Оляпка

Когда это произошло, озеро ещё не сдалось зиме. По краям уже стянуло его ледяным кружевом, но в центре, где били подводные ключи, чёрная озерная вода дышала паром, как огромный, усталый зверь. Егерь Асмаловский сидел на валуне, заросшем седым лишайником, и курил трубку, как старый карельский тролль. Не для удовольствия — для тепла и маскировки. Его неподвижная, тучная фигура сливалась с камнем, и лес жил вокруг своей обычной жизнью, не замечая наблюдателя.

Учет птиц. И вот внимание привлекло движение у самой кромки воды. Небольшая, солидная на вид птичка, тёмно-коричневая, с коротким вздёрнутым хвостиком, прыгала по скользким камням. Оляпка, или водяной воробей. Птица, которой законы физики, казалось, не писаны. Она не боялась ледяной воды. Она её призывала, как маг. И рядом вторая — поменьше, работали.

Асмаловский прищурился, притушив трубку. Старые егерь видел оляпок и раньше, но эта пара, судя по всему, облюбовала этот незамерзающий плёс. Самец и самка. Они не просто искали корм, как воробьи или синицы. Птицы трудились. Деловито, не суетясь.

Самец, чуть крупнее и ярче, подпрыгнул на плоский камень, окунул голову в воду, огляделся и… нырнул. Не по утиному, а почти вертикально, будто шёл ко дну по невидимой лестнице. Через секунду он исчез в чёрной воде. Асмаловский знал, что там, под водой, оляпка будет идти по дну, переворачивать камешки сильными лапками, выискивая личинок и рачков. Её крылья в это время работают как вёсла против течения, а плотное оперение не промокает насквозь благодаря особой смазке.

Но самое интересное было не это. Пока самец работал под водой, самка оставалась наверху. Птица не тратила время на оглядывание по сторонам, на взоры на темную воду. Она смотрела на то место, где исчез самец. И всё её тело было напряжено, как пружина. Прошло десять секунд, пятнадцать… И вдруг на поверхности воды, прямо над местом погружения, появилось и стало расширяться молочно-белое, размытое пятно.

Сигнал. Секрет оляпок, который мало кто замечал. У них на груди, под плотным коричневым оперением, скрывалось яркое белая «манишка». И когда птица под водой, распушив перья, выпускала пузырьки воздуха, этот воздух, проходя через белое пятно, насыщался светом. Получалась такая своеобразная, подводная сигнальная ракета. Мерцающий, расплывающийся маячок.

Самка, увидев этот знак, дёрнула головой и метнулась к берегу. Поэтому птица и не волновалась. Этот белый призрак на воде говорил ей: «Всё в порядке. Я тут. Работаю».

Асмаловский смотрел за этим трудом, и на его суровом лице появилось выражение глубочайшего удовлетворения, какое бывает у учёного, увидевшего подтверждение своей гипотезы. Егерь встал, костяшками пальцев стукнул по трубке, выбивая пепел, и пошёл обратно к тропе. Мужчина шёл медленно, отряхшивая снег и обдумывая увиденное.

Дома, за ужином, он рассказал о птицах Кате. Девочка слушала, затаив дыхание, не прикасаясь к еде.

— Пап, а как они это делают? Это как фонарик под водой?

— Не фонарик, — хрипло ответил Асмаловский, наливая себе чаю. — Это… молекулярный телеграф. Пузырь воздуха, белое перо, преломление света. Оляпки не кричат под водой, не машут крыльями. Они… светятся друг для друга. Чтобы не теряться. Чтобы знать, что рядом, в этой чёрной, ледяной воде, твой напарник жив и здоров. И продолжает работу. Вроде пятен у касаток. Ну это киты такие, ты знаешь.

Катя задумалась, рисуя пальцем узор на скатерти.

— Значит, они всегда вместе работают? Один ныряет, другой следит за сигналом?

— Выходит, что так. Команда. Без доверия и чёткой связи в таком деле — никак. Один ошибётся, замешкается — и поток унесёт, или под корягу занесёт. А так… вспыхнуло белое пятно — и уже спокойно на душе. Можно и самому потом нырнуть, сменить его. Место безопасное.

Старый егерь помолчал, глядя в окно, где уже темнело.

— Вот и думай, кто умнее. Мы со своими рациями, телефонами, которые на морозе глохнут. Или эти маленькие, коричневые птички, что миллионы лет назад придумали свой, водный телеграф из пузыря и пера. Надёжный, безотказный, бесплатный…

На следующий день Асмаловский снова зашёл к озеру. Пара оляпок была на месте. Птицы снова ныряли, выныривали, перекликаясь короткими, резкими позывами на берегу. И снова под водой, в сумрачной глубине, вспыхивало и гасло белое, призрачное сияние — сигнал, понятный только двоим. Световое рукопожатие в ледяной воде. Клятва верности и взаимовыручки.

Асмаловский постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл прочь. Учет птиц был закончен. И у него на душе было спокойно и светло. Мир, оказывается, держится не только на силе и хитрости. Он держится и на таких вот простых, бесшумных договорённостях. На белом пятнышке в тёмной воде. На умении светить друг другу в самой гуще холода и мрака. В этом простом знании была тихая, непреходящая уверенность, ради которой, возможно, и стоило вставать каждый день на рассвете и идти в лес — не столько охранять его, сколько учиться у него. Учиться у оляпок их молчаливому, светящемуся языку доверия. Маленькие птички под час могу то, что некоторые люди — никогда. Договорится о взаимовыручке.