Олени на труселях

Конец апреля выдался на редкость капризным. Ещё вчера по крышам хлестал ледяной дождь, а сегодня случилось необъяснимое — воздух прогрелся до семнадцати градусов, сосульки плакали на солнце, и даже старый пёс Барбос, который обычно спал в будке, вылез погреться на траву.

Именно в этот день трое закадычных друзей — Серёжка Комаров, Пашка Кукушкин и Лёха Шестопалов — шли вдоль реки Клязьмы с удочками. Рыбалка не задалась: черви уснули, поплавки вели себя как наркоманы, а вместо карасей в траве шуршали прошлогодние листья. К трём часам дня, когда солнце разогрело воздух до +17, Пашка, самый азартный из троицы, швырнул удочку в кусты и выдал:

— Слушайте, мужики. А не искупаться ли нам?

Лёха, который был выше на полголовы и старше на полгода, скептически скривился:

— Ты в своём уме? Вода — ледышка. Лёд сошёл только в прошлый вторник.

— А вот и неправда! — Пашка вытащил из рюкзака скомканный календарь природы. — Средняя температура воды — плюс восемь. Закалка, братцы. Моржи вообще в проруби сидят.

Серёжка молчал. Он вообще был молчаливым, зато умел подмечать детали. Сейчас он окинул взглядом реку, прикинул расстояние до противоположного берега, скорость течения и — главное — наличие случайных прохожих.

— Место надо глухое, — наконец сказал он. — И чтобы без свидетелей.

Пашка хлопнул себя по лбу. Свидетели — это действительно проблема. Особенно если учесть, что плавок у них с собой нет. Серёжка был в старых джинсах и семейных трусах в цветочек — мама всегда заставляла его надевать «тёплые», Лёха в трениках и зелёных плавках, которые ему стали малы ещё прошлым летом, а Пашка — в шортах и обычных белых боксёрах, которые от воды становятся прозрачными, как намёк.

— А зачем нам плавки? — вкрадчиво спросил Пашка. — Мы же в трусах зайдём. Кто нас увидит?

— Трусы намокнут, — резонно заметил Серёжка.

— Высохнут! — отмахнулся Пашка. — Солнце вон как печёт.

Спорить с ним, когда в глазах загорался азартный огонь, было бесполезно. Через пять минут они уже шли вдоль берега в поисках «уютного местечка». И нашли — идеальное! Небольшая заводь, окружённая с трёх сторон густыми ивами и бузиной. Кусты росли так плотно, что сквозь них можно было разве что просунуть голову. Со стороны поля — ни одной тропинки. Рядом — ровный зелёный пятачок, где можно было разложить одежду.

— Идеально! — прошептал Пашка и начал стягивать шорты.

Раздеваться до трусов при друзьях оказалось не так страшно, как раздеваться полностью. Серёжка стянул джинсы, оставшись в своих легендарных семейниках с оленями — мама купила такие под Новый год, и олени гордо скакали по всему периметру. Лёха скинул треники, явив миру тесные зелёные плавки, которые врезались ему в бёдра как удавка. Пашка остался в белых боксёрах и гордо выпрямился.

— Ну что, пацаны? Кто первый?

— Давай ты, — хором сказали Лёха и Серёжка.

Пашка разбежался и плюхнулся в воду. Встреча с апрельской Клязьмой была суровой: он вылетел из воды обратно, как пробка из шампанского, с вытаращенными глазами и воплем, который услышали, наверное, в соседней деревне.

— Ж-жи-во! — выдохнул он, стуча зубами. — С-с-согревает!

Лёха зашёл медленно, по-хозяйски. Он вообще любил изображать из себя бывалого туриста. Серёжка зашёл последним, по щиколотку, по колено, по пояс — и замер, широко раскрыв глаза. Вода была холодная, как взгляд учительницы математики, когда ты не выучил таблицу умножения.

Через минуту они привыкли. Пашка плавал по-собачьи, поднимая фонтаны брызг. Лёха пытался изобразить брасс, но в тесных плавках это выглядело комично. Серёжка просто стоял по шею и блаженно жмурился — оказывается, когда всё тело немеет от холода, наступает странное успокоение.

— А говорили — холодно! — крикнул Пашка, заплывая на середину заводи. — Лучший день в моей жизни!

В этот момент на берегу что-то хрустнуло.

— Слышали? — спросил Серёжка, замирая.

— Ветка, — отмахнулся Лёха. — Белка.

Но Серёжкины уши, привыкшие на рыбалке различать малейший шорох, уловили нечто большее. Смех. Приглушённый, сдавленный, но совершенно отчётливый — девчачий смех. Он поднял голову и через просвет в кустах увидел то, от чего кровь застыла быстрее, чем в апрельской воде.

На зелёной травке, прямо на куче их одежды, сидели три девчонки из их класса. А точнее — все три были звёздами 5-го «Б». Светка Громова — капитан школьной команды КВН, её лучшая подруга Ленка Мармеладова — та ещё задира, и тихая, как мышка, Ирка Звонарёва, которая, однако, сейчас улыбалась шире всех. Они расстелили на траве пакет с печеньем, открыли три сока и явно приготовились смотреть представление.

— Пашка! — прошептал Серёжка осипшим голосом. — Не оборачивайся резко. Но там... там девчонки.

— Какие девчонки? — Пашка лениво повернул голову. И в тот же миг его лицо приняло выражение, которое можно было назвать «гибрид ужаса и идиотского счастья». — Ой.

— Что «ой»? — Лёха тоже всё понял. — Наши штаны у них под жопами!

Действительно, Светка сидела прямо на Пашкиных шортах, как на подушке. Ленка с интересом изучала Лёхины носки, а Ирка намотала на палец Серёжкину футболку.

— Мальчики! — звонко крикнула Светка. — Как водичка? Холодненькая?

— Вы чего тут? — голос Пашки сорвался на фальцет. — Уходите! Мы в трусах!

— Ой, неужели? — притворно удивилась Ленка. — А мы не заметили. И что же нам теперь делать, Света? Они в трусах, а мы сидим на их одежде.

— Я думаю, — Светка сделала паузу, — нужно подождать, пока они выйдут. Интересно же, как трусы сохнут на ветру.

В заводи воцарилась тишина. Слышно было только, как где-то далеко стучит дятел и как Лёха мелко дрожит в воде. Серёжка вжался в воду по самые ноздри, над поверхностью оставались только глаза и нос. Пашка, пытаясь сохранить остатки мужского достоинства, попробовал торговаться:

— Свет, ну правда, неудобно. Отвернитесь на минуту. Мы выскочим, натянем штаны — и мы квиты.

— На спор, между прочим, — добавила Ленка, откусывая печенье. — Мы слышали. «На спор искупаемся». А кто на спор не выходит, тот... кто?

— Трус! — хором ответили Светка и Ирка.

— Вот именно. Вы полезли в воду на спор. А теперь вылезайте на спор. Прямо перед нами. И без фокусов.

Лёха попытался было нырнуть и уйти под водой подальше, но заводи была мелкой. Он вынырнул через десять секунд в трёх метрах от того же места, с тиной на голове и видом побитой собаки.

— Ну, — сказала Светка тоном учительницы. — Время пошло. Считаю до трёх. Раз...

Мальчишки переглянулись.

— Два...

Пашка первым принял решение. Он выпрямился во весь рост — вода едва доходила ему до пояса — и, гордо подняв подбородок, зашагал к берегу. За ним, прикрывая мокрые трусы ладошками, как фиговыми листочками, поплёлся Лёха. Серёжка вышел последним, с лицом такого цвета, что его можно было заносить в Красную книгу как «мальчика-помидора».

Они выстроились на берегу — три мокрых, синих от холода и красных от стыда пятиклассника. Ветерок ласково обдувал их, и трусы неприятно липли к телу. Пашкины белые боксёры стали абсолютно прозрачными и облепили его как вторая кожа. Лёхины зелёные плавки, которые и в сухом виде были малы, теперь впились в него так, что он каждую секунду морщился. А Серёжкины семейники с оленями... Олени, увы, промокли насквозь и теперь висели унылыми тряпочками, а местами даже порвались — видимо, не выдержали апрельского испытания.

Девчонки сидели в метре от них, как три судьи на конкурсе красоты, только вместо короны — пакет с печеньем.

— Руки по швам! — скомандовала Светка. — Ничего не прикрывать. Мы хотим научного наблюдения за процессом сушки.

Мальчишки опустили руки. Секунда позора длилась целую вечность. Ленка достала из кармана блокнот — боже, неужели она собралась вести протокол? — но Светка её остановила:

— Не сейчас. Сначала осмотр.

И началось то, что Серёжка потом будет вспоминать в холодном поту. Девчонки обсуждали их так же бесцеремонно, как на биологии лягушек.

— У Лёхи, смотрите, плавки ему малы в два размера, — заметила Ирка, которая внезапно оказалась совсем не тихой. — Он прямо как колбаса в обёртке.

— А у Пашки трусы стали прозрачные, — хихикнула Ленка. — Смотрите, смотрите, я даже вижу, что у него там... Ну, в общем, всё вижу!

— А у Серёжи олени на трусах, — добавила Светка. — Только они почему-то грустные. Наверное, потому что мокрые.

— Это не олени грустные, — поправила Ленка. — Это Серёжа грустный. А олени просто за компанию.

Пашка попытался было съязвить в ответ, но из его горла вырвался только какой-то писк. В этот момент подул ветер, и все трое одновременно поёжились. Трусы противно чавкнули.

— Ой, а почему они так облепляют? — спросила Ирка с притворным любопытством. — Я думала, трусы должны сохнуть, а они наоборот прилипают.

— Это закон физики, — авторитетно заявила Светка. — Мокрое бельё всегда прилипает к телу. Особенно когда на улице холодно и ветер. Мальчики сейчас у нас наглядное пособие.

— А можно мы их потрогаем? — вдруг спросила Ленка. — Ну, трусы. На мокрость.

— Нет! — хором заорали все трое.

— Ладно-ладно, — Светка сделала вид, что обиделась. — Тогда прыгайте на месте. Мы хотим посмотреть, как трусы ведут себя в динамике.

— Да вы издеваетесь? — взмолился Серёжка, у которого от холода уже зуб на зуб не попадал.

— А спорили кто? — парировала Ленка. — Или вы не мальчики, а так, мальчишечки?

Пашка стиснул зубы и начал прыгать. За ним — Лёха. Серёжка, поняв, что от судьбы не уйдёшь, тоже подпрыгнул. Девчонки зашлись в таком хохоте, что на другом берегу залаяла собака.

— Как поплавки! — выдавила сквозь слёзы Ирка. — Туда-сюда, туда-сюда.

— Смотрите, у Пашки трусы совсем отклеились, — заметила Ленка. — А у Лёхи наоборот — ещё сильнее впились.

— А у Серёжи олени подпрыгивают вместе с ним, — добавила Светка. — Они теперь весёлые. Потому что Серёжа прыгает.

Пашка побагровел до корней волос — и так уже мокрых. Он открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь обидное, но в голову лезло только то, что мама называла «непечатными выражениями». Поэтому он просто продолжал прыгать, чувствуя себя лягушкой на медицинском осмотре.

Через минуту Светка сжалилась.

— Ладно. Забирайте свои тряпки. Но запомните: вы теперь наша собственность. Если кому-то из нас понадобится принести портфель, написать контрольную или уступить место в столовой — вы будете первыми. Договорились?

Мальчишки, не сговариваясь, закивали — так, что головы чуть не отлетели. Девчонки встали, отряхнули юбки и отошли на несколько шагов, спиной к реке.

— Одевайтесь быстро! — бросила через плечо Светка. — Только трусы сначала отожмите. А то простудите свои... ну, эти самые. Олени потом в больнице заскучают.

Мальчишки принялись отжимать трусы — зрелище было ещё то. Пашка выкручивал свои боксёры так, что они издавали жалобный хлюпающий звук. Лёха просто стянул плавки, отжал их и надел обратно — и они стали чуть менее похожи на удавку. Серёжка долго возился со своими семейниками, потому что олени от намокания покосились и теперь один смотрел вверх, а другой — в сторону.

Потом они натянули джинсы, треники и шорты поверх мокрых трусов. Выглядело это так, будто каждый из них только что пережил наводнение. Пашка напялил шорты наизнанку, Лёха надел носки на разные ноги, а Серёжка так запутался в рукавах футболки, что Светка, обернувшись, помогла ему распутаться — с таким видом, будто вытаскивала котёнка из банки.

Когда все трое были одеты, они стояли перед девчонками, как нашкодившие щенки — мокрые, взъерошенные и несчастные. Светка оглядела их с ног до головы и улыбнулась — той улыбкой, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

— Молодцы. Первое апреля, конечно, прошло, но вы нас порадовали. И запомните: если ещё раз полезете на спор в холодную воду без взрослых — мы расскажем всей школе. И не только про купание.

— А что ещё? — испуганно спросил Лёха.

— А то, — Ленка многозначительно подняла бровь, — что у некоторых олени на трусах. И они прыгают. Это очень ценная информация для стенгазеты.

Девчонки развернулись и ушли, весело переговариваясь. В кустах ещё долго слышался их смех и отдельные фразы: «А у третьего олени грустные», «Нет, ты видела, как он отжимал трусы?», «А у Пашки прозрачные, представляешь?»

Мальчишки стояли на берегу молча. Ветер колыхал их мокрую одежду. Солнце уже клонилось к закату, и река снова казалась холодной и негостеприимной.

— Ну что, — сказал наконец Пашка севшим голосом. — На рыбалку ещё сходим?

— Иди ты в баню со своей рыбалкой, — буркнул Лёха, потирая замёрзшие ноги. — И с трусами своими прозрачными.

Серёжка ничего не сказал. Он смотрел вслед удаляющимся девчонкам и думал о том, что в следующий раз, когда Светка Громова попросит его подождать после уроков, он сделает вид, что оглох. Или уедет в Австралию. Или попросит маму купить ему нормальные плавки — без оленей.

Домой они шли молча. Каждый переживал свой позор по-своему. Пашка мечтал о том, чтобы апрель поскорее кончился и наступило лето — там, в лагере, всё будет по-другому, и трусы станут непрозрачными. Лёха прикидывал, как сменить школу. Серёжка вдруг понял одну важную вещь: девчонки, оказывается, совсем не слабый пол. Они — самый страшный пол. Особенно когда сидят на твоей одежде и комментируют прыжки твоих оленей.

У калитки своего дома Пашка остановился.

— Пацаны, — сказал он. — Давайте договоримся: об этом — никому. Ни слова. Ни родителям, ни друзьям.

— А как же правда? — спросил Лёха.

— Правда? — Пашка вздохнул. — Правда в том, что мы идиоты. А идиоты не сдаются. Они просто... становятся умнее.

Серёжка молча кивнул. Он уже знал, что завтра в школе он первым делом подойдёт к Светке Громовой и спросит — может быть, ей помочь с докладом по биологии? Потому что если враг не может быть побеждён, его лучше подкупить. И заодно попросит маму купить новые трусы — желательно чёрные и непрозрачные.

И так, под тихий апрельский дождь, который вдруг начал моросить с неба — словно сама природа плакала от смеха — трое «моржей» разошлись по домам. А наутро в 5-м «Б» появилась новая негласная традиция: при слове «Клязьма» мальчишки краснели, а девчонки загадочно улыбались и многозначительно говорили: «Олени». И никто, кроме шести человек, никогда не узнал, что именно произошло в тот тёплый, но очень стыдный апрельский день на берегу холодной ещё реки.