Оладьи

Его фигура хромой походкой растворялась в тёмных стенках коридора. За спиной звучал странный, сорванный голос, неразборчиво что-то напевающий. Вокруг застыл густой, тяжёлый запах спирта и пепла.

— Стой…

Лена едва шевелила губами. Коридор был неестественно длинным, и с каждым шагом только растягивался, будто искривляя само пространство.

— С…Саша, стой…

…пространство, заполненное странными, размытыми серыми лицами, смотрящими на Лену.

— Саша…

Сердце бешено громко билось, будто пытаясь разорваться на части. Лена бессильно смотрела вперёд, боясь отвернуться, будто, как только она сделает это, или хотя бы моргнёт, Саша исчезнет окончательно, распадётся, растает, как снег в начале ноября, как…

Саша упал. Настолько громко, что Лена непроизвольно зажмурилась, а когда открыла глаза, была уже вплотную к нему. Саша стоял на коленях, перед высокой, красивой женщиной с бледным лицом и короткими волосами. Одна её рука была убрана за спину, а в другой она держала маленький красный цветок. Женщина тихо что-то сказала, после чего поочерёдно коснулась цветком Сашиных плеч, будто посвящая его во что-то. Сердце пропустило удар. Вдруг всё тело пронзило странное чувство, что у Лены что-то отняли, отняли что-то очень родное, настолько родное, что без этого жизнь больше не казалась…

Лена в два шага оказалась вплотную к женщине, и выкинула вперёд руку, в которой, как нож, был сжат ярко-зелёный цветок. Весь мир застыл. Женщина снова решила что-то сказать, но, как только она открыла рот, Лену волной захлестнул громкий, шипящий...

Будильник буквально выдернул Лену из сна. Дыхание забилось о грудь, а волосы упали на глаза. На то, чтобы успокоится и прийти в себя, ушло секунд десять, после чего ударивший по ушам звон растёкся по телу тихой дремотой. В голове шумели отголоски странного, тёмного сна, воспоминания о котором плыли и сыпались. Лена выдохнула, лениво потянулась, и оглядела комнату. Ящик шкафа с одеждой приоткрыт, окно плотно закрывает тёмно-голубая штора. В углу, на Сашиной кровати, пусто, только голый матрас и мятое одеяло. Уже проснулся?..

Лена что-то пробормотала себе под нос. Будильник всё ещё звенел, но теперь Лена его будто и не слышала. Она, не вставая с кровати, потянулась к бежевому столу, стоящему у стены, и вытащила из его ящика конфету с ласточкой на фантике. В воздух пополз слабый запах шоколада и дешёвых вишнёвых духов. Лена пару секунд думала, а после убрала конфету назад, тихо самой себе сказав, что "нехорошо до завтрака". Только после этого она повернулась в сторону телефона, и отключила будильник. Лена, потягиваясь, встала, резким движением головы убрав волосы с лица, и неспеша стала заправлять кровать. В голове уже почти не было мыслей по поводу сна, только то, что нужно попросить Олега снова купить таблетки, потому что заснуть становиться всё труднее.

Тут в голове щёлкнула важная мысль. Лена кинулась сначала к столу, а потом, не найдя на нём нужного, к одёжному шкафу. Из маленького ящика торчал край листа цветной бумаги. Лена присела, открыла ящик, и где-то полминуты перебирала сложенные в него салфетки и детские книжки, чтобы лучше спрятать этот лист. При том на него она будто старалась не смотреть, будто боясь его сглазить. Под конец этого процесса она перевела взгляд на кровать, на которой лежал плюшевый лиловый кролик с оторванной лапой, и укоризненно произнесла:

— Я надеюсь, у тебя была веская причина не говорить мне сделать это вчера ночью, да, мистер Христофор?

Лена залилась смехом, тут же в мыслях отметив, что пора бы пришить этому кролику лапу, закрыла ящик, и, проверив, все ли утренние дела сделаны, вышла из комнаты.

Напротив двери детской была дверь в комнату Олега. После них коридор где-то семь метров шёл монотонной прямой, до прихожей и выхода из квартиры, где он разворачивался и три-четыре метра шёл до кухни и ванной. Лене коридор всегда казался неестественно большим, хотя, скорее, она сама себе казалось маленькой на его фоне. Лена осторожно шагала по холодному полу, сонным взглядом проверяя, не наступила ли на стыки ламината. Её походка напоминала прыжки, и она от этого воображала под собой то классики, то большие кувшинки на серо-голубой воде. Так Лена прошла где-то половину коридора, пока не остановилась перед висящим на стене зеркалом. Взгляд, сквозь полумрак, непроизвольно стал бегать по её отражению. Мятая пижама с розовым лицом кролика на груди, светлые спутанные волосы, болезненно худые, слабые руки, кожа на которых будто просвечивала. И большие тёмные глаза, которые из-за освещения казались полностью чёрными, даже на белках. Взгляд скользнул чуть дальше. Прямо напротив зеркала, за Лениной спиной, висело фото её матери в полный рост. У неё были такие же худые руки, только из-за большого количества вен и странных длинных теней на запястьях, они казались Лене сильными. И эти сильные руки прижимали к себе младенца, укутанного в простыню со звёздочками. А их за плечи мягко обнимали другие, ещё более сильные руки. Мужские. Владельца этих рук целиком на фото не было видно, даже его голова туда не попала, так что всё, что можно было о нём сказать – то, что на большом безымянном пальце было тонкое серое колечко.

Взгляд Лены снова перешёл на её отражение. На тонкие руки, на тёмные глаза… и на такие же тёмные синяки у шеи и на плечах. Чуть припухшие, долго не заживающие синяки… Лена замотала головой и одёрнула взгляд от зеркала. Она поправила край пижамы, прицепила к волосам лежащую на тумбочке рядом заколку, и пошла дальше.

Лена часто задумывалась, что коридор, из-за его строения, походит на очень большую змею, и иногда она даже размышляла, какие комнаты были бы какой её частью. Прихожая была то пастью, вместо клыков у которой были крючки для одежды, то погремушкой в конце хвоста. Жилые комнаты были то глазами, которые закрывали веки-шторы, то вовсе двумя маленькими крыльями. Неизменно было только сердце этой змеи, роль которого занимала…

Из-за двери в кухню доносились звуки возни. Петля тихо скрипнула, и Лене в глаза тут же ударил яркий утренний свет. Он пробежался по её лицу, радугой отразился в глазах, и заставил на секунду замереть и прищуриться. Из окна пахло цветущей алычой и жужжащими вокруг неё пчёлами. Этот запах смешивался с запахом моющего средства и кефира, которыми пропиталась кухня. Саша стоял у раковины и мыл посуду. Рядом с ним, около плиты, стояла миска оладий.

— Олег разве не приготовил кашу? — Лена склонила голову. Саша, не отрываясь от дел, поставил на плиту чайник и хмыкнул.

— Я захотел оладьи, мою порцию каши сама можешь съесть. Кастрюля на плите.

— Ладно.

Звяканье посуды. Лена подняла жестяную крышку, соскребла две ложки желтоватой овсянки в тарелку, и по привычке включила радио, стоящее на холодильнике. Оно было старое, старше Лены, и, скорее всего, даже Саши, но Олег не менял его, потому что это была память о Лениной маме. Да и деньги на новое радио вряд ли у него были.

Лена молча смотрела в тарелку. Она едва ли была голодная, а вид каши отбил остаток аппетита. Лена от нечего делать стала водить пальцем по столу, время от времени поглядывая то в окно, то на моющего посуду Сашу. Было максимально тихое утро, от которого хотелось взять и задремать прямо на столе, вслушиваясь в то, как из крана течёт вода, и как тихо поёт гитара из радио. И Лена даже попыталась задремать, но в голове сразу же начали ворочаться мысли. Они растолкали слова, и те стали подступать к горлу и щипать язык, отчего взгляд всё чаще отрывался от стола и останавливался на брате. Чуть сутулый, стройный, причём именно стройный, а не худощавый, как Олег и Лена, отчего одежда на нём не висела, а хорошо сидела, и то, что она дешёвая и ношеная, почти не было заметно. Тёмные прямые волосы, которые из-за вечной спутанности казались очень объёмными. Кофта с длинными рукавами, которые он закатывал только когда мыл посуду или готовил.

Лена глянула на термометр, прикреплённый к окну. 23 градуса, хотя апрель только начался. Днём, скорее всего, будет очень душно.

— …а ты почему встал так рано? — спросила Лена, не поворачиваясь к Саше, чтобы выглядеть более безразлично. Саша на секунду замер, уперев взгляд в льющуюся из крана воду. Будто его вырвали из сна в реальность.

Вздох.

— А сама-то?

Лена поморщилась и фыркнула.

— Раз ты уже посуду моешь после готовки, то я встала минимум на час позже тебя.

— На два с половиной.

Эта фраза, должно быть, предполагала какое-то продолжение разговора, или хотя бы повторение начального вопроса, но Саша сказал её такой интонацией, что даже просто вздохнуть после неё казалось невежливым. Снова в комнате повисло молчание, которое разбавлял уже более разборчивый лепет радио.

— Так… — Лена осеклась и прикусила язык, жестами пытаясь заменить остаток фразы. Саша снова вздохнул.

— Я хочу с утра сходить по делам. Поэтому уйду, как посуду домою. Вернусь к обеду, может позже. Скорее даже позже.

Зазвенела поставленная на плиту мокрая сковородка. Саша провёл по ней пальцем, проверяя, отскрёб ли он въевшееся масло. Лена внимательно следила за его действиями, вглядываясь в каждое изменение его лица. Саша прикусил губу, и снова провёл по сковородке пальцем. Потом ещё раз, уже медленнее и с агрессией, а потом взял сковородку и принялся второй раз её намывать.

— Антипригарный слой сотрёшь, и опять деньги с Пасхи придётся на новую тратить, — тихо сказала Лена. Саша грубо вякнул:

— Ты хочешь с грязной сковородки жрать?

Лена цыкнула.

— Во-первых я буду есть, а не жрать. А во-вторых, есть я буду с тарелки.

В этот раз цыкнул уже Саша.

— Это значит, что я могу грязной сковороду оставить?

Голос Саши зазвучал грузно, тяжело, будто он говорил в железную трубу. Лена опустила голову, и виновато замолчала. Саша пару секунд выжигал её взглядом, после чего вернулся к мытью сковородки. Шум радио стих, скорее всего начали говорить о новостях. Запах моющего средства становился ярче, постепенно заглушая запах оладий и каши. Через несколько секунд Лена едва слышно сказала:

— Извини…

Саша, скорее всего, услышал, потому что замер на миг, сделал какой-то жест губами, будто что-то ответив, и снова принялся проверять, отмыл ли сковороду. Лена спрятала взгляд. За окном светило голубое небо, расчерченное перьями облаков. Где-то во дворе смеялись дети. Воздух снаружи был буквально пропитан весной, переливался её запахами, красками и звуками. Мокрой от ночного дождя травой, цветами на деревьях, на тычинках которых осели капельки дождя, даже выкрашенные в жёлтый сараи с металлической черепицей будто бы впитали в себя яркий солнечный свет и ожили после серого холодного февраля. Лена чуть прищурилась, подставляясь под свет.

Тут песня на радио сменилась. Эта была старая, годов восьмидесятых, и будто танцевальная. Динамик почти не работал, и из-за этого не было понятно никаких слов, даже языка, были слышны только лёгкий весенний мотив и мягкий женский голос. Лена приподняла голову. Эту песню она знала хорошо, исключительно по звучанию, потому что в её детстве эта песня играла почти каждый вечер. Саша тогда очень часто готовил, потому что Олег до десяти вечера был на работе без перерывов, и Лена вместе с ним сидела на кухне, потому что не любила оставаться одна в комнате.

Глаза сами собой прикрылись. Шум воды из крана чем-то напоминал шипение масла на сковороде. Тихого, в котором мелькает такой же тихий бубнёж треснутого динамика. А единственный свет на кухне- от бледно-голубого огня на плите. Обои около стола в тёмных пятнах от спирта и муки, на холодильнике висит очень старый календарь за 2002 год… Саша молча стоит у плиты, и жарит оладьи. Снова. Он почти всегда их жарил, даже когда молока не было, заменяя его водой. Рядом, на столе, стоит тазик с полувязким тестом и бутылка, на дне которой пара капель дешёвого подсолнечного масла. Лена всегда засматривалась на то, как брат готовит, следила за его движениями, за тем, как эти большие мозолистые руки брали ингредиенты и смешивали их, после осторожно выливая на горячий чёрный чугунок. Саша всегда что-то бубнил про себя, то ли подпевая радио, то ли повторяя про себя рецепт. Лена обычно молчала, хотя иногда…

В голове шёпотом мелькнул слабый голос…

"Саш, нам задали сообщение подготовить, "Что такое семья?". Поможешь?"

Саша не двигался, ни на что не реагируя несколько секунд, прежде чем ответить.

"А сама как думаешь?" — Саша даже не повернулся, не отрываясь от готовки. Лена наклонила голову, и упёрлась ей в его жёсткие рёбра.

"Ну… Семья – это родственники, близкие тебе люди… Когда поговорить можно. И когда ты не оди-"

"Так вот это и напиши", — быстрое движение таза чуть оттолкнуло Лену, тут же надувшую губки.

"Но я хочу, чтобы ты мне помог! Братья должны помогать!"

От сковороды отдавало жаром, даже за ручку без перчатки было больно держаться. Саша монотонно начал старой серебряной ложкой перекладывать тесто в сковороду, отчего масло в ней зашипело сильнее. Непонятно отчего, радио заиграло чуть громче, так что Лена чётче стала разбирать его мелодию. Она сначала хотела снова прильнуть к брату, но после, всё ещё немного обижаясь, сделала шаг назад от него, и тихо начала сама с собой танцевать под песню, махая руками, ребячась и смеясь, в такт то ли песне, то ли…

— Саш…

Лена открыла слипающиеся глаза. Брат всё ещё стоял у раковины, и смотрел на то, как мыльная вода медленно уходит. На него очень странно падал свет из окна, отчего Лене сначала показалось, что его кожа чисто белая, как у ожившего мертвеца.

— Надо сказать Олегу, что слив забился, — перебил сестру Саша.

Кашель и цыканье. Лена мельком глянула на радио, на котором зазвучал припев. Вальсовый, полусонный.

— А помнишь, как часто эта песня раньше играла?

Саша замер, но в этот раз именно пытаясь сосредоточиться на словах Лены. Он перевёл взгляд на радио. Зевание скрипки, под мягкое перебирание клавиш пианино, и странно знакомое женское пение высокого голоса.

— …да. Её незадолго до твоего рождения очень часто крутить стали.

— А не знаешь, как называется?

Лена оживилась, будто надеясь на разговорчивость брата. Тот отошёл от раковины, и сел на стул, развернув его спинкой к Лене.

— Я искал как-то… она на испанском, "Dolor en casa"… или "Calor", что-то такое. Я пытался найти её в хорошем качестве, но так и не вышло.

— Жалко.

Дыхание замерло. В груди застыло странное ощущение, что где-то в сердце начал раздуваться пузырь из мыслей, которые нельзя было выразить словами, но которые были нужны, чтобы разговор не замолк. Робкий взгляд чуть коснулся Саши, который будто тоже не знал, что говорить дальше. Понять, хочет ли он продолжать говорить, было сложно. Он безэмоционально смотрел куда-то позади Лены, на чёрные вмятины фотографий на стене. Около газового котла, между датчиков дыма, всё было ими увешано, и от этого обои там почти не были видны. Лене почему-то захотелось обернуться, чтобы проследить, на какую именно фотографию смотрит Саша. Олег говорил, что на одной из них виден Сашин отец. Он всегда говорил об этом с пренебрежением, фыркая, и после этого замолкая. Лене почему-то казалось, что Саша смотрит именно на его фотографию. На фотографию высокого мужчины с большими руками, обнимающего улыбающуюся девушку с ребёнком. Саша смотрел поглощённо, не отрываясь и не замечая застывшего на нём взгляде Лены. Она вглядывалась в выраженный кадык, чёткие и жёсткие контуры лица, следы неопытного бритья на лице. Саша был совсем близко, укрытый мягким утренним светом, в котором его было очень хорошо видно. Лена редко могла рассмотреть Сашу, она даже о цвете его глаз узнала только в шесть лет, потому что обычно в доме было темно, чтобы экономить свет, и Саша был либо далеко, либо чем-то занят. А сейчас он был здесь, чуть дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, и всё, что отделяло от него – лишь спинка стула.

Тут Саша встрепенулся и вопросительно посмотрел на Лену. Та тихо усмехнулась, отчего Сашин взгляд стал ещё более вопросительным. В голове мелькнуло робкое "ой".

— Я… просто вспомнила, как в детстве мне эта песня нравилась. Мы как-то… сидели на кухне вечером… — Лена снова чуть засмеялась, — я танцевала сама с собой тут. Потом я подошла к тебе, и сказала… "Ну же, Александр, пригласите юную леди на танец"… — Лена попыталась спародировать свой голос, когда ей было четыре, и хихикнула. — Я взяла тебя за руку, и…

Лена замолчала. Щурящийся, улыбающийся взгляд замер и будто осел, расфокусировавшись. Лена смотрела на свою руку, лежащую на столе. Тонкие, холодные пальцы с аккуратными светлыми ногтями. Ладонь была очень маленькой, даже детской.

В голове эхом отразился громкий голос…

"Пошло к чёрту, отребье!"

Лена коснулась загоревшейся щеки. Тихий выдох медленно и монотонно выдавил из лёгких весь воздух. Колени задрожали. На Сашином лице мелькнуло что-то красное. На руках и впалых щеках вспыхнули трепещущие тени.

— Я… — сквозь полузакрытые ресницы до Лены донёсся спокойный голос брата, — готовил…

"Не трожь меня! Не смей ко мне прикасаться, пока я готовлю!"

Лена пыталась закричать, зарыдать, но воздуха в лёгких не хватило, и поэтому она полушёпотом молчала, смотря, как брат сжал кулаки. Его голос звучал громко, будто отражаясь от стен и хрипом впечатываясь в память. Он больно бил по ушам, смешиваясь со смеющимся рокотом радио и громким пением плиты. Лена жалась к стене, и будто пыталась пройти сквозь неё, чтобы спрятаться. Это всё длилось меньше половины минуты, хотя казалось, что минимум четверть часа. Чёрное шкворчание масла на сковородке, чёрный взгляд Саши и его чёрная тень, давящая на съёжившуюся Лену. Часы на стене тихо тикали, отсчитывая секунды. Одна. Две. …девять… И Лена, всё ещё беззвучно плача, буквально выскользнула с кухни. Последним, что она смогла выговорить, было "ты плохой", после чего по коридору быстро понеслись частые шаги. Радио хрипло продолжало звучать…

— Когда Олег пришёл, я извинился за это, — Саша отвёл взгляд. Лена тут же вернулась в реальность, и кивнула.

Саша встал из-за стола, и вернулся к посуде. Он начал переставлять тарелки, ставя их то ли по размеру, то ли по рисункам. Тарелок было много, были и новые, которые Олег купил три-четыре года назад, и очень старые, из сервиза, который достался матери от деда. На трёх человек по итогу было девятнадцать разных тарелок, как глубоких, так и тонких и плоских, которыми Саша всегда накрывал миску с оладьями. Лена наблюдала за братом, поджав к себе плечи. Он был выше её на полторы головы, даже больше. А из-за того, что она сидела, вовсе казался уже взрослым. Впрочем, он и так был достаточно взрослым, и детскость в нём выдавали лишь пара черт лица и несколько привычек.

— Саш… можешь на пару минут задержаться? Я обсудить кое-что хочу… — голос Лены звучал слабо, но перебивал и звон посуды и радио.

— Что именно? — Саша замер.

— Ну… Просто.

— Я тороплюсь, давай потом.

— Мне сейчас важно, и…

— Тогда вряд ли у меня будет возможность.

Лена замолчала на несколько секунд. Она посмотрела на календарь. 2016. 10 апреля. Эта дата ей же была обведена простым карандашом, ещё в феврале. Тяжёлый вдох. Снова было чувство в груди, что нужно начать разговор. В этом чувстве мешался страх, который одновременно и тормозил, и подталкивал, дрожью оглаживая спину и изнутри цепляясь за грудь.

— …ты… каждый месяц в это число куда-то уходишь. И никогда не говоришь, почему. Даже когда были мамины поминки… уходил, и вернулся только к ужину…

— Тебя это не касается.

Саша говорил очень тихо, так что его едва было слышно, и от этого казалось, что его голос был мягким.

Лена выпрямилась и опустила голову.

— Ты… в тот день, когда я с танцем лезла… тоже уходил. Я запомнила, потому что в классе нам рассказывали про день братьев и сестёр… это было пять… или шесть лет назад. Ты из-за этого даже в школу не пошёл тогда вроде.

Вздох. Потом ещё один. Очень громкий, настолько, что он перебивал все звуки на кухне.

— Тебе настолько хочется вспомнить, как я тебя нечаянно ударил? — голос Саши повысился, и будто зазвучал высокомерно.

— Не нечаянно, — Лена начала говорить чуть громче. — Я не хочу это вспоминать и требовать чего-то сейчас, это было давно, я не настолько глупая, чтобы жаловаться на то, что прошло уже как несколько лет, но вот говорить, что это было "нечаянно" не надо.

— Ох простите, не смог сдержаться, когда меня ни с того ни с сего за руки тянут. Это было больно, знаешь ли.

— Ты меня ударил, думаешь, это было приятно?! И я была просто ребёнком! Я просто хотела с тобой поиграть!

— Ты и сейчас просто глупый ребёнок, который хочет играть! Представляешь, с тех пор не поменялось ничего! — вспылил Саша.

— А ты не думал, почему?! Не думал, почему я не поменялась?! Почему всё также пытаюсь-

— Потому что ты идиотка, не способная ценить то, что имеет, и не способная понимать слова!..

— Александр!

Лена стала тяжело дышать, потому что весь воздух ушёл на то, чтобы перекричать Сашу. Тот замолчал, прикусив губу. Плечи были подняты, а грудь раздувалась от громкого хрипого дыхания. Лена начала неуверенно подбирать слова, сначала в голове, а потом, чтобы не было неловкого молчания, вслух:

— Пожалуйста… Давай сегодня… Побудем рядом без ссор?

Выдох. Большие, тёмные глаза поднялись на Сашу. Тот фыркнул, и отвёл взгляд.

— У меня действительно очень важные дела сегодня. Побудешь одна. Не маленькая. Переживёшь.

На миг показалось, что Сашины ресницы намокли. Он отошёл от шкафа, и пошёл к выходу с кухни.

— Может найдёшь время?.. Хотя бы пять минут… Можно не больше… Я не буду мешать, я…

— Елена, — прогудел Саша. Лена сглотнула, и опустила голову.

— Просто… Я не могу вспомнить и дня, чтобы мы были вместе рядом, а сегодня как раз…

Саша, который уже стоял в дверях, замер. В плите что-то щёлкнуло. Пыльный воздух раскачивал бьющийся о занавески ветер. Чайник на плите тихо бурлил.

— Не можешь вспомнить?.. — на секунду ладони сжались в кулаки, а на лбу промелькнуло очертание вен. Саша быстро пробежал глазами по кухне, замерев на Лене. — Значит, мне нет смысла продолжать делать что-то для тебя, сука.

Лена замялась, будто в первый раз услышав голос Саши. Будто в первый раз в уши врезались глухие, сухие слова. Настолько сухие, что даже обиды не вызывали, вызывали лишь странное желание чем-то ответить, без осознания, как и чем.

— Хватит уже делать вид, что мы с тобой семья. Точно не в том виде, в котором тебе рассказывали в школе. Мы не два не-разлей-вода-ребёнка с любящими мамой и папой. В этой жизни у нас этого нет. У нас нет никого. Есть только мы. И мы одни.

Хриплый, грубый голос бледной пеной валился изо рта. Он полз в тенях от стола и шкафчика по полу, и острыми ножами забирался по ногам и спине, впиваясь в шею, на место кадыка. Лена сама не заметила, как встала, и замерла прямо напротив Саши. Её брат стоял в чёрном дверном проёме, пепельными глазами отражая единственный долетающий с кухни свет. Тело сковал странный звон в ушах. Он сдавил живот, отчего Лена невольно пригнулась. Саша, молча развернулся, и прихрамывающе начал уходить с кухни. Его фигура будто растворялась в тёмных стенках коридора. Тенью скользила в чреве бетонной змеи, меж рёбер и обвивающих их сосудов. Жуткий звон не смолкал, он поглощал взбитое дыхание, поглощал хромающий звук Сашиных шагов, пеленой укрывал кухню, он менялся и извивался, походя на песню из радио. На песню, под которую они с Сашей когда-то могли танцевать, под песню, под которую она мечтала сидеть на кухне рядом с братом и рисовать что-то, под песню, застрявшую в этих стенах, так же, как и запах выпечки и жирного спирта.

— Стой…

Лена едва шевелила губами. Коридор вдруг показался очень длинным, настолько, что Саша уже был в нескольких километрах от неё.

— С…Саша, стой…

В нескольких километрах, отделённый чёрным, уставленным фотографиями покойников, туннелем.

— Саша…

…

— Стой!

Лена сама не заметила, как пробежала пол коридора и догнала Сашу. Как схватилась за открытое из-за закатанных рукавов запястье. Как в ладонь упёрлась жёсткая кожа, покрытая глубокими неровностями и шрамами. Как после этого по телу будто пробежал ток. Казалось, что Лена держала ветку маленького, умершего дерева, а не живую, тёплую руку. Взгляд больших, тёмных глаз дрожал, и метался между Сашиным лицом и его рукой. Все звуки вокруг стихли, будто замерли, также ожидая чего-то. Будто вся комната наполнилась вакуумом, в котором было только рваное, хриплое дыхание Саши. В ступнях закололо, будто Лена стояла на тонкой железной струне.

— Прекрати цепляться ко мне.

Сашин голос звучал как-то иначе, словно его выжимали из горла.

— Раз такая неженка, то и не лезь.

Голос хромал и сыпался, но несмотря на это был спокойным.

— Опусти.

Лена просто оцепенела.

— Сука.

Снова это слово.

— Ты меня вообще слышишь?

…

— Изыди.

Саша механически, будто не используя мышц, повернулся к Лене, и посмотрел на неё. Белыми, неживыми глазами. Казалось, что он специально делал их такими, специально прятал всё, что было за ними, прятал под белой безразличной пеленой. Лена послушно разжала пальцы. Всё тело будто ждало, что вот-вот её ударят. Что через секунду плечи снова вспыхнут от резкой боли, что через секунду она снова почувствует, как ноги подкосились, а о голову ударилась стенка. Но Саша лишь, всё также механически, развернулся, снял с крючка куртку из дешёвого кожзама, обулся и вышел. Даже дверь не хлопнула. Всё было тихо. Всё было сдержанно-тихо, и от этого по телу шла странная дрожь, причину которой понять было сложно. Лена, вся сжавшаяся, беззвучно пошла назад в детскую. По тёмному телу мёртвой панельной змеи, между двумя шлакобетонными рёбрами, обвёрнутыми кривыми обоями. Будто маленький крольчонок, которого проглотил удав.

Дверь в детскую была светло-бежевой, и наполовину изрисованной засохшей гуашью. Ручка была круглой и металлической.

Лена чуть оступилась.

На потолке комнаты тускло светились приклеенные звёздочки из накапливающего свет пластика. Их поклеил Олег, и первые несколько недель Лена часами просто смотрела на них, лёжа на кровати. Сейчас их почти не было видно, либо из-за возраста, либо от того, что в комнате обычно не было света, чтобы его накапливать.

Прямо около двери был комод, над которым висели фотографии. Их было много. Во всём доме, в каждой комнате их было по несколько штук. С бабушкой. С дедом. С мамой и Олегом. С сёстрами бабушки, с братьями деда, с их родителями и родителями их родителей. И всё были чёрно-белые, старые, в таких же старых чёрно-белых рамках. Но одно фото было цветное. Ему было всего пять или шесть лет. Это было детское фото Лены и Саши. У Лены не было половины чёлки, а в руках были яркие розовые ножницы. Она улыбалась, и одной рукой обнимала Сашу за плечо. Саша куда-то отвернулся, обхватив обоими руками старую книжку, но было видно, что он тоже улыбался. Позади них была ржавая стремянка, на которой стояло ведро тёмно-голубой краски. Лена помнила этот момент. Смутно. Как что-то далёкое, что-то, что должно было расплыться в памяти яркими оранжевыми пятнами. Палец скользнул по холодному стеклу. Она. Её брат. Уже затупившиеся ножницы, которые она до сих пор хранила только из-за этого фото. Лена чуть коснулась деревянной рамки. На обоях около неё были следы от её краёв. От того, сколько раз её поправляли и трогали.

В комнате было пусто. Пусто и тесно, хотя это казалось двумя противоположностями. И от этого противоречия было странно.

Лена оглядела комнату. На Сашиной половине, как обычно, был бардак. Скинутые на пол вещи, летающая в воздухе пыль, которую Лена несколько раз предлагала ему протереть вместе. Около кровати второй год лежал какой-то чемоданчик, который Саша приволок с помойки. На столе, между учебниками, валялись ветки и опилки, в которых несколько раз заводились жуки. Их с Леной общий шкаф на этом фоне был неприступной крепостью, в которую ничего не могло попасть.

Ленин взгляд скользнул на её сторону комнаты. Зеркало, в углу, стол… На полу у стола со вчерашнего дня валялись обрезки цветной бумаги. Лена стиснула зубы. Она всегда следила за порядком у себя, и почти никогда не допускала чего-то такого. "Надо отвлечься, и…"

Тихий скрип пола. Лена присела и начала ладонями сгребать мусор в кучу. Обрывки лент и нитки, пустой тюбик кончившегося клея… Это всё нужно было убрать вчера, но Лена закончила только к полуночи и хотела спать… Смятый лист красной бумаги, обломавшийся карандаш, ножницы… Нужно положить на стол, как она вообще могла их уронить…

Нужно положить…

…на стол, нужно встать и…

Но ноги не разогнулись. Лена продолжила сидеть на корточках, держа в ладони раскрытые ярко-розовые ножницы, на которые упала слеза. Лена сама не заметила, что начала плакать. По спине пробежала дрожь. Она вскарабкалась от бёдер до лопаток, холодом застыла в старой ссадине на спине, сжала плечи, обхватила шею и скулы. На горло начал давить ком. Руки затряслись, и сами сжались в кулаки, чтобы не выронить ножницы. Холодное лезвие упёрлось в горячие пальцы. Голова сама опустилась, под тяжестью ударивших в неё чувств. Густых, вязких, тёмно-серой слизью застревающих в теле, чувств. Их становилось всё больше и больше, они будто заполняли собой всё и давили изнутри. В груди закололо. Ноги словно ватные. Лена упала, впечатавшись коленями в пол. Она обхватила плечи руками, всё ещё не выпуская ножниц. По лицу текли слёзы. Сами. Без контроля, просто потому что их было уже слишком много внутри. Текли и текли, не останавливаясь, потому что все их было не выплакать. Текли без единого звука и вздоха, потому что вдохнуть было нечем и нечего. Да и никто не пришёл бы на этот…

***

Вдох…

По телу расползся запах ржавчины и веток. Под тихими шагами хрустели куски плитки и черепицы, которыми была вымощена тропинка. В спину билось яркое апрельское солнце. Вдалеке забурчал отъезжающий от остановки автобус. Вдоль тропинки росло много одуванчиков непонятного, лунного цвета. Их запах не чувствовался, даже если подойти и сорвать. Чувствовался лишь странный, заключённый в полупрозрачных лепестках, шёпот. Вокруг было много высоких, ветвистых деревьев, будто отгораживающих это место от остального мира стеной, так что неба здесь почти не было видно, а пройдя всего пару метров вглубь, тело охватывал странный, ощутимый лишь кончиками пальцев, трепет. Иногда даже казалось, что это место – отдельный, погруженный в вечный холодный февраль, мир, в котором всё чёрное и белое стекалось в один вязкий, серый цвет.

Тропинка окончилась оградой из железных штыков с облезлой краской. В застывшем воздухе тихо скрипнули старые ворота. Куски керамики и глины под ногами сменились на рыхлый песок, на котором были раскиданы редкие фантики от конфет и рваные цветы.

Одуванчики за оградой постепенно меняли форму, вытягивались, сливались несколько в один, и начинали выглядеть противоестественно. Землю укрывали трясущиеся тени от елей и берёз. По обе стороны от тропинки были невысокие пёстрые заборчики, поросшие лишайником – ещё более маленькие и ещё более февральские мирки, из которых состоял этот. Некоторые были совсем новыми. Некоторые были столько, сколько это место вообще помнили. Некоторые были усыпаны цветами. Рядом с некоторыми лежали мягкие игрушки и старые конфеты. Возле некоторых в земле молча тлела одинокая сигарета. Здесь прямо в заборе проросла небольшая дикая яблоня. Здесь одинокий и красивый куст роз. Здесь ржавый металлический столик у ограды. Должно быть, для…

И центром каждого такого февральского мирка были обёрнутые в камень и украшенные крестами или звёздами фамилии. Они перескакивали с плиты на плиту, переплетались, обрастая именами, датами и чёрно-белыми фотографиями. Фотографии, наверное, были самыми интересными вещами, так как говорили больше, чем фамилии. Где-то на них были дети, где-то мужчины, где-то женщины. На нескольких были сразу два человека, и от этого они казались чуть теплее.

Шаги постепенно замедлялись, всё плотнее примыкая подошвой ботинок к тропинке. Воздух этого места будто погружал тело в густой, вязкий сон, серо-зелёными листьями опадающий с деревьев. Запах завядших цветов и синеватой травы убаюкивал и вселял странный, тихий полутрепет, только сильнее тормозящий ноги. Взгляд всё чаще цеплялся за чьи-то фотографии. Поначалу кажется, что они должны смотреть в ответ своим тёмным строгим взглядом, но после мозг просто смиряется с тем, что они молчат, и покорно позволяют изучать себя. Вот молодой парень в военной форме, и возле него венок цвета флага. Вот маленькая девочка, лицо которой чем-то напоминает сову. Бабушка с очень морщинистым лицом и закрытыми от улыбки глазами, рядом старый стеклянный стакан, в котором когда-то была свеча. Чуть левее от её фотографии дедушка, тоже весь в морщинах. Он уже не улыбается и выглядит серьёзнее. Должно быть, стакан из-под свечи был также и для него. Вот идущие в ряд двенадцать детей. Они появились здесь недавно, в позапрошлом году, после пожара в детском доме. Под каждой фотографией лежит небольшая горстка дешёвых конфет с ласточкой на фантике. Фотографий было сотни. Быть может, даже тысячи. Под каждой было имя. Под каждой была история, утонувшая в мягкой февральской земле и поросшая папоротниками. И каждая молчала. Каждая…

Шаги затихли. Впереди, метрах в ста, был новый забор и более молодые деревья. Тропинка обрастала серой плиткой, занесённой песком и листьями. Здесь начиналась новая часть этого места, появившаяся около тринадцати лет назад. Казалось даже, что здесь теплее. Будто тут зима сменялась ранним-ранним мартом.

Перед Сашей была очень большая фотография с женским лицом. Короткие, будто под каре, светлые волосы, тёмные глаза и много веснушек. Фотография была за невысоким забором, буквально в метре. Под ней, рядом с фамилией и датами, была позолоченная надпись: "Твоё сердце бьётся во мне, …". Последнее слово закрывал большой белый букет и такой же большой белый плюшевый котёнок. Саша всегда останавливался здесь. "Надежда Рубцова. 1971-1998". Она умерла. Больше десяти лет назад она умерла. Больше десяти лет назад она умерла, но до сих пор каждый месяц здесь появляются цветы. Больше десяти лет назад… Но до сих пор каждый месяц мужчина лет сорока и юноша двадцати каждый месяц приходят сюда. У юноши на руках маленькая девочка, которую он передаёт мужчине, берёт у него букет, и кладёт его рядом с надписью. Иногда он что-то говорит девочке, показывает сначала на фотографию, а потом на свою грудь. Иногда мужчина плачет, прижимая девочку крепче к себе. Каждый месяц год за годом, Саша видел это, видел много раз, слышал, как проговаривают надпись, слышал даже горькие, но яркие улыбки, слышал…

"Твоё сердце бьётся во мне…"

— …мама…

Сердце громким ударом колыхнуло тишину. Саша крепче сжал букет из четырёх красных гвоздичек. На секунду показалось, что дыхание паром застыло в воздухе, хотя в апрель этого быть попросту не могло. Губы сами повторили это слово ещё раз. "Мама". Ноги подкосило. К горлу поднимался ком. Саша не мог пошевелиться. Ноги будто забыли, как ходить. Всё тело забыло, как жило до этого, оно просто замерло, чувствуя, как дыхание гоняет по венам кислород. На секунду даже показалось, что это будет бесконечно. Что теперь навсегда Саша замрёт здесь, на стыке двух дорожных плиток, с букетом в руках, что он…

Но эту мысль оборвало резкое колкое чувство в руке. Саша на рефлексах, как после погружения в воду, сделал глубокий быстрый вдох, и отдёрнул руку. Рядом с Сашей стояла собака кладбищенского сторожа.

— Привет, Долли.

Голос звучал, как обычно. Саше даже показалось это странным. Будто ничего и не было. Саша вытащил из кармана завёрнутый в пакет кусок колбасы, и протянул его Долли. Та послушно взяла его в рот, чуть прикусив Сашину ладонь. В том же месте, в котором и в прошлый месяц. И в позапрошлый. Рука уже сама подставлялась под сточенные клыки, а на лице невольно мелькала странная улыбка. Долли тихо замурлыкала. Или зарычала. Скорее второе, хотя звучало именно как первое.

— Молодец — Саша большим пальцем провёл у Долли за ухом. Та податливо направила голову ему навстречу. — А теперь мне нужно идти. Ты со мной?

Долли, будто понимая всё, тихо заскулила, и пошла вперёд вместе с Сашей. Для Саши она почему-то ощущалась не как простая собака, а как такой же живой человек, с голосом, со словами, точно так же как Саша, одновременно и по случайности, и по конкретному делу оказавшаяся в этом небольшом февральском мире.

Маршрут не менялся уже несколько месяцев. Саша шёл, не глядя на дорогу, по памяти обходя редкие фонарные столбы и частые пучки папоротника. Долли тоже не смотрела, куда бежит, но скорее просто потому, что плохо видела. По крайней мере Саша был уверен, что видит она плохо. Да и как заплывшие серой грязью глаза могут видеть хорошо?

Где-то далеко были слышны отголоски чьих-то разговоров, застывшие в холодном воздухе. Над головой гудел застрявший в кронах деревьев ветер. Саша привык ко всему этому. Привык к странным одуванчикам, сплетающимся в один большой бледный ковёр, привык к стеной стоящим оградам и леденящему, скользящему по земле, ощущению чьего-то присутствия. Но, не смотря на привычность, это место всё ещё казалось чужим. Будто Саша – это просто маленькая игла в большом мёрзлом стоге сена из сплетённых фамилий и дат, а не "парень, постоянно ходящий по кладбищу", каким его знали почти все. Из-за этого Долли казалась ему похожей на него. Потому что она была такая же. Она просто потерялась здесь, и из-за этого стала "собакой кладбищенского сторожа". Хотя на деле она была живой, и, наверное, породистой собакой, которая просто однажды оказалась во дворе на окраине города два-три года назад. У неё были аккуратные квадратные уши, плотная блестящая шерсть, и яркие глаза, по цвету похожие на весеннюю траву. И ошейник с английскими буквами "Dolores". Надпись на ошейнике нашёл именно Саша, за что дворовые дети его какое-то время ругали, потому что это якобы делало собаку сразу чей-то чужой, и не давало права выбрать ей новое имя. Хотя, по итогу, первое оказалось ошибкой. Хозяева не нашлись ни за день, ни за неделю, ни за месяц. И Долли осталась жить во дворе, где её подкармливал каждый, а иногда все даже собирали деньги, чтобы сводить её к ветеринару. Она была доброй, очень любила детей, причём настолько, что её лай не пугал и даже не будил грудничков в колясках, что каждому казалось чем-то необъяснимым и волшебным. Долли знали все, всегда приветствовали, подзывали, давали что-то погрызть, а она в ответ ласково тёрлась спиной о ногу…

Долли потёрлась о штанину Саши седой плешью на боку, и хрипло, по-собачьи, закашлялась. Обычно она делала это, когда уставала идти, и расходилась с Сашей. С каждым месяцем это наступало раньше и раньше, Долли было тяжело ходить из-за какой-то болезни в костях. Саша присел, и едва заметно улыбнулся, заведя руку за потрепавшийся ошейник. Погрызанный временем и клещами, с облезлой краской и грязной шерстью. Такой же, как сама Долли.

— Отдыхай, солнце. Ты умничка.

Саша пошёл дальше. Долли не любила, когда он вместе с ней стоял на месте, должно быть, обижалась сама на себя за то, что больше не может быстро и долго бегать. Или за то, что застряла здесь. Хотя второе вытекает из первого. Сторож взял её к себе, просто потому что дети перестали ухаживать за Долли, когда она изменилась и разучилась бегать. Это случилось будто за одну ночь, резко и неожиданно для всех, в том числе для Саши. И причину никто так и не узнал. Кто-то говорил, что объявился её настоящий хозяин, кто-то – что её покусала собака с бешенством. Кто-то просто сказал, что Долли и нет уже, а эта собака – просто похожая, которую кто-то в тот же ошейник ради злой шутки нарядил, а кто-то уверял, что видел некую высокую тощую фигуру, которая заволокла Долли в чёрный фургон, а через час выкинуло её уже такой. Но это всё было просто словами на ветер, которые не объясняли ничего. Что вообще могло сделать это с Долли?.. Что должно было случиться, чтобы яркий, отражающий звонкий смех и улыбки, взгляд, покрылся серой плёнкой голода и злости на едущие машины, что должно было случиться, чтобы до сих пор даже Сашу, который видит Долли несколько раз за месяц, бросало в дрожь от её больного и хромого вида, от её изнывающего лая и боли в полупустых глазах, что?..

До того, как Саша ответил, он застыл на месте. Рука сама сжалась, отчего букетик в руке захрустел. В коленях была дрожь. В воздухе витал странный, непередаваемый и уникальный для Саши, только для одного Саши, запах, покрывающий всё тело изнутри, до трепета в лёгких.

Здесь была его семья.

Здесь было кладбище.

Участок кладбища, принадлежащий его семье.

Его промёрзший, январский мир.

Тихо скрипнула тёмная калитка. За ней был довольно большой участок с надгробиями. У самого входа были совсем старые, за прошлый, а где-то даже за позапрошлый век. Прапрадедушки, прапрабабушки, за ними прадедушки и прабабушки, за ними…

"Безмолвовы". Почти каждая могила была подписана именно этой фамилией. Они шли сплошной стеной, перетекая одна в другую, сливались в один жуткий монолит, чёрной тишиной пронзающий душу. Саша поёжился. Для него все здесь были чужими. В его семье, в его личной семье, из тех, кто умер, он помнил только бабушку и…

Саша до сих пор помнил, как после смерти бабушки шли долгие споры между её родственниками и роднёй дедушки. Причём каждая из сторон пыталась уговорить другую захоронить бабушку у себя, несколько недель споря, и при этом ни разу не назвав бабушку по имени. Родственники дедушки называли её "Вдовиной", по фамилии, а её собственные – вовсе просто говорили "она". Будто она была прокажённой, причём настолько, что даже через мысли о ней можно было заразиться. По итогу бабушку оставили здесь, так как к её родственникам нужно было ехать в другой район. Её могила была дальше всех, отделена почти от каждого. От этого бабушку становилось даже жалко. Саше часто говорили, что он внешне похож на неё. От этого жалости было только больше. Тоже чужая здесь. Своя, наверное, только для дедушки, могила которого была ближе всех к её. Саша помнил о дедушке только его фотографию из старого альбома – полный пожилой мужчина с повязкой на глазу, и то, как его хоронили, и то только расплывчатыми силуэтами дальних родственников, о которых после знал только по рассказам: брат дедушки Демид, живущий в Германии, ещё один брат – Игнат, несколько двоюродных братьев и сестёр. И Олег, который запомнился Саше кудрявым длинноволосым молодым мужчиной, молча смотрящим на Саше и его…

Но Олег тогда так и не подошёл. Да и то, что это был Олег, Саша узнал только от самого Олега, спустя несколько лет.

Дальше шли разные тёти и дяди. Нужно было пройти буквально весь участок, чтобы дойти до места. Через заросли папоротника, похожие больше на раскидистые серые лапы, вырывающиеся из-под земли, мимо небольшого заборчика, о который Олег разбил лицо одного из родственников дедушки во время каких-то споров… И за всем этим, у самого края, вплотную к границе самого кладбища, была…

Саша замер. От страха. От страха самого слова. Всё тело охватывала безумная, животная паника, стоило лишь подумать о нём. И нужно было его произнести. Хотя бы в голове, хотя бы просто чтобы сделать ещё один шаг, а не снова замереть на месте.

По спине пробежала дрожь. Ноги подкосились, а лёгкие сжались, выдавив из себя весь воздух. Руки ослабели, настолько, что четыре красных цветочка не выпали только чудом. Нужно было сказать…

— Мама…

Это был очевидный, и ожидаемый самим Сашей потолок напряжения. Будто он и не произносил это слово пять минут назад, в другом месте. Хотя, это слово он и не произносил.

Саша сделал несколько неуверенных шагов, и сел на тропинку около надгробия. Воздуха всё ещё не хватало для слов, но говорить было нужно.

— Привет…

В ладонь упёрлась холодная плита. Саша выдохнул, и отвёл взгляд.

— Ты не сильно скучала?

Саша склонил голову, и посмотрел на небольшой скол на надгробии. Серый, начавший крошиться и сыпаться.

— …я тоже.

На кладбище было тихо. Даже слова Саши едва ли были слышны кому-то кроме него. Кроме него и безмолвной чёрно-белой фотографии. Холодной, безмолвной чёрно-белой фотографии.

— Дома хорошо. Олег чуть чаще стал появляться… наверное, ненадолго, он всегда каждую лишнюю секунду отводит на новую работу, и-

Палец от чего-то будто кольнуло, и Саша отвёл руку.

— Я понимаю, что он делает это ради нас, я не пытаюсь как-то задеть его, нет, и я тоже ему помогаю, могу приготовить что-то, или убраться, если Олег не успевает…

Воздух в лёгких кончился, и быстрый лепет Саши стих. На какое-то время повисло молчание, за которое Саша сделал несколько соглашающихся кивков, и беззвучно, губами, извинился.

Ладонь скользнула по надгробию вниз. У его основания, в траве, валялась брошенная кем-то ромашка.

— Л…лена?

Саша поднял эту ромашку, и пальцем стёр с одного из лепестков грязь.

— Она в порядке… почему ты спрашиваешь?

Потом со второго, третьего.

— Да, да, хорошо, понимаю…

Четвёртый нечаянно оторвался от сердцевины.

— Да. Я люблю её.

Пятый за ним. Саша перевёл взгляд на фотографию на могиле, а потом снова на ромашку. Бело-серую, с надломленным стеблем и разодранной ногтем серединой.

— Конечно, мам. Она… на тебя очень похожа.

Лица на фотографии почти не было видно, потому что всё кроме уголка впалых щёк и седых глаз закрывали светлые волосы.

Саша кивнул.

— Просто посчитал чу-чуть забавным.

Ответа не последовало. Ромашка выпала из руки, которая тут же замерла в нерешимости. Будто бы хотелось снова положить её на могилу. Коснуться снова, почувствовать чёрный, некогда гладкий камень.

— А… ты… как?..

Ладонь соскользнула на большой скол.

— Извини, извини… правда, не хочу сильно навязываться.

Саша глубоко вздохнул. Взгляд перешёл на сжимающую букет руку.

— Я вот… принёс…

И снова скол, но в этот раз его ощущение просто возникло в руке, даже без касания чего-то, будто сам воздух стал твёрдым и треснул

— Нет, я… могу, если хочешь, другие цветы приносить, да, я тоже бы устал от одних и тех же столько лет, просто… ты не говорила, какие любишь, и…

Цветы высыпались из руки, с отчётливым звуком стекла ударившись о траву. Саша нервно усмехнулся.

— Эти… красивые… красные… Они прямо как…

В глазах вспыхнул силуэт худой и жилистой руки.

— Извини, нет, я…

Саша трясся, и будто пытался сжаться, чтобы стать незаметным, чтобы втиснуться в размер себя несколько лет назад, когда всё было как раньше, когда он также говорил с ней, когда…

…

— Перед кем ты извиняешься? Ладно уж, что мне, просто буду знать, как ты ко мне относишься.

У неё был такой низкий, но женственный голос, немного дребезжащий, как бокал, по которому ударили ложкой.

— Нет, я могу другие, я… я могу, я сделаю, просто…

— Было бы дело в цветах – беды бы не было, Александр.

На глазах выступили слёзы, которые Саша тут же попытался втянуть назад в себя. Нельзя было, нельзя, нельзя, нельзя.

— Я… я сделаю, мама, я-

Что-то оборвало Сашу. Будто его кто-то ударил коленом в живот и оттолкнул. Он вздрогнул, и отвернулся. Плечи сжал холод. Он сжал всё тело. Полностью, он прижался к спине и к ноющим ногам, он когтями провёл по шрамам на запястьях, он свёл руки на горле, он коснулся уголков губ и прикрыл веки, он заложил уши и впился в череп, перебирая жёсткие грубые волосы, он пробил Сашино горло хриплым кашлем и ударил резью в коленях, подкосил ноги, ударил тяжестью в ногах, затягивая всё тело вниз, вниз, к земле, в землю, вглубь, в удушающую пустоту, вглубь февральского, замёрзшего мира, разрывая тело надвое, смеясь пляской теней ветвистых деревьев на голове, венами царапая запястья настолько, что хотелось вырвать их из рук, он звучал, разливался, он холод, он везде, он…

— Отпусти…

Голос дрожал. Он был тихим, настолько тихим, что его едва ли можно было разобрать в густом воздухе.

— Пожалуйста, я хочу уйти…

На глазах блестели слёзы. На щеках, на ладонях, на мокрой, серой траве.

Саша…

Саша молча поднялся на ноги. Ноги не чувствовались. Всё тело не чувствовалось.

— Я вернусь. Через месяц. Люблю тебя…

Взгляд был пустым и залитым грязью.

— …мама.

Быстрые шаги направились назад. Мимо проходили могилы дедушки, бабушки, тётушек и дядюшек. Потом калитка, потом другие могилы, много, много могил. Вот здесь молодая красивая девушка, "Надежда Рубцова", здесь Саша недавно встретил Долли. Её не было нигде, должно быть, пошла назад, к сторожу. Гравий тропинки под ногами хрустел и перешёптывался, а над головой небо шумело тёмными ветвями деревьев. И между этим – надгробия, обёртывающие бесконечно переплетающиеся фамилии, даты и фотографии. Вот бабушка с очень морщинистым лицом и закрытыми от улыбки глазами, рядом старый стеклянный стакан, в котором когда-то была свеча, чуть левее от её фотографии дедушка, тоже весь в морщинах, он уже не улыбается и выглядит серьёзнее, должно быть, стакан из-под свечи был также и для него, вот маленькая девочка, лицо которой чем-то напоминает сову, вот молодой парень в военной форме, и возле него венок цвета флага, вот…

— Эй, парень!

В паре метров от Саши, за пробивающимся сквозь ветви деревьев лучом солнца, стоял гробовщик.

— Ты чего тут один гуляешь, маленький? Кого-то ищешь? Не заблудился хоть?

Из-под неряшливых волос виднелись впалые щёки и кривые зубы. Из-под плотного пальто виднелись тощие запястья и большие, похожие на кротовые лапы, кисти.

— Постой, так ты ж Олегов племяш вроде, так ведь? Сашка, да?

Саша встал как вкопанный. Взгляд в панике метался по застывшим за спиной гробовщика могилам, избегая зрительного контакта. Вот несколько тёмных плит без фотографий и без дат рождения, вот небольшая яблоня, проросшая в заборе, вот двенадцать идущих в ряд могил детей, появившихся после пожара в детдоме… На каждой лежит довольно большая горсть конфет с ласточкой на обёртке…

— Ты испугался что ли? Ну же, чего ты. Я не кусаюсь, я дядьку твоего знаю.

Было ощущение, что в Сашу кто-то влез руками, что кто-то впился в его мир, в его февральский маленький мирок, и пытается откопать там что-то.

— На вот, конфетку хочешь?

Длинная, неестественно бледная рука практически ткнула в грудь Саше шуршащую конфету с ласточкой на обёртке.

Взгляд снова скользнул на могилы. Сердце забилось ещё сильнее и громче.

— Ты в порядке вообще? Может скорую вызвать?

От руки гробовщика пахло землёй и чем-то мёртвым. Сашу практически рвало. Гробовщик явно это понимал, и искренне беспокоился, но выглядело это больше как раздражение или оскал. По крайней мере, для Саши. Наконец паралич отпустил одну его ногу, которая тут же шагнула назад, насколько это было возможно.

— Ладно, ладно, маленький, чего ты? Не трону я тебя, говорю ж, знакомый семьи. Да и Долли моя тебя любила, её ж в твоём районе выкинули. Идём, может до сих пор твой запах помнит. Только вот она хворает немного, не та уже.

Слова холодной дымкой проходили сквозь Саши, который ни думал ни о чём, кроме возможности убежать и спрятаться. Отпустило руку. За ней вторую. Губы смогли с силой разомкнуться для выдоха.

— Ты точно в порядке? У меня есть таблетки от давления, и… до больницы недалеко, давай я…

Отпустило вторую ногу. Саша, всё ещё не слыша никого и ничего, рванул назад. Ему было плевать, как это выглядело со стороны, плевать на раздавшийся громкий лай Долли, выпрыгнувшей из-за надгробий, плевать на всё, он просто бежал, как животное, на инстинктах. Песок пылью вылетал из-под ног, воздух холодом хлестал лицо, ноги жутко болели с непривычки так напрягаться. Но Саша не ощущал этого, просто сильнее сжимая зубы и кулаки. Так продолжалось несколько минут, пока Саша окольными путями пробирался к выходу с кладбища, ориентируясь по запаху хвои и мелким деталям на могилах.

Луч солнца ударил по спине. Больно.

Открывшиеся ворота громко ударились о забор. Больно.

В глаза бил яркий, горячий свет. Больно.

Нога, на которую Саша прихрамывал, ударилась обо что-то железное. Больно.

Саша добежал до проезжей части, резко развернувшись и чуть не упав. Больно.

Сердце буквально разрывало грудь. Саша жадно глотал воздух, пытаясь успокоиться и привыкнуть к грязному шуму улицы, сменившему тишину кладбища. Образ гробовщика почему-то всё ещё виднелся на периферии зрения. Саша отдалённо знал его, и не понимал, почему отреагировал так, но ему, в целом, было неважно. Важнее было отдышаться, и забыть обо всём этом. Забыть и вернуться домой. До следующего месяца.

Автобусная остановка была в сотне метров от поворота к кладбищу. Саша посмотрел на время. Ближайший автобус до дома через пару минут. От этой странной удачи резко стало чуть спокойней. Апрельское солнце всё также жгло голову, а сердце бешено громко билось, но теперь это стало не так значительно. Саша прикрыл глаза и расправил спину. Можно было спокойно сделать глубокий вдох и тихий, медленный…

***

Выдох…

Олег открыл тяжёлую металлическую дверь. В квартире было тихо. И, скорее всего, пусто. Ботинок Саши в коридоре не было. Куртки – тоже. "Уже эта дата?.."

Звяканье в пакете. Олег беззвучно цыкнул сам на себя. "Несёшь всякую дрянь в дом, в котором живут дети…"

Мысли были короткими и сухими. Олег снял рабочую робу, осторожно, зачем-то стараясь не шуметь, повесил её на крючок, и пошёл на кухню.

Слабо пахло выпечкой. "Саша опять готовил оладьи". Племянник совсем не любил готовку Олега, да и не удивительно, готовить он никогда не умел. На столе стояла затвердевшая и остывшая каша. "Скорее всего, Лена не доела".

Олег вытащил из пакета пять бутылок с плотными алюминиевыми крышками. Их передали коллеги, вроде как в честь чьего-то повышения. Точнее, передали они три, остальные две Олег тогда уже купил сам себе. Дальше шло две пачки гречки и пакет молока. На секунду стало стыдно за то, что продуктов куплено меньше, чем алкоголя, но после Олег успокоил себя тем, что всё остальное просто в доме и так есть. По крайней мере, всё самое необходимое.

Лена была дома. Это Олег точно знал, она почти никогда не ходила гулять. Тем более в выходной. В этом она была на него очень похожа: Олег тоже почти всё свободное время проводил здесь. Правда, времени этого было немного. Обычно – немного. Сегодня магазин, в котором у Олега вторая дневная смена, закрыт на какую-то проверку, и всех неофициальных работников, в том числе и его, отпустили.

На самом дне пакета лежала ветка белой, ещё не распустившейся сирени. Олег осторожно, трепетом и нежностью извиняясь за неудобства перед этой самой веткой, вытащил её, и поставил в небольшую вазу на подоконнике.

— Как она любила, да?

Олег тихо усмехнулся, и ещё тише произнёс:

— Извини, что не так часто делаю это. Неприлично для того, кто живёт в гостях.

Взгляд перешёл на тарелку с кашей. "Нужно узнать, как там Лена, и…"

Мысль оборвалась резким ощущением рези под лёгким. Олег скривился, до треска вцепившись в стол одной рукой, а другой ударивши о голову. В глазах чуть потемнело, а контуры мебели и обоев задрожали. "Значит… Не судьба…" Олег посмотрел на часы. Почти два. Скорее всего, Саша скоро придёт. У него и можно будет спросить, было ли что-то…

Олег закашлялся от ещё одного приступа рези. Рука на автомате потянулась к бутылке. Олег осторожно положил её в бумажный пакет. Он не знал, почему до сих пор делает это, и Саша и Лена знали, и что он выпивает, и что именно пьёт. Должно быть, привычка.

Олег упёр бутылку крышкой о стол. Раздался громкий…

***

…хлопок входной двери. Громко хлопнула входная дверь. Саша неспешно снял куртку, и сунул в карман смятый автобусный билет. В коридоре почему-то горел свет, а у порога, рядом со старыми голубыми туфлями, стояли чёрные большие ботинки. "Уже пришёл?.."

— Я дома!

Ответа не последовало. Саша разулся, и прислонился к стене, обдумывая, куда лучше идти. Олег, судя по всему, был на кухне, и его компания не была особо приятной. С другой стороны, в комнате была Лена, а на улице – одновременный холод и жар апреля, так что кухня показалась вполне себе неплохим вариантом. Саша что-то пробурчал про себя, и неспеша, специально тормозя себя любыми возможными способами, поплёлся вперёд. Коридор был довольно узким, и от этого казался высоким. Это чувство усиливалось из-за того, что поверх старых, и без того толстых обоев, были поклеены новые. Посередине коридора, на потолке, чернело липкое пятно, которое не получилось ни вывести, ни толком закрасить. Будто бы оно въелось в саму суть потолка, вместе с запахом и звуком разбитого стекла. Чуть дальше, на стене, висело зеркало, а на стене напротив- много тусклых фотографий. Такие фотографии были почти везде в квартире, и будто сами по себе вырастали из стен, как плесень. И здесь была грибница этой плесени. Силуэты прабабушек, прадедушек, бабушек, дедушек. Если остановиться и начать вглядываться, в силуэтах прорезались детали. Обмотанная чёрными бинтами голова прадеда. Хрупкие, будто сточенные плечи прабабушки. Вытекший, изуродованный глаз дяди. Две старшие сестры бабушки, у которых были только детские фотографии, и у которых по рассказам была жуткая аллергия на сирень. Бабушка, на той же фотографии. Сёстры в лёгких летних платьицах, а она в олимпийке и с длинной чёлкой, которую по словам мамы она всю жизнь не состригала.

Саша замер у зеркала, разглядывая через него фотографии. Долго, фокусируясь то на них, то на своём отражении, то снова на них. Будто бы сравнивая себя с ними, взгляд своих серых глаз и пыльных отблесков в стекле рамок. По рукам пробежала дрожь. Вдоль вен, тихо обжигая бледную кожу.

Дальше по коридору шла кухня, которую отгораживала небольшая приоткрытая дверь. Из всех помещений в квартире в ней Саша проводил больше всего времени, даже уроки делал там. Это было его место, в котором он помнил каждую царапину и каждое пятно, и каждая царапина с каждое пятно в котором для него была частью воспоминаний, тихой дымкой, обвивающей квартирный воздух.

Постепенно в нос начал забиваться резкий, колкий запах, чем-то отдалённо напоминающий хлеб. Он густел, через нос пробираясь в лёгкие и разливаясь по ним ещё большей дрожью. Саша с опаской положил руку на дверную ручку. Скрипнули петли. В голову ударил ещё более режущий запах хмеля и яркий свет. Саша замотал головой.

— Привет, Олег.

Олег сидел за столом, держа в одной руке обёрнутую в бумажный пакет бутылку, а другой подпирающий голову. Рядом с ним стояла ваза, со свежей веткой белой сирени, цветки которой едва-едва распустились. Голос Саши вывел Олега из мыслей. Судя по его движениям, он попытался поднять взгляд на племянника, но, после нескольких неудачных попыток, он схватил сам себя за волосы, и насильно за них вытянул голову.

— Привет… ты… гулял?

Саша кивнул, и отвернулся. Ему не нравилось смотреть на Олега, когда тот напивался. Не из отвращения или страха, а скорее будто из жалости. Олег был крепким, хоть и очень худым, молодым мужчиной, но, стоило хотя бы капле чего-то забродившего попасть ему на язык, худоба становилась болезненной, а крепкость сменялась на подобие мягкости у гнилых овощей.

— Сядь… хорошо? Это… надо…

Часть слов потерялась в жестикуляции и приступе кашля. Саша послушно сел на табуретку, всё ещё стараясь не смотреть на дядю.

— Сань, я вам кашу варил… вы не притронулись даже… снова…

Дальше Олег неразборчиво пробубнил что-то про свою готовку. Саша отвёл взгляд.

— Я оладьи себе пожарил и поел. Кашу пусть Лена съест.

— Я как раз думал ей предложить, но… Лена почему-то не выходит из комнаты, а я… — Олег тихо усмехнулся, и кивнул в сторону бутылки в своей руке, — как видишь, не в том состоянии, чтобы пытаться поговорить. В последнее время всё чаще… перед маленькой таким не хочется показываться… тебе-то хоть объяснить можно, но ей…

Громкий глоток. Олег, когда пил, запрокидывал голову, из-за чего полностью открывалась его рельефная венистая шея.

Ещё более громкий вдох, и Олег снова присосался к горлышку бутылки. Саша молча несколько секунд смотрел на движущийся вверх-вниз кадык и неровную, неестественно грубую кожу вокруг него.

— Слушай, Сань… Вообще мне надо бы кое-что обсудить с тобой, ты же никуда не торопишься уже?

Саша замер. На секунду в ушах промелькнул сегодняшний разговор с Леной. Это не было ощущение вины, или чего-то другого, скорее просто монотонное напоминание самому себе о…

— Нет.

Олег кивнул, и будто затянулся воздухом, до отдышки. После он поднял пошатывающуюся голову, и уцепился глазами за лицо Саши.

— В общем… ты же знаешь, что… у меня не так много времени, чтобы… быть рядом с вами…

Саша кивнул, и начал водить взглядом по столу. Разговор, судя по всему, ожидался нудный и не очень приятный.

— Я правда… пытаюсь… но вы растёте… цены – тоже, и чтобы совсем не обнищать, работать тоже приходится немало… — лежащая на столе большая, мозолистая ладонь странно дёрнулась. — И долгое время я считал, что хорошо, что хотя бы вы есть друг у друга… потому что и мы с вашей матерью росли почти также, мы были одни, потому что твоя бабушка…

Тут Олег замер. Его голова сама чуть склонилась набок, а глаза начали бегать то по Сашиному лицу, то по фотографиям на стене, то по вазе на подоконнике. После послышался тихий пьяный шёпот:

— Знаешь… я вряд ли говорил, но ты очень похож на неё внешне. На неё и на твоего отца. А Лена- на твою мать. На мою Женю. Я из-за этого даже боялся, что она станет у меня фаворитом.

Несколько секунд в густом воздухе тянулось молчание. Олег, прищурившись, вспоминал что-то, будто всё ещё пытаясь осознать, кто перед ним сидит.

— Так вот… — шёпот сменился на обычный шатающийся голос, — твоя бабушка не была образцовым родителем… и по большей части именно семьёй были только я да Женя, даже друзей у нас толком не было, потому что пол школы боялось слухов, ходивших про нашу мать… и я верил, что вы будете как мы, будете сплочёнными и близкими, может даже друзей по итогу найдёте, будете не разлей вода, а потом, когда у меня выровняются финансы, и я к вам подключусь…

Олег снова запрокинул голову, но уже просто чтобы сделать вдох.

— Что у нас будет семья… что у вас… она будет…

— Неполная… со своими проблемами… но семья…

— Господи, сколько бы я отдал, чтобы оно было так… только представь: маленькая квартирка, вдали от всех, вдали от суеты, простая жизнь, в которой нет никого, кто делает больно, а только…

Дальше следовал неясный экстаз, в котором Олег пробыл около десяти секунд. Саша за это время успел увидеть краем глаза ещё несколько бутылок, аккуратно сложенных уже в мусорный пакет, и стыдливо убранных в угол подоконника.

— Но… — очнулся Олег, — я всё чаще замечаю, что вы с Леной… в разладе. Не общаетесь почти. Даже в школу идёте не вместе. Последний Новый год ты вовсе отказался садиться за стол, пока она будет там…

— Ты достаточно взрослый, чтобы я просил у тебя что-то. И… ты мог бы попытаться…

— Нет, — перебил Олега Саша. — Мы никогда не будем "семьёй". Не так, как ты представляешь. Я люблю её. Просто не так, как ты хочешь, чтобы я любил её.

— И как ты её любишь? Твоя любовь как-то связана с тем, что Ленин учитель жаловалась мне на прошлой неделе на то, что Лена прихрамывает? Или на то, что ты часто ужинаешь отдельно от неё, или можешь выгнать из комнаты, когда что-то делаешь?

Саша фыркнул, уперевшись взглядом в стол. Олег издал звук, похожий одновременно на цыканье и цоканье.

— Мы оба знаем, что это неправильно. Нельзя… так выражать свою "любовь". Ты просто её ранишь… я понимаю, что тебе так не кажется, но она просто ребёнок, и… она иногда просто хочет тебя обнять, побыть рядом, а когда вместо даже простого "потом" ты берёшь и…

— Хватит! Ты ничего не знаешь обо мне, и не имеешь права читать мне нотации! Ты даже представить себе не можешь, что я чувствую каждый день! Ты правда думаешь, что я рад всему этому?! Думаешь это настолько легко?! Думаешь так легко, когда тебе невыносимо больно от того, что кто-то нечаянно касается твоих запястий?! Когда каждый раз, когда ты видишь лицо сестры, ты вспоминаешь боль, от которой всё тело сжимается?! Думаешь, я просто злой старший брат, который не любит свою сестру?! Утихомирь своё высокомерие, выродок!

Изо рта повалился рваный кашель. Дыхание участилось. Саша ударил по столу руками. Чёрный взгляд исподлобья. Сердце громко и отчётливо билось, будто в такт словам. Руки сами сжались в кулаки, то ли для удара, то ли…

Олег от всего этого даже не шелохнулся. Он спокойно сверху вниз оглядел покрасневшего племянника и вздохнул.

— Я знаю, что ты чувствуешь, Сань. Поверь.

Речь Олега на миг охладела, и ровным чётким движением воздуха прошла через тело насквозь. Саша даже сел, за секунду вжавшись в табурет и затихнув.

— И никакого "высокомерия" здесь нет. Я чувствую каждый шрам на твоём теле. Потому что у меня есть такие же. Я такой же, как ты.

Небольшая пауза, и лицо Олега снова размякло в запахе пива, а голос пошатнулся.

— У нас в семье всегда было довольно жёсткое воспитание. Конечно, мне, как младшему ребёнку, доставалось несильно… поначалу. Но, в один момент… как сейчас помню… — шея Олега хрустнула, а голова будто сама начала вращаться, — был летний вечер, мать отчитывала Женю. Не помню, за что. По-моему, она опрокинула вазу с сиренью. Мать кричит, Женя трясётся и пытается отойти назад, мать заносит руку для удара… а потом я хватаю её за запястье.

Со странной, грустной улыбки соскользнула усмешка.

— Крики, удары, слёзы то ли страха, то ли гнева… "Да как ты смеешь", "ты мне больше не сын", "убирайся вон"… и под этот шум домой вернулся наш отец…

Ещё одна усмешка. Горькая.

— …знаешь, когда бутылку разбивают, её горлышко с осколками называют розочкой…

Олег застыл. Он снова несколько секунд молчал, после чего встал из-за стола, и медленно начал расстёгивать рубашку. Его грудь раздувалась и стягивалась от сильного громкого дыхания, а руки дрожали, будто бы их держали в снегу несколько часов. Постепенно глазам открывались гнутые рёбра, впалый живот, на котором были видны вены, и торчащие тазовые кости. Саша дрогнул. Он медленно всматривался в болезненное тело своего дяди, который буквально сжимался от каждого пьяного вдоха. У Олега везде была необычно гладкая и ровная кожа, которая на груди постепенно покрывалась неестественными неровностями. Шрамами, безобразной лозой покрывающие рёбра и ключицы, поднимающимися выше и плотным слоем сдавливающие горло и плечи.

— До сих пор я с каждым ударом сердца чувствую засевший под кожей крохотный осколок стекла – единственное, что мне оставила в наследство моя семья.

Резкое движение, и сточенные плечи снова закрыла рубашка, а голова буквально упала на грудь.

— Это… и вас.

В комнате стоял до жути сильный запах алкоголя, завораживающий и превращающий каждое полубезумное движение Олега в странный, дёргающий самые дальние струны где-то в сердце, танец.

— Вас мне оставила Женя. И, когда я впервые увидел тебя и… твои руки…

Олег снова залился хриплым кашлем со слезами.

— …я понял, что так и не смог спасти её в тот вечер.

Во рту всё пересохло. Сердце громко билось, и его биение слабой болью отдавалось в голове. Олег всматривался в Сашу, поочерёдно закрывая то один глаз, то другой. У него были зелёные глаза. Были зелёные, как густой летний лес на горизонте. Были…

А за последние несколько лет стали серые, похожие на потрескавшийся асфальт.

— Я знаю, что она делала с тобой. Догадываюсь. Потому что знаю, что делал с ней наш отец. Знаю, что делал с ней твой папаша.

Лицо Олега на секунду почернело.

— Помню, что делала с ней наша мать… Господи, как же ты на неё похож, буквально одно лицо… — неестественный вдох, — я до сих пор пугаюсь, когда вижу тебя в темноте, потому что кажется, что это её образ снова… снова… — Олег сделал небольшую паузу, за которую его лицо сменила цвет на розово-лиловый, — …только твои глаза так хорошо видны… и они именно… Женины.

Молчание. Оно длилось несколько минут. Олег будто задремал, в то же время находясь в сознании и внимательно смотря на Сашу, не решающегося произнести ни слова.

В конце концов молчание прервалось:

— Ты… столько… шрамов… как?..

Голос Саши трясся. В голове вспыхивали и рассыпались горькие, яркие мысли. Они мешались с воспоминаниями, жжением вспыхивали в запястьях, скользили по языку и постепенно складывались в шершавый, тихий вопрос:

— …как ты справился с этой болью?..

Саша замер. Его взгляд буквально приковал Олег и его пьяный, рваный и изрезанный голос.

— Я не справлялся с ней. И не справлюсь. Никогда. Ни-ког-да…

На красном лбу выступило несколько вен.

— Боль не уйдёт… она всегда… будет где-то внутри, всплывать образами в кошмарах, вырываться скомканным в сердце криком, будет терзать тебя всю твою жизнь, а скорее даже дольше… это… жестоко… но это так. Я до сих пор чувствую её… так ярко, будто и не прошло столько лет. Но именно это… именно мои шрамы, именно эта боль даёт мне силы, и заставляет делать всё, чтобы у вас остался хотя бы шанс избежать этой же участи…

Олег сделал глоток воздуха.

— Семья ведь… это, по сути, первое, что чувствует человек. С самых малых лет… и именно она формирует… знаешь, это как когда ты сажаешь дерево… семья – как почва, если в ней хватает всего, если в ней есть вода, есть жизнь, то дерево будет здоровым и крепким, у него будет, за что держаться, будет опора, но… — Олег тряхнул головой, — когда тебе не за что держаться… или когда то, за что ты пытаешься ухватиться, сжимает твои запястья и подносит их к разожжённой плите…

Рука, лежащая на столе, крепко за него схватилась.

— Я не смог спасти Женю… не смог тебя, и вина за это никогда мне не отпустит, но… давай… спасём хотя бы Лену?.. а, Саш?..

Олег снова перешёл на странно-красивый, дрожащий шёпот:

— …ты видел, как красиво выглядят гуляющие семьи в парке?..

Забывшийся, безумный шёпот…

— Давай дадим нашей девочке такую же семью?..

В расширенных зрачках Олега отражался едва сдерживающий слёзы Саша. Он молча вглядывался в пятна на потолке и фотографии на стенах, будто ища в них, что ответить. В вазу с веткой сирени, в едва работающую вытяжку, просто в никуда, старательно обходя взглядом своего дядю. Каждый выдох был всё громче, и выталкивал всё больше воздуха. В теле было странное, пугающее ощущение пустоты. Запах алкоголя, которым пропитался и воздух, и стены, и сам Саша, больно въедался в мозг, и будто плавил его.

— Я…

Плавил, обнажая чёрные полости в нём. Обнажая засевший в набухших венах на запястьях кровавый цветок газа, сменяющийся пьяной хищной пастью, треском в рёбрах, пробуждая в теле ощущение щебета бьющего по груди ремня, сдавливающий плечи страх, холод, перетекающий в жар и жар, перетекающий в холод, громкий противный свист и гудящий в висках голос.

— Я не… знаю…

Саша отчаянно пытался найти что-то, искал, снова и снова, снова и снова вглядывался то в себя, то в комнату, то в Олега, раз за разом, ища и лишь сильнее высвобождая чувство, что он снова с головой тонет в ледяном страхе, заполняющим тело.

— Я не знаю, что именно нужно, что сказать, что сделать, я не умею этого, меня этому не учили, я никогда не знал этого, я не смогу, я не…

Саша буквально задыхался. Будто лёгких в нём не было, и всё, что он мог- просто гнать по полому телу воздух мышцами шеи. Глаза болели от давящих изнутри слёз и… Не мыслей, а чувств, пустых, бледно-серых вспененных чувств, стекающих по стенкам черепа в горло. Запястья буквально горели, будто о каждый ожог тёрли наждачкой. Во всём теле металось ощущение, что из него вырвали что-то важное, что-то, без чего невозможно жить, и это срочно надо было где-то найти, где-то внутри, где-то среди страха и боли в коже, где-то там…

— Ты знаешь.

Олег говорил спокойно, чётко смотря Саше в глаза.

— Знаешь. Вот здесь. Очень, очень глубоко здесь.

В грудь ткнулся жёсткий твёрдый палец. Саша замер. По телу волной пробежала странная дрожь. Будто тепло. Будто рука Олега словами проникла сквозь его кожу и коснулась сердца, сжав и отпустив его. Будто его пальцы проникли глубоко в отмершую ткань, сжав и отпустив что-то под чёрным слоем мёртвых полых наростов.

Всё на миг будто замерло. На миг озарилось странным, необычным светом. Чёткий контур электрической плиты, местами запачканной утренним тестом. Миска остывших оладий на кухонном столе. Вытяжка над плитой. Олег и Саша, смотрящие друг на друга. Обёрнутая в бумажный пакет бутылка. Рубашка Олега, всё ещё наполовину расстёгнутая, так что виднеется рельеф шрамов изуродованного тела. На стене фотографии матери, бабушки и деда. На одной из фотографий они все вместе, а рядом с матерью стоит маленький Олег. Ещё одна фотография бабушки, в рамке рядом с вазой, в которой с апреля по август каждый день стоит ветка сирени. И рядом с календарём, в стороне от всех остальных, фотография матери и Саши. На кухне, мать держит маленького Сашу, стоящего на табуретке, за запястья, пока тот держит над плитой сковородку. Это было, когда Саше было четыре…

В голове тихим эхом пронёсся смех. Яркий, звонкий, похожий на весеннее пение птиц. Тихий бас чьего-то голоса. И его детские, чистые руки, сжимающие деревянную ручку старого советского чугунка.

— Я…

Саша осёкся. В груди, ногах и запястьях чувствовалась странная пустота. Знакомая, но ощущающаяся по-новому. Будто она перестала быть чем-то привычным, будто в памяти всколыхнулись моменты, когда на её месте было…

— Я её люблю…

Олег кивнул. Он пьяно улыбнулся, смотря будто сквозь Сашу, на фотографию его семьи. На фотографию Жени, прижимающей руки к себе, и бабушки, держащей её за узкие закрытые плечи.

— Я рад, что ты до сих пор помнишь это.

Выдох, и снова запрокинутая голова, чтобы вдохнуть, и дать слезам отойти от глаз. Саша всё ещё был в странном экстазе. В его глазах за секунду отразилась вся квартира: кухня, детская, большие окна, в проём которых он ещё недавно мог встать в полный рост. Старые обои, поклеенные поверх ещё более старых, красивая бутылка в буфете с надписью "1958". Отразился и он сам, точнее его отражение в глазах Олега, в больших серо-зелёных глазах, отразились тёмные синяки на лице и закрытая кофта, отразились детские рисунки Лены на холодильнике, отразились смятые и кинутые в угол у мусорки квитанции за электричество и чеки из пивного магазина. Всё внутри Саши тряслось и трепетало, повторяя одну и ту же фразу, всё ярче и ярче сияющую в каждой отражённой вещи.

— Я люблю свою сестру…

Дно бутылки через пакет ударилось о стол. Олег внимательно посмотрел на Сашу.

— А теперь… напомни об этом ей, чтобы она тоже… знала это…

Пол скрипнул. Тихий дрожащий шаг к столу и едва слышное звяканье стекла. А за ним ещё более тихие, но уже чёткие, по коридору. Олег остался на кухне, повернув голову то ли в след Саше, то ли вслед чему-то другому.

— …мама…

…

Из открывшейся двери выпал луч света, в котором было видно, как в комнате темно и пыльно. Саша поставил на пол миску с оладьями, прикрытую сверху тарелкой, и сделал полшага вперёд. Около кровати, обхватив колени руками и опустив голову, сидела…

— Лена?

Шторы плотно закрыты, а лампа выключена. На полу лежит кинутая Сашина футболка. У Лениного шкафа валяется плюшевый кролик с оторванной лапой, которую раньше пытались пришивать. Из ящика бежевого стола торчит смятая страница старого атласа звёздного неба. На обоях дальней стены что-то нарисовано фломастерами и мелками. Много маленьких рисунков, которые издалека казались одним большим плакатом, напоминающим замок с множеством башен и стен, покрытых язвами бойниц. У двери яркий цветок фотографии Лены и Саши. В противоположных углах комнаты две кровати, которые когда-то, судя по всему, были одной двухярусной, но потом кто-то её распилил. Давно, до того, как их поставили в детскую.

Комната была будто расколотой надвое. Хотя даже не так, скорее будто бы одна её часть была заражена чем-то, гнила изнутри, на уровне цемента и панелей стен, и эта гниль постепенно пробиралась всё глубже и глубже.

…и эта гниль медленно, неуверенно шла вперёд, пошатываясь от ощущения пустоты в ногах…

— Лена, я… Хотел поговорить…

…

На сковороде шипело масло.

— Мама?

Большой и длинный фартук был чем-то запачкан.

— Мам, я тебя люблю.

Теперь запачкан был и ткнувшийся в фартук носик. Он чуть задрался, и в темноте блеснули серо-голубые глаза.

— Мам?..

Если присмотреться получше, то окажется, что масла на сковороде нет. Шипением был тихий, хриплый шёпот прожжённого голоса.

— …почему ты дрожишь?

…

— Ма-

— Пошёл к чёрту, не прикасайся ко мне!

Лена вскочила и выкинула вперёд руку, в которой, как нож, были сжаты ножницы.

— Я-

— Я не хочу больше тебя видеть! Уходи! Я устала от боли, которую ты мне каждый день причиняешь! Ты даже представить не можешь, какого это- чувствовать то, что чувствую я! Лучше бы тебя никогда не было! Лучше бы мы никогда не были семьёй, чтобы я не чувствовала всю эту боль! Чтобы я не чувствовала, что вся моя любовь каждый день просто отторгается или разрывается в клочья, что всё, что есть во мне гниёт из-за тебя! Уходи, разве не этого ты всегда хотел?! Или ты настолько меня ненавидишь?! Настолько, что сколько бы ни сделал, всегда захочешь лишний раз ударить меня, если я просто хочу подойти хотя бы на шаг ближе, настолько, что хочешь задушить меня выстроенными тобой стенами?! Я устала, я устала каждый раз пытаться снова идти навстречу, я устала чувствовать от тебя только холод и удары, я устала от этой боли, просто уйди, пожалуйста! Меня вымотали эти долгие годы мучений, разве так сложно просто оставить меня, раз их источник в тебе?!

Из-под бледных волос виднелись красные глаза. Дыхание громко и больно билось. Остатки крика выпадали из горла кашлем. По телу пульсировал холод.

Саша сделал шаг навстречу Лениной руке. Её пальцы тряслись, будто бы их что-то обожгло. С каждым Сашиным шагом дрожь поднималась вверх, по запястью к локтю, оттуда на плечо, а оттуда расползалась по всему телу. Розовые губы дрожали, и будто продолжали говорить, всё повторяя одно и то же.

Ещё один шаг, и тупое лезвие упёрлось в Сашину грудь. Лена буквально трепетала. Казалось, что стоит коснуться её, и она распадётся на много крошечных белых лепестков, посреди которых будут лежать розовые ножницы и маленькое красное сердце.

— Уйди…

Саша замер. Ресницы намокли. Ноги подкашивало сильнее, чем когда-либо. Перед глазами всё будто расплывалось и смешивалось. Каждое слово Лены чёрным эхом отдавалось в голове, резонируя и звеня, проникая по всему телу, в каждую его пустоту, и от того множась ещё сильнее.

Извиниться?..

Оправдываться?..

Уйти?..

Можно ли вообще что-то сделать, заглушить это чувство, объяснить всё, помочь, не поздно ли, может ли он вообще дать хоть что-то, помочь теми обожжёнными когтями, которые он называет руками, а не сделать в разы хуже?..

Сможет ли она почувствовать тепло, которого не знала?..

Было бы лучше, если бы тогда, несколько лет назад, мать попыталась?..

…

Саша обхватил ладонь Лены своей.

— Извини.

Ладонь Лены раскрылась, и ножницы упали на пол.

— За всё. За всё, что было.

Лена тихо попыталась вытащить руку из Сашиной, но тот снова её взял.

— Мне правда очень, очень жаль.

Взгляд тёмных, полупустых глаз. Долгий, тонкой нитью пронизывающий голову насквозь.

— Я сам не знаю… правда… это просто случилось, и… я хочу попытаться всё исправить. Хотя бы начать… то, что нужно было начать очень, очень давно.

Узкие плечи дрожали.

— На самом деле даже намного раньше, чем мы с тобой родились, наверняка раньше, но… так вышло, что только сейчас… это глупо, я знаю, но…

Влага с ресниц перешла на щёки.

— Я… — Саша осёкся, потому что слова путались и переплетались. Голова гудела от мыслей и чувств.

— Лена, я правда… хочу…

…

— Извини…

…

— Я знаю, что этих слов будет мало, что всё то время, что мы провели… так… вся та боль, всё то, что я должен был сделать, но не сделал, это не окупить ничем, и простить это невозможно, только если повернуть время назад, я знаю, насколько много времени у тебя уйдёт, чтобы хотя бы немного исцелиться, и сколько усилий придётся приложить, я знаю, что мне нет прощения, что это ужасно… у этого правда были причины, и у этих причин были причины, и я знаю, что это ничего не оправдает, но… пожалуйста, если ты можешь…

Рука обхватила ослабевшую кисть Саши.

— Я правда обещаю, что сделаю всё, чтобы исправить это, я ни за что не оставлю тебя с этим, потому что тебя правда люблю, я… правда пытался… всё это время проявлять это, но… я просто…

Уже запястье, потому что кисть слишком сильно дрожала.

— Я ни за что не оставлю тебя с такими же шрамами… я не хочу оставить тебя такой же навечно клеймённой огнём, потому что…

Плечо.

— …потому что правда люблю тебя и правда знаю, насколько это больно…

Крепче.

— Но не знаю, какого иначе…

Крепче.

— Все эти годы…

Ещё крепче.

— Господипростиумоляю…

…

— Я здесь.

Саша, едва ли услышав Лену, поднял голову. Всё тело болело от сомнений и мыслей. Будто в него резко ударили все те чувства, что столько лет были зарыты где-то очень глубоко. Будто в те несколько секунд, что в грудь упиралось лезвие ножниц, в пустоты в теле перетекла вся боль, которая была в Лене, резонируя с каждым шрамом и ожогом на запястье.

— Я рядом. Не плачь. Если ты будешь плакать… то не сможешь дальше говорить.

Плечи дрожали от тяжёлого дыхания. Глаза были красными насквозь, так что даже тёмные синяки под ними перестали быть видны. Саша из-за слабости в ногах минуту назад практически упал, и сейчас стоял на коленях, из-за чего Лена казалась ему сильно выше, чем на самом деле.

— А если ты не сможешь говорить… я не смогу слышать голос моего брата.

Саша с трудом поднялся, подогнув одну ногу. Он несколько секунд молчал, просто как в тумане смотря на сестру, а после тихо сказал:

— Я…правда понимаю, что не был хорошим братом. И я не прошу понять меня, или…

— Тшшшшшшш… — Лена тихо сжала плечо Саши, — я не хочу, чтобы ты снова плакал.

Когда Саша замолчал, Лена чуть оттянула горло пижамы, обнажив ссадину, проходящую через всё плечо, и отвела взгляд.

— Нам обоим понадобиться много времени. Очень много, наверное, даже несколько лет. Но пока ещё хотя бы можно решить всё временем. И сейчас я просто хочу знать… Почему?..

Лёгкое прикосновение. Тихое, сжатое зубами "не надо". Вздох. Следующее прикосновение осторожно повернуло голову Лены. Саша задрал рукав кофты, показав бледную, болезненную кожу на запястьях.

— Вот… почему…

Резкий и сбитый вздох. Секундный холод в голове.

— …и поэтому же я хочу всё исправить.

Тонкие, длинные пальцы обхватили маленькую замёрзшую ладонь.

— Ты… Позволишь мне это сделать?

Кивок. Лена упёрлась носом в грудь Саши, и тихо сказала:

— Я не могу сказать нет. Нам обоим это нужно. И, раз ты сам хочешь сделать этот шаг, то… я хочу спросить кое-что.

Лена отпустила руку Саши, отбежала в другую сторону комнаты и быстро стала рыться в своей половине шкафа. Саша молча ждал, следя за каждым движением сестры. Резкие подёргивания, быстрые и короткие вдохи. И спокойное, едва слышное бормотание чего-то под нос. Такой домашний, бытовой вид, будто привычный, и одновременно такой незнакомый и далёкий. Будто так было всегда, всегда его сестра была такой и была здесь, хотя в голове чётко было осознание, что так не было никогда. Что никогда тёмный образ комнаты и сестры не вызывал у Саши такой трепет от странного, тихого уюта.

Тут Лена замерла, и повернулась к Саше, будто чуть пряча глаза.

— Вообще такое не принято спрашивать, но…

Худые, бледные руки протянули Саше небольшую, чуть помятую открытку из ярко-голубой бумаги и зелёных лент. На ней, среди узоров и точек, было два сердца, на пересечении которых наклеен цветок из нескольких салфеток. И надпись в самом верху: "С днём братьев и сестёр".

— …Саша…

Выдох.

— …ты будешь моим братом сегодня?

Время на миг будто замерло. Всё в мире затихло, смолкло, оставив единственным звуком слабое биение сердца. Взгляд Саши не пересекался, не чуть касался, а крепко держался за глаза Лены, в которых отражалась комната. Отражалась комната, посреди которой стоял он. Саша обхватил ладони Лены, и вплотную к ней подошёл.

— Да. Остаток жизни. Я обещаю.

В темноте тихо забилось второе сердце.

— …Лена…

Забилось в унисон первому, резонируя и становясь ярче и ярче.

…

Саша сидел рядом с Леной, оперевшись спиной о стену, расправив сточенные плечи и чуть запрокинув голову, смотря куда-то в потолок. Олег очень давно, когда попытался сделать в квартире ремонт, по итогу ставший одной из причин его долгов, выкрасил потолок в чёрный и наклеил туда много светящихся в темноте звёздочек. Саша всегда спал лицом к стене, а вне сна в комнате почти не был, и поэтому редко обращал на это внимание. А сейчас он даже увидел, что Олег пытался вырисовать какие-то созвездия и отмечать планеты. Медведица, Рысь, Единорог… Очень большая точка, должно быть, Юпитер. Близнецы… Будто сделанные более яркими, и от того чёткими. Именно тогда, когда Олег расклеивал звёзды, Лена отрезала себе ножницами чёлку, и Олег решил это сфотографировать. А потом, смеха ради, повесить в рамке. Саша тогда просто молчал, рассматривая старый, ещё советский атлас звёздного неба, и не понимая до конца, для чего он вообще здесь. Это была единственная фотография, на которой они были семьёй…

…единственная цветная…

Лена чуть придвинула миску с оладьями, и взяла одну. Жёсткая, давно остывшая, и…

— Сладкая.

Лена положила голову на Сашино плечо, взяла его руку, и будто завернулась в неё, как в одеяло. В комнату слабо попадал свет из коридора. Саша с Леной сидели у двери, напротив кроватей, и буквально могли дотянуться до этого лежащего на полу луча света.

— Меня мама учила их жарить. Давно… на газовой плите ещё.

На руке блеснули ожоги и шрамы.

— Это было… хорошо. И очень спокойно. Может, если бы этого было чаще, то… не было бы всего этого…

Слёзы перестали быть солёными или горькими. Они просто были. Были, и поэтому Лена осторожно смахнула их с Сашиной щеки.

— И поэтому я хочу, чтобы у тебя были таким моменты. Когда мы… рядом. Чтобы теперь… было это, а не…

Сашу прервала разнёсшаяся по телу тихая волна, похожая на удар тока. Лена положила ладонь на открытое запястье Саши. Мягко, едва касаясь. Холодной, но в то же время тёплой рукой. Лена чуть потёрлась щекой о Сашино плечо.

— Чтобы это было у нас, — в хрипом детском голосе на миг мелькнуло что-то взрослое. Саша улыбнулся.

— Да. У нас.

Они тихо дышали, чувствуя себя в объятиях друг друга. Чувствуя, что тихий ритм их сердец полностью укрыт руками друг друга. Чувствуя странную, необъяснимо тёплую безопасность и спокойствие. Впервые, и оттого очень, очень сильно, всем телом.

— Нам… Надо будет тоже поготовить…

…

— …Олег ушёл куда-то, и…

Саша не двигался, ни на что не реагируя несколько секунд, но после слабо улыбнулся.

— Хорошо. "Что такое семья", говоришь… ну… иногда… иногда это тепло. Иногда – холодно. Бывает, что это слёзы, сдавливающие горло, а на следующий день это вдруг счастье и смех, когда кажется, что ничего плохого быть не могло вовсе. Семья – это… больно. Страшно. То, что оставляет очень, очень глубокие шрамы. Это шум и гомон, звенящие в голове каждое утро. Это старая песня, текст которой не разобрать. Семья всегда разная, но… в конце концов есть то, что неизменно. Семья – это когда вы…

…

— …вместе.