Окно в реальность

Новый день, как и все предыдущие девяносто, любезно начался в четыре часа дня — видимо, организм, преисполнившись экзистенциального отвращения, решил, что дальше откладывать контакт с реальностью просто неприлично. Просыпаться в это время — все равно что опаздывать на собственные похороны: неприятно, но уже безразлично. «Блестяще», — подумал Андрей, совершая утренний (вечерний? кто их уже разберет в этом царстве полумрака и перегоревших лампочек) ритуал: кофе, сваренный из пыли с гордым названием «арабика», сигарета, взгляд в стену, на которой, кажется, проступают пятна плесени в форме вопросительных знаков. Или это были просто вопросительные знаки? Уже и не вспомнить — может, он их сам нарисовал в минуту философского затмения, а может, вселенная наконец-то начала задавать ему прямые вопросы, вместо того чтобы безмолвно наблюдать за его деградацией.

В январе он героически освободил себя от оков семьи и высокооплачиваемой работы в фирме тестя — акт эгоизма, достойный оваций, если бы в зале был хоть один зритель, кроме его кота, сбежавшего три месяца назад, видимо, не выдержав конкуренции по части апатии. Он вообразил себя этаким духовным мародером, грабящим склеп собственного благополучия в поисках… Чего, собственно? Истины? Приключений? Просто тишины, не нарушаемой воплями тестя о квартальных отчетах и причитаниями жены о необходимости ремонта в квартире, которую он, в итоге, и оставил ей в качестве откупного? Затем последовал развод — салют в честь свободы, который с треском провалился в сырую московскую ночь, оставив после себя лишь запах пороха и ощущение дорогой, но абсолютно ненужной пиротехники! — и увлекательнейший процесс убивания времени, который, впрочем, убивал в основном его самого, по капле выдавливая из него остатки здравомыслия, словно последнюю пасту из тюбика. Он стал виртуозом прокрастинации, гением бесполезных действий, архивариусом собственной тоски.

Он примкнул к прекрасному племени столичной молодежи — тем, кого пускают в клубы для фона, чтобы у платящих за столики лохов не возникало вопросов о демографии заведения. «Вот, — могли сказать владельцы, — у нас и молодежь есть. Небогатая, но колоритная». Их философия была проста и глубока, как лужа после дождя, в которой, однако, можно утонуть, если долго и пристально в нее смотреть: пить воду из бутылки (пластик придавал особый, нефтяной привкус свободе), язвить про «лохов», которые платят (смеясь так громко, чтобы заглушить внутренний голос, спрашивающий: «А ты чем лучше?»), и мигрировать по ночному городу, как перелётные, но очень пафосные и бесполезные птицы, не знающие, где юг, но отчаянно машущие крыльями над освещенными виадуками. Они покупали не напитки, а отсрочку от встречи с утром, не такси, а иллюзию движения. Но всему приходит конец. Теперь в его казне оставалась сумма, достойная выбора между пачкой сигарет и лапшой «Доширак» — дилемма уровня «быть или не быть», решаемая в пользу никотина, ибо голод — это лишь неприятное ощущение, временный дискомфорт, а никотиновая ломка — прямой билет в ад с пересадкой в чистилище, где грешников заставляют смотреть рекламу средств от курения в вечной петле.

Он провел инвентаризацию своих активов, словно капитан тонущего корабля, в последний раз сверяясь с описью того, что еще можно выбросить за борт, чтобы хоть как-то продержаться на плаву. На полке красовались: половинка батона (уже задумывающаяся о переходе в царство грибов и проявляющая первые, еще робкие, признаки разумной жизни в виде зеленоватого пушка), банка варенья (верный друг в голодные времена, а также отличный пример сахарной комы, способный вогнать в диабетический шок одним лишь видом своей кристаллизованной меланхолии), банка растворимого кофе (последний оплот цивилизации перед погружением в варварство, порошковый аналог римских легионов, охраняющих рубежи сознания) и с полсотни пакетиков чая — видимо, на случай, если гости придут, чтобы посмотреть на развалины его жизни, и их надо будет чем-то занять, пока они будут шептаться в коридоре о необходимости вызова санитаров. Сигарет — пятнадцать штук. Аккуратный рядок белых гильз, похожих на миниатюрные урны для пепла сожженных нервных клеток. С едой можно было сжульничать и поголодать, представив это духовной практикой, голоданием просветленных аскетов, а не результатом тотального финансового фиаско. Можно было даже внушить себе легкую эйфорию от головокружения — мол, это не гипогликемия, а состояние повышенного восприятия. А вот никотиновая ломка — это вам не шутки, это полноценный сеанс экзорцизма без святой воды, где демон по имени «Зависимость» рвет и мечет, требуя свою дань, а единственный священник — ты сам, и ты уже давно не веришь в бога. Его единственная попытка бросить курить в школе была похожа на плохую комедию, поставленную режиссером под кайфом, где все актеры были талантливы, но играли в абсолютно разных жанрах. Он с двумя друзьями дали друг другу торжественную клятву на школьном дворе, положив руки на потрепанный учебник биологии (раздел «Легкие человека» — ирония была утеряна для них в тумане юношеского максимализма). Андрей продержался три часа, пока ему не показалось, что уши вот-вот отвалятся от непривычной чистоты крови, бегущей по сосудам без привычной табачной сажи. Казалось, он слышит, как растет трава и как шепчутся молекулы кислорода, и этот шепот сводил с ума. Его друзья же разыграли целый сериал про «бывших курильщиков» с элементами шпионского триллера и трагикомедии: тайком выкуривая его сигареты (логика проста: если украл у брата по борьбе, то это не считается) и устраивая друг другу театральные засады с вопросами «а что это ты здесь делаешь, товарищ бывший курильщик?» у подъезда, изображая случайную встречу с нарочитой невинностью во взгляде. Этот цирк длился два месяца и закончился тем, что Андрей, финансово истощенный их притворством (он-то покупал пачки, а они лишь «одалживали»), просто послал их куда подальше прямо на уроке литературы, добавив для красочности пару эпитетов об их родословной, которая, если верить его экспромту, тесно переплеталась с самыми тупыми представителями царства грибов. С той поры понял: борьба с собой — занятие для идиотов, победа над собой — пиррова победа, после которой остается лишь пепел и пустота.

Теперь же история угрожала повториться, но уже в формате трагифарса для одного актера, где зрительный зал пуст, критика спит, а сам артист забыл текст и импровизирует, постепенно скатываясь в буффонаду. Он вспомнил лихие 90-е, когда народ, лишенный фабричных сигарет, с энтузиазмом, достойным лучшего применения, перешел на сбор окурков и самокрутки из газеты «Правда» — ирония судьбы была в том, что «Правда» наконец-то приносила реальную пользу, служа финальным пристанищем для табака и проводником никотина. Тогда это было героическим выживанием. Сейчас это было бы просто жалким зрелищем. «Что ж, — подумал он, глядя на свои пятнадцать сокровищ, — навык пригодится. Будем как в кино про апокалипсис, только без зомби, бюджета и смысла. Пост-апокалипсис на микроуровне, в отдельно взятой квартире. Главный враг — пустота в холодильнике и в кошельке. Суперсила — умение игнорировать и то, и другое».

Мысль «надо что-то менять» посетила его, как настойчивый коллектор, который не бьет по лицу, а просто сидит напротив и молча смотрит на твои пустые руки, его взгляд тяжелее любого кулака. Раньше ее можно было игнорировать, попивая в клубе ту самую минералку под аккомпанемент тупого, монотонного бита, заглушающего внутренний диалог. Теперь она сидела напротив на потертом диване, клала ноги на его кофейный столик, сделанный из поддона (это называлось «лофт»), и пристально, без моргания, смотрела на остатки «Доширака» в миске, где плавали бледные, оранжевые завитки, похожие на скелеты микроскопических существ. Он, конечно, пытался «найти себя» — эта была его короткая, позорная одиссея по морю вакансий. Например, неделю поработал в банке дозвонистом, где его главной задачей было выслушивать лучшие пожелания в адрес своей родословной от людей, чьи амбиции явно превышали их кредитоспособность, а словарный запас обогащался исключительно за счет нецензурных конструкций. Он сидел в «аквариуме», большом зале, забитом такими же потерянными душами с наушниками, и чувствовал себя обитателем аквариума в самом деле: все видят, как ты задыхаешься, но никто не бросит корм, пока не отработаешь норму. После трех дней карьеры телефонного террориста он понял, что его призвание — быть по ту сторону баррикады, желательно молча и с сигаретой, а не выслушивать, как его мысленно разрывают на части за долги в три тысячи рублей. Слава богу, хотя бы в трудовую не записали этот позор, оставив ее девственно чистой, как совесть политика перед выборами — чистой, пустой и готовой к новым, еще более грязным, записям. Он вернулся домой, сжег тот уродливый бейдж с надписью «Андрей» (казалось, даже его имя на пластике выглядело униженно), и погрузился обратно в пучину безвременья, но уже с горьким осадком понимания, что даже эту, последнюю крепость — крепость своего бездействия — придется однажды сдавать. Просто потому, что наступит момент, когда нечем будет платить за ее содержание. И этот момент, судя по всему, наступил.

С этими светлыми перспективами, сияющими мрачнее лампочки в подъезде, он заварил очередную чашку коричневой бурды, именуемой в народе «кофе» — субстанции, чей единственный смысл заключался в том, чтобы создать иллюзию начала, даже если этот «начало» приходилось на час, когда приличные люди уже задумываются об ужине. Поджег одну из пятнадцати оставшихся палочек саморазрушения — элегантных белых цилиндров, наполненных молотой тоской и смолами отчаяния. И стал смотреть в окно, мысленно примеряя образ грузчика — работа тихая, требующая минимум общения (идеально для социопата) и максимум возможности курить в углу, созерцая пыльные коробки с чужой, наверняка более успешной, жизнью. «Грузчик, — размышлял он, — это поэзия простых действий. Поднял ящик. Отнес. Положил. Никаких квартальных отчетов, никаких семейных сцен. Только физическая усталость, которая, в отличие от душевной, хотя бы позволяет спать». Он уже почти ощущал в руках грубую веревку, обжигающий холод чужого металла и смутную надежду, что в какой-нибудь из коробок может оказаться что-то ценное, что можно незаметно стащить.

И тут, как по заказу сценариста дешевого сериала о поворотах судьбы — того самого, который ставят в пять утра, чтобы не травмировать психику основной аудитории, — зазвонил телефон. Звонок был настолько неожиданным в этой гробовой тишине, что Андрей вздрогнул и чуть не пролил на себя остатки «кофе», который, пожалуй, стал бы самым интересным событием за день. На экране — «Егор». Великий друг! Точнее, не друг, а парень из соседнего дома, с которым их свела эпоха семейной жизни Андрея. Егор, на девять лет младше, был тем, кто периодически стрелял у него сигареты («Дай одну, братан, завтра отдам» — «завтра», разумеется, кануло в Лету), и с кем пару раз они, встретившись у машин, помогали друг другу дотащить тяжелые сумки до квартиры. Эти редкие, сугубо утилитарные взаимодействия рождали кратковременную, хрупкую иллюзию мужской солидарности, которая бесследно разбивалась о нужный этаж, где каждый уходил в свою собственную нору. После бегства Андрея из «семейного рая» они благополучно забыли о существовании друг друга, как забывают статиста в плохом фильме: вроде был на экране, вроде мелькал в кадре, но кто это, зачем и куда пропал — абсолютно неважно.

— Алло, — буркнул Андрей, уже мысленно отказывая в сотне рублей и строя в голове целую драматургию отказа: «Сам на мели, брат… Нет, ну ты понимаешь… Взял бы, но…».

— Андрей, привет! Как жизнь? — прозвучал бодрый, до тошноты жизнерадостный голос, неестественный для этого времени суток.

— О, просто сказка, — протянул Андрей, делая голос томным и болезненным. — Буквально выбираю, от чего сегодня умру — от голода или никотиновой абстиненции. Настроение как у готического поэта, только без таланта, гонораров и романтической чахотки. Просто обычная, бытовая депрессия, знаешь, такая, без изысков. А у тебя? Небось, на яхте катаешься или бизнес-ланч с олигархами уплетаешь?

— Да норм, — прозвучало так неопределенно, что это могло означать что угодно: от «только что выиграл в лотерею» до «меня только что выпустили из вытрезвителя». — Свободен?

— Как птица в клетке с открытой дверцей, которая боится высоты, потому что забыла, как летать, и с подозрением смотрит на небо, где могут быть ястребы и самолеты. Точнее, как безработный голубь на подоконнике, созерцающий, как другие, более наглые голуби, клюют его хлеб, оставленный сердобольной, но слепой старушкой. В чем дело, Егор? Если зовешь вскладчину на бутылку — у меня финансовый резерв позволяет разве что на жвачку.

— Можешь прикатить?

— А зачем мне там светить моей нищенской аурой? — насторожился Андрей. — чтобы отбивать у твоих гостей аппетит? Или ты решил устроить благотворительный вечер «Покорми бывшего соседа»? У меня, кстати, есть талант жалобно смотреть в тарелку и вздыхать, пока едим.

— Батя мой с тобой поговорить хочет.

— Батя? — Андрей вспомнил того самого «шишку» на дорогой, темной, как его собственные прогнозы на будущее, машине, чей вид всегда намекал, что он знает, где лежат деньги, и, скорее всего, они лежат у него, в сейфе, под портретом какого-нибудь хищного животного. Он всегда смотрел на пацанов во дворе с легкой, почти незаметной усмешкой, будто видел насквозь их потрепанные кеды и пустые карманы. — Он что, собирается вручить мне грант на исследования в области выживания в условиях тотального банкротства? Или предложить впаривать кредиты уже от его имени? Я, знаешь ли, в банке поработал — теперь я не только беру, но и профессионально давить на жалость умею.

— Не знаю. Приезжай, обсудите.

— Ладно, приеду, — сдался Андрей, чувствуя, как любопытство, эта последняя отдушина праздного ума, берет верх над осторожностью. — Только учти, ехать мне час с копейками. На такси денег нет, буду ползти на общественном транспорте, источая обаяние бомжа и отчаяние последнего пессимиста. Предупреждаю, от меня может пахнуть дешевым кофе, отчаянием и перспективой голодного обморока.

— Ничего, справишься. Как будешь на месте — звони.

— Договорились. Поеду тогда развлекать папочку. Надену свой лучший свитер — тот, где дырка поскромнее. До связи.

Он откинулся на стуле, который жалобно скрипнул, будто разделяя его участь. «Интересно, — подумал он, затушив сигарету с церемониальностью похоронного директора, хоронившего последние надежды на спонтанный денежный дождь. — Может, старик решил нанять меня в телохранители? Чтобы я грудью ловил для него пули? С моей-то мотивацией жить — я, пожалуй, даже выгодная инвестиция: дешево и не жалко. Или хочет, чтобы я женился на его дочери? Хотя нет, с семьей я уже покончил, как с дурной привычкой, которую не можешь бросить, поэтому просто выкидываешь все атрибуты в помойку. Может, просто поиздеваться хочет над тем, кто еще беднее его сына? Устроить наглядный урок: «Смотри, Ваня, вот до чего может довести безответственность!». В любом случае, зрелище будет душераздирающее. Хотя бы новый опыт. А опыт — это единственная валюта, которая у меня пока осталась, хоть и сильно девальвировалась».

Дорога в спальный район, где обитал Егор со своим папой-шишкой, напоминала путешествие через чистилище на автобусе без кондиционера. Андрей наблюдал, как за окном мелькали одинаковые дома, одинаковые панельные коробки, в каждой из которых тлели свои маленькие драмы, скандалы и редкие проблески счастья, которое, вероятно, тоже было каким-то стандартным, типовым. Он чувствовал себя космонавтом, отправляющимся на чужую, недружелюбную планету под названием «Благополучие».

Егор встретил его во дворе, возле детской площадки, с которой давно сняли все железное, оставив лишь унылые пластиковые горки, похожие на окаменевшие языки. Он выглядел немного нервным, что для Егора, обычно спокойного, как удав после сытного обеда, было странно.

- Пошли, тебя ждут, — бросил он, избегая встретиться взглядом.

- Притормози, — Андрей прихватил за руку своего знакомого, чувствуя под пальцами дорогую ткань куртки. — Не гони. Как отца-то зовут? А то неловко получится: «Здравствуйте, товарищ отец…»

- Моего?

- Нет, блин, моего, — вздохнул Андрей с театральным раздражением. — У меня отец, если что, в вечность отбыл, и звали его Николай. Спи спокойно, батя. Ты чего тупишь-то? Неужто ночные бдения за компьютером окончательно стерли оперативную память?

- Максим Николаевич.

- А чего ему надо? Я не готов к моральным проповедям, предложениям вступить в сетевой маркетинг «Жизнь без печали» или лекциям о том, как я погубил свой светлый потенциал. У меня аллергия на мотивационные речи. Высыпает в виде саркастических комментариев и желания убежать.

- Да не бойся, все будет ровно, — попытался успокоить Егор, но в его глазах мелькнула тень беспокойства, которую Андрей сразу отметил про себя. — Он тебе лучше меня объяснит. Да и денег, думаю, предложит. Батя любит решать вопросы материальным стимулом. Для него это как волшебная палочка: махнул — и проблема уползает, благодарно поскуливая.

Андрей кивнул, делая вид, что успокоился. «Деньги, — подумал он, следуя за Егором к парадной. — Отличный мотиватор. Они, как и никотин, ненадолго заглушают чувство бессмысленности происходящего. Правда, потом отходняк тяжелее». Он почувствовал, как его пальцы инстинктивно потянулись к пачке в кармане, но он сдержался. Курить перед важной встречей с человеком, который, возможно, будет его спасать (или топить) — дурной тон. Хотя, с другой стороны, это могло бы стать яркой характеристикой: «Вот, Максим Николаевич, искренний, неисправимый тип. Даже в последний момент перед возможным спасением тянется к самоуничтожению. Надежный, как граната без чеки».

И они зашагали к подъезду – тому самому, где даже домофон выглядел дороже, чем всё имущество Андрея, включая сомнительные банки с вареньем и призрачные перспективы. Шаг Андрея был тяжел, будто он шёл не на деловые переговоры, а на собственную казнь, только вместо плахи его ждал кожаный диван. Максим Николаевич, представительный мужчина в районе пятидесяти лет с лицом, на котором читалась не только стоимость его швейцарских часов, но и примерная сумма, в которую он оценивает время таких, как Андрей, встретил их в дверях квартиры. Он был одет в тёмный трикотаж, дорогой и непримечательный – униформа людей, которые давно перестали что-то кому-то доказывать. Его рукопожатие было сухим, крепким и быстрым, как перевод денег на счёт.

– Андрей, проходи, – сказал он, и это прозвучало не как приглашение, а как первая команда в чётко спланированной операции. Затем он цыкнул на Егору, который уже начал было заносить ногу в прихожую: – Ты чего? Я сказал – подожди внизу. Погуляй. Освежись. Друг не потеряется.

Егор, будто щенок, получивший команду «место», лишь покорно кивнул и удалился, оставив Андрея наедине с этим монументом деловой хватки и родительского разочарования. «Верный, но не слишком умный пёс», – снова мелькнуло в голове у Андрея, и он почувствовал странное родство с Егором. Они оба, выходило, были псами при этом человеке, только поводки были разной длины и из разного материала.

Кабинет Максима Николаевича был не комнатой, а демонстрацией статуса, выверенной до последней молекулы. Мебель была недешевая, как отметил про себя Андрей, но функциональная, лишенная души, как калькулятор, и столь же бескомпромиссная. Ни одной лишней безделушки, ни одной случайной книги в переплете. Каждый предмет интерьера был на своем месте, словно солдат перед строевым смотром, а сам кабинет напоминал штаб-квартиру малого, но очень эффективного тоталитарного государства. В воздухе пахло деньгами, дорогой кожей и легким ароматом страха, который, вероятно, выделяли посетители. На столе, из массивного темного дерева, стоял компьютер с несколькими мониторами, показывавшими биржевые графики – тикающие, разноцветные кардиограммы мирового капитала, которому не было дела до личных драм в этом кабинете.

– Можно, я на ты? – поинтересовался хозяин, после того как оба уселись в слишком удобные кресла, купленные явно для того, чтобы гости расслабились, потеряли бдительность и начинали болтать лишнее. Кресла мягко обняли Андрея, словно пытаясь усыпить его бунтарский дух.

– Конечно, – вежливо ответил Андрей, чувствуя себя не просто лабораторной крысой, а грызуном, которого только что поместили в сверкающий, хромированный лабиринт с невидимыми электродами в стенах. Где-то в голове зазвучал саркастический голос: «Поздравляю. Ты в главной ловушке капитализма – там, где с тобой вежливо разговаривают перед тем, как предложить стать расходным материалом».

– Тебе сколько лет? – спросил Максим Николаевич, его взгляд был лишен любопытства, это был взгляд оценщика, изучающего товар.

– Тридцать, – ответил Андрей и, не сдержавшись, добавил: – Если в годах собаки — двести десять. По ощущениям – все триста. С учётом собачьей преданности идеям, которые давно сдохли.

Уголок рта Максима Николаевича дрогнул на миллиметр. То ли улыбка, то ли нервный тик от столкновения с такой концентрированной дозой цинизма.

– Образование высшее?

– Да. Правда, диплом, кажется, используют где-то на кухне вместо пресса для чеснока, но факт есть факт. Как паспорт у покойника – документ вроде бы есть, а применению уже не подлежит.

– Работаешь где?

– Сейчас нет. Нахожусь в активном поиске смысла. И денег, конечно. Поиск смысла пока идет веселее – его, по крайней мере, можно искать лежа на диване, прикрыв глаза. А за деньгами всё-таки приходится вставать. Иногда.

– А мой обалдуй учиться не хочет, – перешел к сути Максим Николаевич, откинувшись в кресле. – Двадцать один год, а ум как у трехлетнего, только айпад дороже и требования к жизни круче. Ему бы сутками за компом проводить, в игрушки играть. В реальные, взрослые игры он играть отказывается. Боится, что проиграет, и респауна не будет.

Андрей почувствовал себя неуютно. Не станешь ведь объяснять Максим Николаевичу, что с учебой было тоже не все в порядке. Что он сам сменил пять институтов, прежде чем получить диплом, пройдя путь от «подающего надежды» (первый курс, первый семестр) до «многообещающего бездельника» (второй курс везде) и, наконец, до «того, кого надо просто терпеть, лишь бы получил корочки и убрался с глаз долой». Его академическая карьера была не путем к знаниям, а долгим, затратным ритуалом по откладыванию взрослой жизни, и в итоге он её всё равно не избежал, а лишь пришёл к ней более изношенным и циничным. От этих воспоминаний захотелось курить с силой, достаточной для преодоления гравитации и здравого смысла одновременно.

Отец Егора, словно прочитав мысли – а может, просто увидев, как пальцы Андрея непроизвольно постукивают по коленке, – молча достал из ящика стола массивную хрустальную пепельницу, дорогую и холодную, как его взгляд и, вероятно, как его сердце.

– Ты если хочешь кури, – разрешил он. – Мне врачи запрещают, жена гоняет, а самому нравится запах табака, так что я стал пассивным курильщиком. Получаю удовольствие чужими легкими, как истинный капиталист. Риски перекладываю на других, а кайф оставляю себе.

Андрей не стал отнекиваться. В этом жесте было что-то ритуальное – принятие предложенной сигареты, как копья в племени аборигенов, означало начало переговоров. Он закурил, чувствуя легкое, почти детское удовлетворение от того, что вносит в эту стерильную атмосферу нотку здорового разложения, едкий дымок бунта и медленного самоубийства. Дым вился в воздухе, нарушая безупречную чистоту пространства, и это было маленькой, но победой.

– Тут, Андрей, такое дело, – продолжил Максим Николаевич, наблюдая за кольцами дыма с видом знатока. – Мой обалдуй учебу завалил. Совсем. Ну, я ему академический отпуск нарисовал до следующей весны, да боюсь, все без толку. Чем дольше он будет вариться в своем соку из интернета и пива, тем бесполезнее станет. Надо его потихоньку к делу приучать, раз уж грызть гранит науки не хочет. Ему практика нужна. Самая простая.

Андрей кивал, делая вид, что внимательно слушает, а сам думал: «Ага, «дело». Сейчас будет предложение разгружать вагоны или носить кирпичи. Или, что еще веселее, стать его личным шутом-соседом по келье».

– Вот я и собрался его дней на десять к своему знакомому отправить, – сказал Максим Николаевич, понизив голос, хотя кроме них в кабинете никого не было. – Кое-что ему передать. И подождать, пока он не приготовит обратную посылку. Не хочется мне по почте. Из рук в руки надежнее, понимаешь? Без лишних глаз и вопросов.

– Понимаю, – кивнул Андрей, хотя не понимал ровным счетом ничего, кроме того, что пахнет теперь не только деньгами и странностями, но и чем-то слегка… нелегальным. Или просто чрезмерно приватным. В голове заиграли саундтреки из криминальных драм. «Кое-что передать». Звучало как минимум интригующе, как максимум – опасно. Он мысленно прикидывал, сколько отмерено за «кое-что» в Уголовном кодексе.

– Ну вот, а он уперся, – с лёгким раздражением в голосе продолжил отец. – «Что я, — говорит, — в той деревне один десять дней буду делать? Один не поеду и все». Я у него спрашиваю, а с кем? Он пару часов думал, видно, знакомых перебирал, а потом тебя назвал. Сказал, что ты вроде как сейчас располагаешь свободным временем, крепкими нервами и, цитирую, «не боится ехать в одну сторону без обратного билета». Похвальная характеристика.

Андрей едва не поперхнулся дымом. «Без обратного билета» – фраза, от которой по спине пробежал холодок, смешанный с дурацким возбуждением. Это был либо комплимент его стрессоустойчивости, либо намёк на что-то очень нехорошее.

– Вы хотите, чтобы я с ним поехал в деревню? – уточнил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Не в деревню, а в село. Суржино, — поправил отец Егора, хотя минуту назад сам же назвал это место деревней, будто тестировал его на внимательность. — Разница, как ты понимаешь, принципиальная. В деревне — колодец и бабки на лавочке. В селе — может быть, всё то же самое, но звучит солиднее. Естественно, не бесплатно. Ты мне помощь оказываешь. Дорога туда–обратно оплачивается, еда, проживание — всё за мой счёт. И за все это, за твоё время и компанию моему сыну, ты получаешь тысячу долларов. Чистыми. Половину сейчас, половину по возвращении. Как вернётесь — сразу вторую часть в руки. Никаких отсрочек.

Цифра повисла в воздухе, реальная и соблазнительная. Тысяча долларов. За десять дней. Сидеть в каком-то Суржино и, по сути, быть продвинутой нянькой для взрослого инфантила. В его нынешнем положении это звучало как предложение отправиться в спа-тур за счет компании с щедрым гонораром. Голос внутри язвил: «Да они там, в этом Суржино, могут и в ритуальных услугах нуждаться. Или в подопытном кролике. За тысячу баксов можно быть и тем, и другим».

– А когда ехать? – спросил Андрей, и сам удивился, как быстро и деловито прозвучал его вопрос. Инстинкт выживания, заглушивший на секунду все внутренние саркастические комментарии умолк.

– Завтра в восемь утра поезд. Билеты уже есть. На вас двоих в купе. Всё организовано, – ответил Максим Николаевич, и стало ясно, что это не предложение, а констатация факта. Он уже всё решил. Оставалось лишь кивнуть и поблагодарить за оказанное доверие. Или за ловко расставленную ловушку. Разницы, по большому счёту, уже не было.

Андрей почти не раздумывал. Размышления – это роскошь для тех, у кого есть время и варианты. У него же был только стремительно пустеющий холодильник и несколько сигарет, выстроившихся, как солдаты перед последним, самоубийственным боем. Деньги, как приличные мертвецы, сами в гости не ходят. Их нужно приглашать, заманивать, а лучше – выносить на руках из-под обломков собственной репутации. Выбирать было не из чего: либо медленное угасание под аккомпанемент капель из крана, либо непонятная поездка с сомнительным призом в конце. Уехать из столицы на пару недель, да еще и заработать на собственном цинизме, продав его в качестве услуги по сопровождению мажора… Это было даже поэтично в своей убогости. Той суммы, которую озвучил отец Егора, должно при разумной трате – то есть на хлеб, сигареты и дешевое пиво – хватить на пару месяцев анабиоза, искусственной комы от реальности. А за это время, может, и работа найдется, или, на худой конец, аппетит к жизни вернется, хотя на что, спрашивается, он собирался этот аппетит утолять, оставалось загадкой.

– Я согласен, – сказал он, и эти два слова прозвучали как приговор, который ты сам себе выносишь, но с формулировкой «условно-досрочное освобождение в обмен на мелкие услуги».

– Вот и хорошо, – кивнул Максим Николаевич, и в его глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения хирурга, которому удалось ампутировать конечность до начала гангрены. – Я слышал, ты из тех мест?

– Можно и так сказать. Километров двести будет от моей малой родины. – Андрей мысленно представил знакомые пейзажи: покосившиеся заборы, запах навоза и безысходности, коровы, философски жующие жвачку у обочины. Места, от которых он когда-то сбежал, как от чумы. Ирония была в том, что теперь эти же места, вероятно, казались кому-то тихим пристанищем. – Я вот что хотел вас попросить, а можно двести долларов по курсу рублями получить? А то уже вечер, банки не работают, а мне еще надо купить сигарет, чтобы не жевать газету в пути. И, чего уж там, немного подкрепиться перед дорогой. А то доеду до этого Суржино в виде живого скелета – вашему знакомому не понравится.

– Хорошо, – ответил Максим Николаевич, даже не моргнув. Он достал из ящика стола не из сейфа, а просто из ящика стола толстую пачку купюр, как будто это были не деньги, а бумажки для записей. Отсчитал несколько штук с быстротой банковского счетчика. – На. Считай авансом. На сигареты, на еду. Только смотри, чтобы к завтрашнему утру вся эта жидкость уже не оказалась у тебя в крови. Мне нужен сопровождающий, а не коматозник.

Андрей взял деньги, стараясь не сжать их слишком жадно. Бумага была теплой, почти живой. Он сунул купюры в карман, где они легли рядом с зажигалкой, как старые знакомые, нашедшие друг друга в темноте.

Егор ждал во дворе, переминаясь с ноги на ногу, как ждут не приговор, а отсрочку. В свете уличного фонаря он выглядел очень молодым и очень потерянным.

– Ну как? – спросил он, и в его голосе слышалось не любопытство, а тревога.

– Чего сразу не сказал, конспиратор хренов? – Андрей с силой выдохнул дым. – Я думал, твой батя меня на порог выставит за мою сияющую нищету, а он меня… на работу берет. Вернее, в няньки к тебе. В высокооплачиваемые сиделки для взрослого младенца. Поздравляю, у нас с тобой будет десять дней, чтобы либо подружиться, либо возненавидеть друг друга до такой степени, что обратную дорогу будем ехать в разных купе, сквозь зубы рыча.

– Да у бати убедительней получается, – Егор неуверенно ухмыльнулся. – Я ему сказал «есть чел, дай ему бабла, он поедет», а он уже обрисовал тебе светлое будущее, карьерные перспективы и моральное удовлетворение от помощи ближнему. Целый бизнес-план из поездки в глушь.

– Ладно, – махнул рукой Андрей, чувствуя внезапную усталость. – Завтра на вокзале встретимся. В восемь, не опоздай. Надо мне собраться, мирно попрощаться с остатками своего достоинства и подготовить организм к путешествию. Смотри не проспи.

– Сам не проспи, – отмахнулся Егор, для которого восемь утра было не временем пробуждения, а глухим часом, когда снятся самые странные сны, а реальность кажется особенно нелепой. – Я будильник на телефоне заведу. И на часах. И попрошу кого-нибудь позвонить.

Сперва Андрей направился в магазин, чувствуя прилив странной, нервной активности, как у заключенного перед побегом, который уже продумал план, но еще не осознал всего его идиотизма. Он шел, сжимая в кармане деньги, и каждый шаг отдавался в голове звонким эхом: «Ты продался. Ты продался. Но хоть не даром».

В магазине он купил себе поесть на вечер – что-то простое, что не требовало усилий: банку тушенки, хлеб, плавленый сырок, который по консистенции напоминал то ли пищу, то ли строительный материал. Затем подошел к табачному. «Три блока сигарет, – подумал он. – Этого должно хватить, чтобы продымить даже непредвиденный апокалипсис или, на худой конец, десятидневное заточение с мажором».

У спиртного отдела пришлось задержаться и подумать, включив внутреннего логиста-алкоголика. «Значит так, – размышлял он, созерцая ряды бутылок, сверкающих, как трофеи в музее саморазрушения. – Бутылку водки в дорогу, чтобы не так скучно было созерцать убогость бытия за окном и внутри себя. Вечером вдвоем с Егором выпьем – надо же как-то ломать лед, а алкоголь лучший ледоруб. Еще бутылку коньяка, чуть получше, – хозяину, а то как-то неудобно с пустыми руками являться в гости к незнакомому мужику в глухую деревню. Вдруг там обычаи такие: не поднесёшь – не поймут. Решит, что ты не уважаешь. А нам надо, чтобы уважал. Или хотя бы не выгнал». Поразмыслив, он прикупил еще одну бутылку водки на непредвиденный случай. «Например, на внезапное просветление, которое потребует немедленного затемнения. Или на его полное, тотальное отсутствие, которое тоже нужно будет чем-то залить. Или если местные окажутся гостеприимными и захотят разделить с нами наше одиночество. В общем, стратегический резерв».

Дома, поужинав тушенкой с хлебом (блюдо, достойное последнего ужина накануне долгого и бессмысленного путешествия), он собрал вещи в дорогу. Вещи сами по себе были немыми свидетелями его падения: поношенные джинсы, несколько футболок, свитер, который когда-то был теплым, а теперь лишь имитировал тепло. Он закинул еще пару книжек на всякий случай – потрепанный томик какого-то философа, которого он так и не дочитал, и детектив, купленный на вокзале год назад. «Они могут пригодиться, – думал он, укладывая их в сумку. – Чтобы растопить печь, если в доме будет холодно. Или подложить под шатающийся стол. Или, в крайнем случае, читать, если интернета не будет, а разговаривать с Егором окончательно надоест».

Позвонил сестре, живущей в другом городе. Они созванивались раз в неделю, и она донимала вопросами, на которые у него не было внятных ответов.

– Алло, Лен, привет. Это я. Да жив, жив, не хорони. Слушай, я на пару недель уезжаю. По делам. Нет, не в отпуск, какие там отпуска… Да в командировку, можно сказать. Неизвестное направление. – Он умолчал про сына местного полукриминального авторитета и про посылку, которую надо передать из рук в руки. Эта часть правды показалась ему избыточной и пугающей. – Так, по работе. Маленький такой проект. Не волнуйся. Как вернусь – позвоню. Целую».

Выставил будильник на немыслимые, противоестественные шесть утра – час, когда даже ночные тени уже разошлись по домам, а утро еще не решило, начинаться ли. И в полночь, впервые за долгое время, лег спать, ощущая себя полярником перед вылазкой в вечную мерзлоту собственного неопределенного будущего. Он лежал в темноте и думал о том, что завтра в это время он будет трястись в поезде, куда-то везущем Егорова «кое-что». Мысль была настолько абсурдной, что даже не пугала. Она просто была.

Сон не шел. Он ворочался, а в голове, как заезженная пластинка, крутились обрывки мыслей, воспоминаний, глупых страхов. Овцы, перепрыгивающие через забор, неслись бесконечным потоком, но сон категорически не желал приходить, словно обидевшись на долгое, месячное игнорирование и теперь мстил упрямым бодрствованием. Проворочавшись до четырех утра, Андрей плюнул, встал с ощущением, что его и не было вовсе, пошел на кухню, заварил кофе и, попивая эту горькую, маслянистую жижу, принялся листать книгу. Не читать, а именно листать, чтобы хоть как-то убить время до отправления на вокзал. Буквы расплывались перед глазами, складываясь в узоры, похожие на карту неизвестной местности.

В половине восьмого он уже был на вокзале, чувствуя себя не просто выжатым лимоном, а этим самым лимоном, которого еще и несколько раз уронили на асфальт. Никотиновый перегар окружал его, как личное облако тоски. В ларьке купил раф – сладкий, теплый, искусственно-уютный. Стал ждать Егора, прислонившись к колонне и наблюдая, как нормальные люди едут в нормальные места с нормальными, понятными целями: в отпуск, в командировку, к родственникам. У них были чемоданы на колесиках, термокружки и уверенность в движении. У него же была потрепанная спортивная сумка, внутри которой болтались три бутылки спиртного, и чувство, что он участвует в чьей-то плохо прописанной пьесе.

Егор появился минут через пять, отчаянно зевая и походя не просто на пациента после электрошоковой терапии, а на того пациента, которому процедуру провели особенно усердно, а потом еще и забыли сказать, зачем. Он был одет в дорогую, но мятую куртку и держал в руках маленький рюкзак, набитый, как можно было догадаться, ноутбуком, зарядками и, возможно, сменой носков.

– Привет, – хрипло выдавил он. – Ты уже тут. Я чуть не проспал. Всю ночь… – он зевнул так, что, казалось, вот-вот сломает челюсть. – Всю ночь докачивал патч для игры. Важное обновление. О, раф. Где взял? Мне бы тоже, а то я сейчас усну тут же на ходу, и ты потащишь меня до купе, как тушу. Это будет достойное начало нашего эпического путешествия.

Поезд был двухэтажным символом прогресса, который на деле оказался передвижным саркофагом для тех, кому наскучило летать, но не надоело мучительно медленно умирать от скуки. Андрею предстояло провести в этой блестящей консервной банке несколько часов в компании зеленого змия, юношеского инфантилизма и тщательно законсервированного воздуха с ароматами ламината, дезинфектора и чужой тоски.

В купе, кроме них, на второй полке пристроился паренёк, ровесник Егора, с такими красными глазами, что казалось, он либо профессионально оплакивает смерть вселенных в играх, либо пишет диссертацию по поэзии Серебряного века на скорости три строфы в час. Взгляд был настолько пустым и в то же время напряжённым, что Андрей сразу мысленно окрестил его «Станиславским подсознания» — тот явно верил в свою роль, вот только в какую, было непонятно.

Андрей, почуяв легкую панику будущего абстинентного синдрома, сходил проверил расписание.

– Полная засада, – объявил он, возвращаясь с лицом человека, только что прочитавшего собственный смертный приговор. – С шести до полдвенадцатого вечера – ни единой остановки. Сплошная электрифицированная пустота. Как курить будем? Вести аскетичный образ жизни, зависать на мелькающие за окном столбы и молиться, чтобы проводница оказалась воплощением доброты и понимания, а не метательницей швабр?

– Да ладно, – отмахнулся Егор с беззаботностью человека, чей папа не просто решает проблемы, а закатывает их в бетон и сбрасывает в океан. – Придумаем.

Как только поезд, содрогнувшись всем своим прогрессивным корпусом, тронулся, в купе воцарилось молчаливое согласие трёх существ, объединенных одной целью – пережить этот отрезок времени с минимальным участием сознания. Уже через десять минут купе походило на склеп после неудачного эксперимента по массовому воскрешению. Разбудил их в районе двух часов стук в дверь – принесли обед в пластиковых подносах, по эстетике напоминающих посуду для кормления особо беспокойных пациентов психлечебницы.

– Вот это я понимаю – сервис, – восхитился Егор, разминая шею, которая затекла так, будто его пытались повесить, но передумали. – Я в детстве с батей на юга ездил, так там приходилось в вагон-ресторан ползти, как каторжник, а там тебя ещё и обдирали, как липку. А тут тебе прямо в лапы приносят, как в хосписе. Мило, трогательно, дегуманизирующе. Я, кстати, кое-что согревающее припас. Может, по одной? Для улучшения перистальтики и убийства мозговых клеток, ответственных за критическое восприятие этой яичницы-болтушки.

– Давай до ужина потерпим, а? – взмолился Андрей. – Если мы сейчас стартанём, то к вечеру будем вылизывать узоры на ковролине в поисках духовной подпитки. У тебя сколько, кстати, этого «антисептика»?

Логика Егора, как выяснилось, была зеркальным отражением логики Андрея, только отполированным до блеска папиной кредитной картой. Итого на двоих красовался арсенал: четыре бутылки водки «Стандарт-Ностальгия» и две коньяка «Три звезды, каждая из которых – упрёк». Достаточно, чтобы не только добраться до пункта назначения, но и успешно провести переговоры с внутренними демонами, а заодно и с инопланетянами, если те вдруг явятся в купе.

Перед тем как устроить ритуальное омовение алкоголем печали, скуки и самого факта путешествия, Егор отбыл на дипломатическую миссию к проводнице. Отсутствовал он минут двадцать, что в условиях движущегося поезда равноценно таинственному исчезновению в Бермудском треугольнике. Вернулся, нагруженный, как верблюд после удачного шопинга в сувенирной лавке апокалипсиса. В руках у него болтались брелки с гербом РЖД, пара фирменных тапочек («чтоб ноги не пахли будущим»), набор открыток, нарисованных детьми-сиротами («поддержка искусства и чувства вины одновременно»), и прочий хлам, который вручают пассажирам вместо извинений, компенсаций и человеческого отношения.

Но главными трофеями были не они. С торжественным видом, будто только что подписал капитуляцию врага, Егор выложил на столик пластиковую ключ-карту.

– Это, друзья мои, ключ от рая. От душевой нашего вагона, – объявил он, и в его голосе звучали ноты Цезаря, перешедшего Рубикон. Рядом с картой на стол лег, бесстыдно сверкая фольгой, презерватив.

– Ты что, договорился не только о душе, но и… о культурном обмене с проводницей? – ахнул Андрей. – Она же, прости господи, тебя в матери годится. Хотя, кто знает, какие у них тут, в стальных недрах, обычаи… Может, это часть посвящения в железнодорожники.

– Дурак, – снисходительно хмыкнул Егор. – В душевой, гений, стоит датчик дыма. Чуть дымок – и вся наша идиллическая поездка превратится в ад с воем сирен и эвакуацией в чисто поле. Надо же его как-то обезвредить. Вот проводница, женщина с опытом и пониманием житейской механики, меня и обеспечила средством. Натягиваем это изделие номер два на датчик – и он герметичен, как совесть чиновника. Вся операция «Кури, пока не покраснеешь» обошлась в тридцать тысяч. Двадцать пять – проводнице (на чай, на взгляд, на молчание), а на пять тысяч пришлось скупить этот музейный фонд ненужных вещей. Ей же план по сувенирам выполнять, она не волонтёр.

– Замечательно, – процедил Андрей. – Но маленькое уточнение: не «нам», а «вам». Я в этом путешествии на полном пансионе, включая пансион по обеспечению себя алкоголем.

– Тогда и не «мне», а «бате», – заржал Егор, уже наливая первую. – Спишем на статью «непредвиденные расходы». Или, ещё лучше: «Расходы на социализацию, предотвращение бунта в купе и сигаретно-дымовую дипломатию». Он любит, когда звучит солидно. Главное – не говорить, что половина ушла на тапки с логотипом. Это уже по статье «расходы на маразм».

– Ты с нами? – обратился Андрей к попутчику, протягивая ему стопку с жестом, в котором было 30% братства, 40% снисходительности и 30% желания сделать соучастником. Тот отшатнулся, будто ему предложили хлорки, и решительно помотал головой. Видимо, предпочитал сохранять шаткую иллюзию контроля над своей жизнью, основанную на созерцании пролетающих мимо берёз.

– Ну, хозяин – барин, – философски подвёл итог Егор, смачно причмокивая. – Больше достанется нам, культурным маргиналам и пионерам душевных распадов.

И, щёлкнув стопками, они приступили к главному – методичному превращению пути следования в расплывчатое пятно, а собственного сознания – в такой же лёгкий и необременительный туман. А поезд, символ прогресса, нёс их в ночь, тихо поскрипывая, будто сожалея о том, что ему приходится быть свидетелем такого примитивного, но вечного способа путешествия во времени – путём его систематического уничтожения.

Чтобы соседу по купе, тому самому поэту-геймеру с выгоревшими от экзистенции зрачками, не было смертельно скучно наблюдать за их методичным, алкогольным самоубийством, его решили облагодетельствовать. Егор, с жестом мецената, спонсирующего дом престарелых, вручил ему свой ноутбук.

– Держи, братан, развлекайся, – благостно произнес Егор, протягивая устройство, предварительно приклеив на крышку стикер с надписью «Я люблю РЖД», явно купленный у той же проводницы. – Там, грубо говоря, вся культура человечества в пиратском качестве. Сотни фильмов. От высокохудожественной документалки про жизнь и смерть шмелей до низкохудожественного порно про жизнь и смерть достоинства. Спектр широкий, как моя тоска и твои, судя по глазам, душевные терзания. Можешь даже не смотреть, просто запусти – и пусть мерцание экрана скрашивает нашу печальную вакханалию.

После этого акта квази-милосердия, последние моральные препоны рухнули. Можно было приступать к основному действу – вдумчивой и систематичной дегустации забвения.

Сначала, соблюдая формальности, выпили за благополучное прибытие. Потом – за комфорт в пути, что было особенно цинично, учитывая, что комфорт они сейчас методично превращали в помойку. Затем – за скорейшее возвращение, хотя до прибытия-то ещё не доехали. Когда стандартные тосты иссякли, началась импровизация.

– За здоровье тех, кого с нами нет! – провозгласил Егор, и в его голосе звучала неподдельная грусть по всем друзьям, которые в этот момент, наверное, спали, работали или просто жили, не занимаясь ерундой.

– За присутствующих врагов! – подхватил Андрей, чокаясь с бутылкой, как будто это был его заклятый соперник. – Пусть им тоже не поздоровится!

– За нейтралов! – рявкнул Егор уже через десять минут, когда логика тостов начала напоминать бред сивой кобылы. – За всех этих Ивановых, Петровых, Сидоровых, которые даже не подозревают, что их имена звучат в связке с водкой и коньяком в купе N! Пусть им снится что-то хорошее, а нам – чтобы не тошнило!

Между тостами они совершали дипломатические визиты в душевую, теперь уже официально превращенную в курилку для избранных. Возвращались оттуда с видом заговорщиков и запахом, который витал вокруг них, как греховный ореол.

– Ты вот мне скажи, – навалился он на Андрея после одного такого рейда, – вот эти все законы… про защиту некурящих. Приняли, да? Борьба за чистые легкие и против нашего базового, животного права травить себя где попало.

– Ну да. Хотят, чтобы мы умирали здоровыми и воняли только перегаром, а не табаком. Дискриминация.

– Но курящие-то никуда не делись! – воскликнул Егор, размахивая стопкой, как флейтой. – Мы же как тараканы. Нас травят, а мы плодимся и курим в щелях. Вот смотри. В аэропортах сначала убрали курилки после регистрации. Мол, идите на улицу. А то что между досмотром и посадкой два часа проваляться можно? Не подумали. Потом, правда, опомнились, кое-где вернули. Я это к чему? Я все понимаю. В самолете – терпи. Там ты как сардинка в банке. Твое право на никотин приносится в жертву правам двухсот других сардинок на то, чтобы их не тошнило. Смиряюсь. Как с неизбежной смертью, налогами и глупостью начальства.

Он сделал драматическую паузу, давая мудрости усвоиться.

– Но в поезде-то! В поезде, Андрюх, проблему можно решить на раз! И даже деньги на этом сделать!

– Как? – Андрей уже предвкушал бред, который сейчас услышит. – Купе для курящих? Дорого. Переоборудовать.

– Да не купе! – Егор стукнул кулаком по столику. – Вагон! Последний вагон в составе сделать специально для нас, проклятых грешников. И давать там скидку на билет. Или не давать – не суть. В тамбуре – легальная курилка. А если какому-то чистюле из других вагонов приспичило покурить – пожалуйста! Плати пятьсот рублей за вход, как в ночной клуб. Дым в другие вагоны не пойдет – его же потоком воздуха вытянет. На сайте честно пишем: «В вагоне №10 возможен запах табака, философских разговоров и лёгкой экзистенциальной безысходности. Беременным и лицемерам вход воспрещен». И всё! Курящие будут специально билеты в этот вагон брать, чтобы не бегать через весь состав и не платить проводнице за презерватив на датчик! Прибыль, Андрей! Чистая прибыль! И народ доволен!

– Голова! – с искренним, хотя и подпитым, восхищением произнес Андрей. – Тебе надо не в бизнес, тебе надо в креативные директора всего этого цирка. Или в дворники, но с правом законодательной инициативы. Ты бы всю страну так проветрил.

Конечно, до Ростова-на-Дону они докатились, но не доехали в том смысле, в котором это подразумевает наличие сознания. Зелёный змий, как всегда, оказался сильнее. Он победил не только здравый смысл, но и инстинкт самосохранения, и даже элементарное чувство стыда, которое, впрочем, у них было атрофировано ещё на подступах к первой бутылке.

Перед станцией «Невинномысск» проводница, женщина с лицом, видавшим всё, билась в их дверь, как в бочку. Разбудила она не столько их, сколько окружающую реальность. В купе стояла атмосфера, которую можно было резать ножом и закусывать рассолом. Два тела, издававшие хрипы перегара и посталкогольной скорби, с трудом поддавались эвакуации.

Поезд стоял ровно две минуты – роскошный интервал, чтобы выгрузить на перрон этот жидкий груз вместе с сумками и рюкзаками, которые они чуть не забыли. Их выставили под утреннее, еще сонное небо, как бракованный товар, как ненужный балласт, как живое напоминание о том, что не все символы прогресса едут в светлое будущее. Некоторые просто вываливаются из него на полпути.

И вот в пять утра, в сизом, неприветливом свете нового дня, два очумелых страдальца оказались на привокзальной площади незнакомого южного городка. В воздухе висела тишина, настолько густая, что ею можно было подавиться. Она была похожа на тишину в их собственных головах – пустая, звонкая и набитая технической ватой похмелья и смутного раскаяния.

Таксистов, обычно активных, как пираньи, было всего двое. Они оценивающе посмотрели на эту пару: помятые, бледные, с глазами, в которых плавала тупая боль и вопрос «как жить дальше?». Видимо, сочли перспективу везти таких пассажиров куда-либо не то чтобы невыгодной, а просто опасной для салона автомобиля. Они даже не пошевелились, предпочтя курить и обсуждать что-то своё, местное и трезвое.

– Ладно… – прохрипел Егор, пытаясь собрать в кучу обрывки мыслей. – Хоть про ноут не забыл… Выдрал его из рук того парня, когда нас выносили. Успел, значит, инстинкт самосохранения сработал на материальном уровне.

Он стал рыться в рюкзаке, производя звуки, похожие на копание в мусорном баке.

– Слушай, план. Ты посиди тут… на этом постаменте из нашего позора. Покури, если силы есть. И вот, держи ещё это, – он вытащил из кармана свой мобильник, будто это была граната с выдернутой чекой. – А я на вокзал сбегаю. Может, там камера хранения, туалет бесплатный или хотя бы взгляд на жизнь, не искаженный этиловыми парами. На мне же все эти… железки. Ноут, зарядки. А там, на вокзале, рамки металлоискателей. Не хочу светиться. А то подумают ещё, что мы террористы, а не просто два идиота, которые в гости ехали, а приехали в ад с табличкой «Добро пожаловать». Сиди, стереги вещи. И мою честь, если найдешь её где-нибудь в кустах.

И он, ковыляя с достоинством тонущего Титаника, направился к входу в вокзал. Его походка была сложным симбиозом матроса после девятимесячного рейса и новорождённого жирафа на льду. Каждый шаг будто спрашивал у земли разрешения на существование, но земля молчала, не одобряя, оставив Андрея одного наедине с рассветом, сумками и тягостным ощущением, что путешествие только началось. И было оно путешествием не по географии, а по глубоким, тёмным задворкам собственной безответственности.

Андрей остался на своём посту – постаменте из гранита и позора. Он закурил. Сигаретный дым, едкий и знакомый, столкнулся в его легких с перегаром, устроив там небольшую химическую войну. Состояние было не просто отвратительным. Оно было философски-глубоким. Такое чувство, будто его мозг накануне вынули через ухо, устроили над ним показательную порку, сыграли им в футбол, потом постирали, а затем запихнули обратно, перепутав все провода и оставив на самом видном месте табличку «Почини меня, если сможешь». Давно он так не напивался. В смысле – давно он так явственно не ощущал себя биологическим мусором, у которого истекает срок годности. Мысль, медленная и липкая, поползла в черепной коробке: вчера они одолели лишь три бутылки из шести. Половину арсенала. «Продуктивность низкая, – отметила она. – Недоработка. Позор коллективу».

«Видно, старею, – усмехнулся он про себя, и усмешка вышла кривой, как судьба. – Лет пять назад после такого подвига я бы уже будил попутчиков баянным перепевом «Владимирского централа», а сейчас просто сижу и молча оплакиваю свою печень, как падшую крепость. Эволюция, блин».

Егор вернулся, словно шаман, принёсший дары из мира живых. В его руках красовались четыре бумажных стакана с кофе, которые он нёс с благоговением, будто это были не сосуды с бурой жижей, а священные Граали для лечения душ, измочаленных этанолом.

– Я тут провёл мозговой штурм в состоянии цейтнота и кризиса жанра, – объявил он, расставляя стаканы на лавочке, будто минируя поле. – Пришёл к выводу, что по одной порции кофеина на брата – это несерьёзно. Это всё равно что предложить тонущему человеку стаканчик с морской водой для поддержания гидратации. Или гомеопатия для клинического алкоголика – вроде лечит, но только верой и надеждой. Так что вот, удвоенная доза. Пей, пока не начал различать цвета кроме коричневого и серого.

Кофе, горячий и терпкий, совершил маленькое чудо. Он не исцелил, нет. Он дал временную, хрупкую иллюзию контроля. Как будто жизнь – это не разбитая вдребезги ваза, а просто треснувшая, и её можно аккуратно склеить, если не дышать. Кофеин мягко отодвинул похмельную панику, заменив её на панику бодрую, более деятельную. Мозг, до этого барабанивший по черепу, как узник по решётке, угомонился. Он даже начал робко воспринимать внешний мир. Андрей услышал шумы и уловил запахи.

Пахло. Пахло южным утром: пылью, прогретым асфальтом, сладковатым дымком откуда-то, мазутом и какой-то цветущей дрянью. Пахло пробуждающейся жизнью, которая, сука, даже не подозревала об их существовании и уж точно не собиралась подстраиваться под их головную боль. Где-то пели птицы. Наглые, жизнерадостные твари. Их щебет временами перекрывался урчанием первых машин – звуками той, нормальной жизни, где люди едут на работу, строят планы и, вероятно, не просыпаются на вокзальных лавочках после трёх бутылок водки.

– Ладно, – Егор с силой выдохнул, будто завершая медитацию. – Пора из этого ада эвакуироваться. Такси будем заказывать. – Он взял телефон, тыкал в экран пальцем, который, казалось, тоже мучился с похмелья и не хотел сотрудничать. – Гляди-ка, интересный феномен. Эта умная железяка не знает улицу, на которой расположен наш объект в Суржино. Словно этой улицы не существует. Может, её и правда нет? Может, это мы галлюцинируем? Было бы логично.

– Ну и фиг с ним, – махнул он рукой, совершая широкий, размашистый жест, едва не сбив стакан. – Доберёмся до села, а там у местных спросим. У них, наверное, карты в головах, а не в телефонах. Чай не мегаполис, а нам, честно говоря, пешая прогулка лишней не будет. Прошагать пару десятков километров, проветрить внутренности, вспомнить, как выглядит горизонт, когда он не плывёт.

Через некоторое время, уставившись в экран, он фыркнул.

– А цены-то, Андрюх, цены какие волшебные! – в его голосе прозвучала неподдельная, пьяно-философская радость. – Ехать двести километров, а ощущение, будто из одного спального района Москвы в другой, только без пробок и без этого непреодолимого желания открыть дверь на скорости и слиться в нирвану. Нет, здесь желание другое – слиться в нирвану, не открывая дверь. Всё, идем. Машина через минуту подъедет.

И он, с видом полководца, отдающего судьбоносный приказ, решительно поднялся с лавочки. Это была величественная попытка изобразить полный контроль над ситуацией, над пространством, над временем. На деле же он просто перестал сопротивляться течению событий, окончательно превратившись в тот самый поплавок, но уже не в тихом океане, а в бурном потоке последствий. Он плыл. Они оба плыли. И берег, на который их могло вынести, пока не просматривался. Только вот этот жёлтый значок такси на экране телефона, маленькая цифровая соломинка, за которую предстояло ухватиться.

Такси оказалось подозрительно стерильным, словно его только что вывезли с автосалона, предназначенного для перевозки особенно брезгливых трупов. Аромат «Альпийской свежести» висел в воздухе плотной, удушающей завесой. Это был не запах, это было насилие над обонянием — смесь хлорки, дешёвого освежителя и чего-то фруктово-химического, от чего во рту возникало ощущение, будто лизнули батарейку. Пахло так, будто эти самые Альпы не просто вымыли, а отдраили щётками для унитазов, а потом заморозили в ледяном гробу, чтобы убить последние воспоминания о жизни. Водитель, мужчина лет шестидесяти, чьё лицо было топографической картой усталости с реками морщин и озёрами безразличия, молча кивнул на заднее сиденье. Он не сказал ни слова, но его взгляд, мельком пойманный в зеркале заднего вида, был красноречивее любой лекции о морали. В нём читалось: «О, великие комбинаторы похмельного вида. Опять вы. Ладно, впихивайтесь. Только, ради всего святого, если вас будет тошнить – делайте это в свои пакеты, в свои шапки, куда угодно, но не в мой салон. Я его сегодня три часа отдраивал от последствий чьего-то «весёлого» вечера. Договорились? Молчание — знак согласия».

Машина, жалобно вздохнув под их весом, тронулась с места. Городские пейзажи за окном начали свой меланхоличный балет: сначала стандартные пятиэтажки-панельки, похожие на склепы для живых, потом частный сектор с покосившимися заборами и гордыми баннерами «Сдаётся/Продаётся/Умирается», потом бескрайние поля, простирающиеся до самого горизонта, будто гигантский зелёный (или жёлтый, или грязно-коричневый — в зависимости от сезона и степени безысходности) ковёр, постеленный Богом, который махнул на всё рукой. Иногда мелькали полузаброшенные посёлки — скопления серых домов с пустыми глазницами окон, будто сама местность страдала от проказы и цинги одновременно.

В салоне царила все молчали, слышался монотонный, лишённый всякой эмпатии бубнеж навигатора: «Через триста метров поворот направо… Через двести метров поворот направо… Поворот направо… Проложите новый маршрут». Электронный голос был единственным здравомыслящим существом — он знал, куда ехать, и не мучился экзистенциальными вопросами, в отличие от своих живых попутчиков. А под этот безжизненный монолог, из динамиков лилась жалобная, пронзительная музыка. Её тоскливые аккорды, казалось, были способны расплавить даже Терминатора — не на куски, а прямо на атомы, растворив холодную сталь в невыплаканной человеческой тоске. Она звучала как саундтрек к вселенской ампутации души, была лишена даже той катастрофической красоты, что зовёт к последнему порыву. Нет, эти звуки методично выкачивали из души саму возможность какого бы то ни было выхода, включая и самый радикальный. Под такую музыку на тот свет не уходят — ибо она обесценивала саму идею исхода, превращая её в ещё одну бессмысленную суету в бесконечном, лишённом вертикали, пространстве тоски.

– Интересно, – нарушил молчание Андрей, чувствуя, как бодрящий эффект кофеина тает, словно сахар в горячем чае, а на смену ему подползает знакомая, липкая волна тошноты и глобального сомнения во всём. – А что это за зверь такой, знакомый твоего бати? В этом… Суржино. Он там кто? Местный полубог, держащий в ежовых рукавицах всё население, включая кур и бродячих собак? Владелец единственного работающего колодца, трёх покосившихся сараев и, быть может, последнего в районе VHS-проигрывателя? Или, что более вероятно, отшельник-мизантроп, который десятилетиями копит злобу на весь род человеческий в своём бункере, обложенном консервами и рукописями о мировой закулисье, а мы будем теми самыми глупыми гонцами, которых он наконец-то сможет подвергнуть изощрённым пыткам, вроде прослушивания записей народных песен на девятичасовой кассете или принудительного участия в сборе урожая картофеля?

– Батя сказал – «старый приятель», – пожал плечами Егор, не отрываясь от экрана телефона, где он, судя по всему, пытался поймать хотя бы призрачную палочку сети. – Наверное, просто мужик. С деньгами, без денег – хрен его знает. Может, бывший партнёр по какому-нибудь тёмному делу девяностых, отошедший от дел и закопавший нажитое в огороде. Может, просто друг детства, с которым можно потянуть резину, выпить сто грамм за упокой ещё живых надежд и… передать кое-что. Батя такими словами не бросается. Если говорит «приятель», значит, человек проверенный, как швейцарские часы, только, возможно, с более криминальным прошлым. Хотя… – он задумался, оторвав взгляд от телефона. – Однажды он так же «старого приятеля» отправил в места не столь отдалённые лет на семь. Но то был форс-мажор, неувязка с контрактом и показаниями. Так что, в целом, статистика неплохая. Шансы быть закопанными в том же огороде – пятьдесят на пятьдесят. В ажуре, как говорится.

– Неимоверно обнадёживает, – процедил Андрей, мысленно дорисовывая портрет этого «приятеля»: седой, с лицом, напоминающим старого, видавшего виды бульдога, в стёганой телогрейке, из-под которой может торчать ствол чего-нибудь внушительного, но с глазами, в которых холодный расчёт мирно уживается с вечной, щемящей тоской по большим городам и цивилизации, которая, вероятно, его же и вышвырнула. – Значит, будем квартировать у него. Десять долгих, как век, дней. Надеюсь, у него есть если не интернет, то хотя бы электричество. Или телевизор с парой работающих каналов, где кроме бесконечных сериалов про ментов и разборок в стиле «наши люди в булочную на такси не ездят» показывают хоть что-то. А то я, знаешь ли, отвык коротать вечера за душещипательными беседами о прогнозе погоды, урожае кабачков и коварстве соседа Петровича, который, по слухам, воробьёв воронежским способом ловит. Моё последнее хобби – наблюдение за тем, как на кухне отклеиваются обои и образуются новые, всё более причудливые узоры, напоминающие то ли карты сокровищ, то ли диагнозы.

– Интернет должен быть, – неуверенно повторил Егор, словно заклинание. – Батя говорил, что мужик современный, в теме. Хотя… что он, папаня, мог вложить в слово «современный»? Это же не показатель. Может, у него просто мобильник не кнопочный, а с тачскрином, который он тыкает одним, загрубевшим от работы пальцем. Или он умеет отправлять письма по «электронке», что для этих мест уже сродни получению Нобелевской премии по физике. Прогресс, понимаешь, он разный бывает. Где-то – коллайдер, а где-то – водопровод, который не замерзает зимой.

Егор замолчал, и Андрей погрузился в созерцание мелькающих за окном однообразных столбов. Его мозг, этот измученный, но не сдающийся орган, принялся строить катастрофические сценарии с упорством параноика. А если этот «приятель» окажется просто скрывающимся от правосудия маньяком? Или, что ещё страшнее, скучающим пенсионером-болтуном, который за десять дней замучает их подробнейшими рассказами о своём ревматизме, геморрое, славном прошлом на целине и о том, как в 83-м году он лично видел НЛО в форме перевёрнутой кастрюли? А если эта сакральная «посылка» – что-то такое, за что потом придут люди в чёрном, с масками на лицах и без малейшего чувства юмора, а главное – без понимания, что мы тут вообще ни при чём, мы просто курьеры, так сказать, расходный материал логистической цепочки? Он мысленно прикинул, на что хватит тех пятисот долларов, что лежали у него во внутреннем кармане, если придётся срочно эвакуироваться и менять личность. Ответ был удручающе прост: хватит на пару недель в самом дешёвом мотеле на окраине какого-нибудь райцентра, питаясь всё тем же «Дошираком» и отлавливая тараканов для поддержания белкового баланса. Не жизнь, а синопсис к постапокалиптическому роману без бюджета и зрелищных спецэффектов.

– Слушай, а «кое-что» – это что конкретно? – не удержался Андрей, понизив голос до конспиративного шёпота, хотя водитель вряд ли мог расслышать что-то под заунывный вой какой-то народной песни из радио, где девушка, судя по тексту, любила, страдала, а потом утопилась в реке, что, в общем-то, резюмировало настроение в салоне.

– А я откуда знаю? – развёл руками Егор, изобразив на лице маску невинности, которая на нём смотрелась так же естественно, как смокинг на козле. – Батя вручил мне конверт. Толстый, увесистый. Не прозрачный, к счастью. Сказал чётко: «Передашь только лично в руки, смотри в оба, и чтобы никто посторонний не видел». Я не стал его вскрывать и смотреть. Не моё дело, да и не интересно. Может, там пачка денег. Может, старые долговые расписки. Может, компромат на какого-нибудь чиновника, который любит коз и нестандартный отдых. А может, и правда, рецепт тех самых фирменных маринованных огурцов его покойной бабки. Для отца, я тебе скажу, эти огурцы – вопрос принципа, почти дело чести. Он их ставит выше некоторых бизнес-контрактов.

– Огурцы, – скептически протянул Андрей, выпуская струйку дыма в приоткрытую щель окна. – Ну да, конечно, что ещё. Весь этот многоходовый цирк с поездкой, оплатой моего скромного, но такого нуждающегося присутствия, риском быть выброшенным на перрон в состоянии овоща – всё это лишь ради бабушкиных маринованных огурцов. Безупречная логика. Наверное, они не просто огурцы, а огурцы просветления. Откусив один, обретаешь мудрость тысячелетий, постигаешь тайны мироздания или, на худой конец, впадаешь в беспробудное, но философское пьянство на целые сутки. «Суржинский огурец» – новая валюта в мире тайных знаний. Мы не курьеры, мы масоны на низком старте.

Разговор иссяк, заглушённый рёвом двигателя на очередной ухабине и воем тоски из динамиков. Андрей снова закурил, уже открыто. Водитель что-то буркнул себе под нос, что-то вроде «и так дышать нечем…», но открытого протеста не высказал — видимо, взвесил риски и решил, что сигаретный дым — меньшее из зол по сравнению с возможным бунтом в салоне и использованием его машины в качестве импровизированной туалетной кабинки. За окном продолжали мелькать бесконечные, унылые поля, изредка прерываемые чахлыми перелесками, похожими на кучки взъерошенных волос на плешивом ландшафте. Пейзаж был настолько монументально-тоскливым, что начинал приобретать черты глубокой философии, если не сказать — духовной катастрофы. «Вот она, матушка-Россия во всей своей красе, – думал Андрей, прикуривая следующую сигарету от предыдущей. – Километры чистейшей, неподдельной тоски под низким, свинцовым небом, которое, кажется, не просто висит, а давит на плечи, как влажный тулуп. И где-то там, в самой гуще этой экзистенциальной жвачки, затерялась крохотная точка под названием Суржино. Наш временный почтовый адрес. Наша тюрьма с элементами гостеприимства, или гостеприимство с элементами тюрьмы — как посмотреть. Десять дней. Двести сорок часов. Четырнадцать тысяч четыреста минут того, что можно либо назвать приключением, либо ошибкой, за которую платят. И, кажется, я уже начинаю сожалеть, что согласился, несмотря на то что альтернативой была голодная смерть в окружении пустых банок из-под кофе. Выбор, как всегда, блестящ».