – Как думаешь, еще дожидается?

– Не могу знать, Петр Алексеич. Бледным был светлейший. Смирился, да глазами сверкал, будто дьяволом одержим.

– Входи, Александр Данилович, – громко позвал Петр, рассчитывая быть услышанным за дверями. – Входи, князь, коли тут.

Андрей отпер дверь. Меншиков вошел, но молчал в надежде, что Нартов выйдет. Петр сделал знак Андрею остаться. Князь не раз видел этот знак и понял, что разговор предстоит непростой.

– Ваше величество! Во всем я виновен! Явился просить тебя отсрочить штраф… Сызнова прошу высочайшего помилования, – Меншиков собирался поведать о болезнях своих, да радении за семейство, дабы не осталось оно в нищете после смерти его.

– И не жаль тебе времени государева? – перебил его Петр. – Просителей засылаешь… В думы мои навязываешься!

Настроение императора переменилось: он стиснул кулаки и, бешено выпучив глаза, смотрел на вошедшего. Меншиков не боялся гнева государева, но то было прежде, до того, как Александр Данилович уловил в обращении императора отчуждение. До того, как лишился постов на государственной службе.

– Уж не раз на этаком попадался, а все урок не выучишь! – продолжал Петр. Гнев его нарастал. – Суду не доверяешь? Терпение мое испытуешь? А не страшишься ли, князь, что новое решение суровее выйдет?

Меншиков молчал, выжидая. Петр вскочил с деревянной скамейки.

– Твоих заслуг я не уменьшаю! Уже б в кандалах на каторге дни свои коротал! Или без головы! – гремел Петр, теряя самообладание. – Али мало тебе, ненасытная шельма? Так помни: благодетель наша не безгранична!

– Мин... – начал было Меншиков, но осекся. Усугубит. И все-таки он надеялся на свое влияние, на умение свое укрощать гнев друга, потому зашел с другой стороны. – Ваше величество! Не гневайся. Дошли до меня слухи о законе, коий ты замыслил.

– Желаю Россию поставить на степень европейских народов! С Индией торговать намереваюсь! – бушевал Петр. Левую сторону лица его перекосила судорога. Кулаки сжались так, что коротко остриженные ногти впились в ладони. Он надвигался на князя. – Не для себя тружусь, а для будущей пользы!

– Ежели вешать всех начнешь, мин херц, с кем останешься? – смиренно произнес Меншиков.

– Ничего! Велика Россия! – глаза Петра сверкали, а палец указывал на Андрея. – И сынов смекалистых да верных в ней немало сыщется! О будущей пользе думать надо! А ты, – он перевел палец на Меншикова – потроха свои набиваешь!

Император подскочил к Нартову, выхватил из рук его принесенную дубину и метнулся обратно к Меншикову. Стал охаживал ею по бокам светлейшего князя.

– С деревом управляюсь! Кость тачиваю легко! А тебя, друг, никак воспитать не сумел! – снова и снова дубина обрушивалась на бока не смевшего сопротивляться Меншикова. То справа, то слева. – Доколе сие разграбление государства продолжать намерен? Отвечай, шельма!

В последний удар Петр вложил сжигавшую его после разговора с Апраксиным досаду.

Андрей не раз был свидетелем подобных экзекуций. Он видел как беззлобно, чтобы направить оступившегося на праведный путь, чинил «наставления» государь. Обычно после наказания император оставлял провинившегося обедать или приглашал на ужин, дабы тот понял, что искупление пройдено и ему даден шанс. Ныне Андрей увидел, что Меншикову досталось не только за себя.

– Поди с глаз, Александр Данилыч! Прочь! – Петр отбросил дубину и тяжело дышал.

Он вернулся к махине и обессилевший опустился на скамейку. Покачал головой, обхватил ее руками.

– Таково-то, Андрей, – грустно проговорил Петр. – Подай чернила с бумагой! Да Макарова позови.

«Отпишите по оной экспедиции. В нынешней компании ее быть не надобе», – начертал Петр. Запечатав, вывел: «Ф.М. Апраксину».