Ольга

— Ольга! Ольга! Возьмите себя в руки!

Голос пробивался к ней будто сквозь толщу воды. Он был где-то далеко, за мутной стеной боли, за бесконечным, вязким рыданием, из которого уже невозможно было выбраться. Ольга не просто плакала — её выворачивало этой болью, трясло, ломало, как в лихорадке. Казалось, вместе со слезами из неё выходит всё живое.

Как жить дальше? Как дышать, если где-то нет Леры? Если её девочка — её маленькая, тёплая, упрямая, любимая — исчезла, будто её никогда и не было? Ольга пыталась представить завтрашнее утро, кухню, кружку, детскую кровать, и всякий раз натыкалась внутри на чёрную, глухую стену. За ней не было ничего.

— Ольга!

Голос стал ближе, обрёл тело. Рядом на стуле сидел молодой мужчина. На его лице читались тревога и беспомощность. Он что-то говорил ей уже не в первый раз. Андрей. Да, его звали Андрей. Волонтёр-поисковик. Он приходил почти каждый день — то рассказать о проверенных адресах, то принести новые надежды, то, наоборот, осторожно не принести ничего.

Ольга заставила себя вдохнуть. Потом ещё раз. Нужно было остановиться хотя бы на минуту. Ради Леры. Ради того, чтобы не развалиться окончательно. Слёзы никого не вернут.

Плечи дрогнули в последний раз, и рыдания схлынули, оставив после себя дрожь, слабость и тошнотворную пустоту.

— Андрей… — хрипло выговорила она.

За этот месяц ей столько раз предлагали помощь: психолога, врача, просто кого-нибудь из подруг, чтобы она не оставалась одна в квартире, где каждая вещь помнила ребёнка. Но Ольга не хотела никого видеть. Не хотела чужих глаз, чужой жалости, чужих осторожных слов. Даже Андрей тяготил её. Каждый звонок в дверь сначала разрывал сердце надеждой, а потом добивал, когда на пороге оказывался не ребёнок.

Она не верила, что Лера вот так просто вернётся домой. Если бы её нашли, если бы хоть что-то стало известно, ей позвонили бы сразу. Но телефон молчал уже месяц. Целый месяц. Поисковики, полицейские, соседи, случайные люди из интернета — все, кто в первые дни наводнил квартиру, говорили, обещали, сочувствовали. А потом вокруг осталась только тишина. Тишина и детские заколки в стаканчике у зеркала.

— Ольга, вам лучше? — Андрей, заметив, что её дыхание выровнялось, немного расслабился. — Может, воды?

— Нет, спасибо, — она провела ладонью по лицу. — Я просто… очень надеялась, что после просмотра камер вы хоть что-то узнаете. Куда она могла пойти… или куда её могли увезти…

Последние слова дались ей почти шёпотом. От самой этой мысли её бросало в холодный пот. Ольга давно научилась загонять в самый дальний угол сознания картинки, которые лезли сами: чужая машина, чьи-то руки, тёмный подвал, грязный матрас, детский плач. Если дать им волю, можно было действительно сойти с ума.

Гораздо легче было убеждать себя в другом: Лера жива, просто где-то прячется, обиделась, упрямится, играет в свою невозможную детскую игру. Лера вообще была упрямой. Могла закапризничать на пустом месте, могла спорить до последнего, а через минуту смеяться так, будто в мире не существовало ни боли, ни обид. Живая, шумная, тёплая. Настоящая.

— Мы и сами на это рассчитывали, — мягко сказал Андрей. — Вы помните, я говорил: в большинстве случаев камеры помогают отследить хотя бы маршрут…

— Помню. Мы это уже обсуждали.

— Ольга, прошу вас, выслушайте. Я всё-таки настаиваю, чтобы с вами поговорил психолог. Прошло много времени, а вы держите это в себе одна. Я понимаю, что не хотите связываться с бывшим мужем, не хотите никого из родных… но если вы сломаетесь, Лере этим не поможете.

Она устало закрыла глаза.

Сломаетесь.

Как будто это ещё только впереди.

Ей уже казалось, что внутри всё сломано. Она могла сидеть неподвижно по полчаса, глядя в одну точку. Могла проснуться среди ночи оттого, что ей почудился Лерин кашель в детской. Могла встать, босиком дойти до кроватки и несколько секунд по-настоящему верить, что сейчас увидит на подушке растрёпанные косички. А потом смотреть на пустое одеяло и не понимать, как сердце после этого продолжает биться.

— Я справлюсь, — тихо сказала Ольга. И, помедлив, добавила: — Думаю, вам пора.

Андрей понял. Поднялся с дивана, неловко кивнул и пошёл в прихожую. Ольга двинулась следом, чтобы закрыть за ним дверь. Замок щёлкнул, потом донёсся гул лифта. И только когда дом снова погрузился в привычную ватную тишину, с плеч будто свалился ещё один груз: необходимость держаться.

Она прошла на кухню, зажгла конфорку под чайником и потянулась к пачке сигарет. Сначала Ольга не хотела возвращаться к курению. Эта привычка слишком сильно напоминала об Антоне — человеке, который когда-то оставил ей квартиру в старой хрущёвке, шрам на сердце и дочь.

Квартира была гулкой, как пустая консервная банка. Даже чайник здесь свистел как-то одиноко. Ольга села, закурила и долго смотрела, как дым медленно расползается под потолком.

Мысли, как всегда, вернулись к тому дню.

Страшные дни почти всегда начинаются обыкновенно. Даже слишком обыкновенно, будто нарочно маскируются под безопасные.

Конец лета. Жара. Воздух дрожал над асфальтом. Лера попросилась поиграть у фонтана возле «Юпитера» — там в зной всегда было полно детей, а музыка и холодные струи казались настоящим праздником.

— Лер, будь осторожна! И не поскользнись, как в прошлый раз!

— Хорошо, мам!

И две косички с визгом счастья умчались в самое сердце водяного веселья.

Ольга сначала сидела спокойно. Потом прошло минут десять, и тревога шевельнулась внутри — совсем чуть-чуть. Вдруг простудится? Вдруг ударится? Она попыталась высмотреть дочь среди бегущих детей и прыгающих струй, но различить кого-то в этом мелькании было невозможно. Тогда Ольга поднялась и подошла ближе. И сразу увидела свои родные косички.

Она никогда не была матерью-наседкой. Не стояла над ребёнком каждую секунду, не дёргала без конца, не душила заботой. Ей хотелось вырастить самостоятельную девочку, не запуганную, не зависимую от чужого разрешения на каждый шаг. Иногда, правда, глядя на других родителей — предусмотрительных, правильных, заранее записывающих детей в лучшие школы и на кружки, — Ольга чувствовала себя виноватой. Словно что-то делает не так. Словно недолюбливает. Но это была ложь. Лера была всем, что у неё осталось настоящего. Всем светом, который ещё не погас.

— Лера! Лера! — позвала она. Но дочь, увлечённая игрой, не слышала. — Лера Комарова! Пойдём сушиться!

Ребёнок наконец заметил мать и тут же подбежал.

— Посмотри на себя, поросёночек мой. Ты же вся синяя от холода, — Ольга накрыла дочь полотенцем.

Лера только улыбалась, дрожа, но счастливая.

— Давай согревайся, и пойдём есть пончики.

— А куда пойдём? — тут же оживилась Лера, хотя прекрасно знала ответ.

Она обожала пончики с начинкой из кофейни рядом с драмтеатром и надеялась, что мама поведёт её именно туда.

— Конечно, за вкусными пончиками. Хотя могу предложить суп и макарошки. Хоть поешь по-человечески.

— Ну ма-ам, ну ты чё…

Они посмеялись и пошли в кафе.

«Огонёк» стоял на самой людной улице города. Там всегда было полно туристов, музыкантов, промоутеров, случайных людей, у которых, казалось, никогда не заканчивается лето. Внутри тоже было многолюдно, но для них нашёлся столик в углу.

За окном по небу уже ползли тяжёлые облака. К вечеру обещали дождь.

Пончики и кофе принесли быстро. Всё было, как всегда, вкусно и уютно. Ольга любила эти прогулки с дочкой. Когда-то её жизнь сводилась к сидению рядом с Антоном, который жил в ноутбуке и не замечал ничего вокруг. Теперь они с Лерой выбирались в город, куда только могли. Сначала девочка уставала и ныла, потом втянулась, научилась получать удовольствие — и, конечно, мастерски вытягивать из мамы вкусняшки и мелкие радости.

Шум в зале поднялся резко, как от порыва сквозняка.

Низкая коренастая фигура протиснулась между столиками. Из-за стойки к ней уже спешил управляющий. Это была женщина неопределённого возраста, одетая в чёрный балахон. Лицо у неё было припухшее, землистое; рот беспрестанно шевелился, будто она беззвучно разговаривала сама с собой. Обвисшие жёлтые зубы, местами подёрнутые чёрным налётом, мелькали в этом шепчущем рту. На шее висели бусы, кресты, дешёвые амулеты. В руках она перебирала сразу несколько нитей чёток.

И в тот миг, когда женщина повернула голову и посмотрела прямо на Ольгу, внутри что-то ледяное обожгло ей живот.

На секунду — всего на секунду — Ольга вспомнила бабушкин дом в деревне. Тёмную летнюю комнату, низкий потолок, запах сушёных трав и старого дерева. Вспомнила, как бабка шёпотом рассказывала ей не сказки даже, а то, что называла «старой правдой»: про колдунов, которые могли сглазить младенца одним взглядом; про баб, что приходили к окнам в чёрном и выкликали по имени детей; про тех, кто носил на себе кресты не для защиты, а чтобы прятаться среди людей. Тогда, в детстве, Оля смеялась и всё равно боялась выглянуть ночью во двор.

Сейчас этот детский, забытый страх вдруг поднялся в ней целиком, как что-то живое.

Пока управляющий пробирался к незваной гостье, стараясь никого не задеть, та уже навалилась на их столик. Ольга и Лера отпрянули, но за спиной была стена.

— Всё вижу, — не то прошипела, не то выдохнула женщина. — Нагуляла. Чрево своё не сберегла, шалава… Теперь мучаешься. И будешь мучиться.

Ольга почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Женщина, пожалуйста, покиньте, кафе. Иначе я вызову полицию. Вы мешаете посетителям, — подоспел управляющий.

— Не видать тебе небушка с ангелами, — продолжала та, не сводя с Ольги глаз. — А дитё твоё… не крещёное даже. Ну-ну…

В этот момент к ней уже подошли полицейские.

— Гражданка, пройдёмте. На выход.

Она не сопротивлялась. Только шевелила губами и перебирала чётки, пока её вели между столиками. И всё это время смотрела на них с Лерой — жадно, тяжело, почти с ненавистью.

Ольга вскочила так резко, что стул скрипнул по полу. Её затрясло. Но рядом сидела Лера, вцепившись в мамину руку, и Ольга заставила себя собраться. Не сейчас.

К ним тут же подбежал управляющий, извиняясь и предлагая всё за счёт заведения. Ольга поблагодарила его и наклонилась к дочери.

— С тобой всё хорошо?

— Да, мам… Я просто испугалась, что тётя тебя съест. Она такая страшная. И вонючая.

Ольга через силу улыбнулась.

— Не бойся. У неё просто не в порядке с головой. Мы же с тобой говорили, что бывают люди, которые болеют не так, как обычно. И лечат их специальные врачи.

— Пси-хи-ат-ры, — старательно произнесла Лера.

— Да. Правильно.

Но дальше сидеть в «Огоньке» уже не хотелось. Они расплатились и вышли.

Сейчас, сидя на кухне, Ольга в сотый, наверное, раз возвращалась к этой сцене. Имела ли юродивая отношение к исчезновению Леры? Или её измученный разум просто цеплялся за самый страшный, самый нелепый вариант, лишь бы не смотреть в лицо реальности?

Чем дольше длились поиски и чем меньше надежды приносили визиты Андрея, тем сильнее её мысли вязли в этом эпизоде. В той женщине. В её глазах. В словах про некрещёного ребёнка.

Ольга выросла без всяких суеверий. В современном мире, считала она, нет места этим бабьим страхам. Когда родилась Лера, вопрос о крещении даже не поднимался. Не хотелось, не было времени, не видела смысла. И всё же та женщина будто знала. Как? По случайности? По болтовне? По взгляду?

И почему подошла именно к ним?

Ольга судорожно затянулась сигаретой.

В первый год без Антона, когда только родилась Лера, было так тяжело, что иногда ей казалось — она просто не доживёт до весны. Родители были далеко, могли помочь только редкими переводами. Отец ещё работал, мать почти не вставала из-за больной ноги. Они жалели Олю, но ничем больше помочь не могли. Да и сама она не выдержала бы их жалости.

Это ведь было её решение — сорваться к мужчине, которого она знала только по переписке. Её глупость. Её надежда. Её расплата.

Антон исчез почти так же легко, как когда-то появился. Сначала отдалялся, потом всё реже ночевал дома, потом просто исчез из их жизни, оставив после себя квартиру, ребёнка и пустоту. Ольге пришлось выживать. Работать урывками, брать заказы, недосыпать, экономить на всём. Но вытянула. Всегда вытягивала.

И теперь не вытянула.

Закипел чайник. Она затушила сигарету, налила крепкий чай и села, обхватив кружку ладонями. О сне Ольга давно перестала думать всерьёз. Сон больше не приходил — только беспамятство на диване, тяжёлое, как обморок.

В памяти снова шевельнулся тот день.

— Мам, а помнишь, мы в кино ходили на «Кощея»?

— Конечно помню. А что?

— Там колдунья была — такая же. В чёрном и с бусами. Она ещё зелье варила.

— Ну, это мультик, сказка. В жизни таких не бывает. Просто тётенька больная, ей надо лечиться.

— А может, у неё просто нет родных?

— Может, и нет… — Ольга тогда торопливо отвела взгляд. — Так. Предлагаю прекратить думать об этой тёте и пойти гулять. Пока дождь не начался.

Её саму всё ещё трясло после сцены в кафе, но надо было отвлечься. Ради ребёнка. Ради себя.

— Да, мамуль! Куда дальше? Может, в котокафе? — тут же оживилась Лера.

— Нет, хватит с тебя развлечений. Просто погуляем, потом на трамвай и домой — ужинать.

— Ну мам, ну я хочу котиков!

— Лер, нет! — слишком резко сказала Ольга.

Она тут же увидела, как у дочери на глазах проступили слёзы. Надо было сразу обнять, объяснить, поцеловать в макушку. Но Ольга была слишком взвинчена, слишком устала, слишком полна чужими страшными словами.

Лера нахмурилась и замолчала.

Потом Ольга будет вспоминать именно это молчание. Не крик, не слёзы. Молчание. Будто в тот момент что-то треснуло между ними, едва слышно, как тонкий лёд.

Ольга взяла дочку за руку и пошла вперёд.

— Прекращай дуться, — сказала она уже мягче. — Давай около дома на площадке погуляем. Может, твои подружки там будут. Только недолго.

Девочка ничего не ответила.

К остановке они подошли как раз в тот момент, когда подъехал трамвай.

«Хоть что-то сегодня складывается», — мелькнуло у Ольги.

Но Лера всё ещё дулась. И, глядя на этот упрямо поджатый рот, Ольга вдруг почувствовала, как внутри снова нарастает раздражение. Усталость, страх, жара, странная сцена в кафе — всё это сидело в ней, как заноза. А теперь ещё и детская обида.

Все их ссоры обычно заканчивались одинаково: объятиями, смешком, “ну всё, мир?”. Но перед этим Лера, как и мать, могла упрямиться до последнего.

— Лер, прекращай. На площадку пойдёшь?

— Пойду, — буркнула девочка и демонстративно топнула ногой.

— Лера, давай не будем портить друг другу настроение, — уже с нажимом сказала Ольга.

Дочка отвернулась к окну.

Трамвай привёз их в спальный район — такой, каких тысячи. Пятиэтажки, облупленные панельки, редкие деревья, лавочки, машины, детские сады, продуктовые. Всё привычное, спокойное, безопасное. Так, по крайней мере, казалось.

Их дом стоял в пяти минутах от остановки. По дороге была детская площадка — зажатая между серыми домами, с качелями, горкой, парой деревьев и новым резиновым покрытием.

Ольга села на лавочку.

— Дочь, немного поиграй — и домой. Ужин готовить надо и душ принимать.

Было около семи. Небо тяжело темнело. Ветер уже поднимал с дорожек пыль. Других детей почти не было.

Лера носилась по площадке одна — быстро, легко, как маленький огонёк.

— Лера, давай собираться!

— Ну мааам, ну я ещё не нагулялась!

— Мы с тобой весь день гуляли. Хватит, наверное? Пойдём, мультики посмотришь.

И тут Леру сорвало. Она зарыдала, закричала, затопала ногами.

— Не пойду-у-у! Не хочу-у-у!

Ольга почувствовала, как её захлёстывает то самое бессильное взрослое раздражение, от которого потом всегда стыдно. Детские истерики давались ей особенно тяжело. Она любила дочь — до боли, до животного страха потерять, — но именно в эти минуты чувствовала себя худшей матерью на свете.

— Лерочка, тише, успокаивайся, — она попыталась обнять девочку, но та сердито оттолкнула её.

Толчок был слабым. Почти игрушечным.

Но Ольга вспыхнула мгновенно, как сухая спичка.

— Ну и оставайся здесь…

— Не хочу! Не буду! — ревела Лера.

И тогда Ольга сорвалась.

— Да чтоб тебя черти задрали! Успокойся уже, дура!

Даже сейчас, месяц спустя, эти слова резали её изнутри. Она не просто помнила их — она слышала их снова и снова, как будто кто-то нашёптывал их по ночам ей в ухо. С тем же раздражением. С тем же ядом.

Надо было сразу упасть перед дочкой на колени. Обнять. Прижать к себе. Забрать назад каждое слово.

Но время уже не умело идти назад.

Лера вдруг замолчала. Посмотрела на мать как-то по-взрослому, непонимающе и больно. Потом опустила голову.

Ольга остыла так же быстро, как вспыхнула. Подошла, обняла дочь.

— Извини, котёнок. Не хотела. Пойдём домой?

Лера подняла на неё мокрые глаза.

— Мамочка… я только хотела на качельках ещё разок…

И тоже обняла её в ответ.

У Ольги сжалось сердце.

— Хорошо. Только вытрем слёзы — и один раз прокатишься. Совсем чуть-чуть.

— Хорошо.

Она вытерла дочери лицо салфеткой и отпустила на качели. А сама пошла выбросить салфетку в мусорку у края площадки.

Всего несколько шагов.

Всего секунда.

Всего один порыв холодного ветра, от которого она машинально обернулась.

Качели были пусты.

Сначала Ольга не поняла. Совсем. Как будто мозг отказался принимать увиденное. Она даже не испугалась сразу — только удивилась. Подумала: спряталась. Играет. Дуется.

Потом позвала.

Сначала спокойно. Потом громче. Потом уже срывая голос.

Она ходила по площадке кругами, заглядывала за горку, за кусты, за деревья, выбегала к дорожке, смотрела по сторонам — и не понимала, как ребёнок может исчезнуть так быстро. Так тихо. Так полностью.

В окнах один за другим зажигался свет.

А Ольга всё звала Леру.

Спустя час она позвонила в полицию. Потом были люди, фонари, вопросы, записи, поисковики, соседи, собаки, камеры. Её отправили домой — на случай, если Лера вернётся сама. Ведь она знала адрес.

И вот теперь Ольга сидела на кухне, в квартире, где каждый предмет был уликой против неё самой.

Кружка с облупленным котёнком — Лерина.

Розовая резинка на подоконнике — Лерина.

Плюшевый заяц в детской —тоже Лерин.

И слова тоже были её. Последние сказанные дочери слова.

Да чтоб тебя черти задрали.

Ольга вдруг вспомнила бабушкину сказку целиком.

Про женщину, которая в сердцах прокляла некрещёного младенца. Про то, как в ту же ночь за окном послышался тихий смех, а утром колыбель оказалась пустой. Бабушка тогда говорила: “Не всякое слово назад забирается. Есть слова, которые слышат не только люди”.

У Ольги похолодели руки.

Нет. Нет. Этого не может быть. Это бред. Сказки. Расшатанная психика. Недосып. Горе.

Но почему тогда та юродивая смотрела на Леру именно так?

Почему сказала про некрещёную?

Почему Лера исчезла в тот же день?

Почему на площадке никто ничего не видел?

Комната вдруг стала тесной. Воздуха не хватало. Ольга встала, пошла в детскую и остановилась в дверях.

На кровати лежала маленькая футболка с жёлтым зайцем. На спинке стула — платье, которое Лера не хотела носить, потому что “оно колется”. На полу — кукла с выдранной прядью волос.

Ольга шагнула внутрь, опустилась на колени и прижала футболку к лицу. Запах почти выветрился. От этого стало страшнее всего.

— Лерочка… — выдохнула она. — Лерочка, девочка моя…

Ответом была тишина. Тогда внутри что-то окончательно оборвалось. Не с криком. Не с истерикой. Гораздо страшнее — тихо. Словно последние тонкие нити, на которых ещё держался её разум, одна за другой лопнули в темноте.

Она встала очень спокойно. Почти бережно поправила покрывало на кровати. Вернулась на кухню. Незатушенная сигарета тлела в пепельнице, чай остыл. За окном дышала чёрная, сырая ночь. Ольга подошла к окну и открыла створку.

С высоты пятого этажа двор казался чужим и плоским. Площадка, на которой исчезла Лера, терялась в темноте между домами. Где-то там, за деревьями, качели едва заметно шевельнулись от ветра.

Или ей показалось.

А потом Ольга увидела внизу, у самого края света от фонаря, тёмную женскую фигуру. Чёрный балахон. Тяжёлая неподвижность.И белеющее в полумраке лицо. Юродивая стояла и смотрела вверх — прямо на её окно.

У Ольги перехватило дыхание.

Ей показалось, что фигура медленно подняла руку, будто подзывая. И в этот миг Ольга совершенно ясно услышала Лерин голос. Не ушами — внутри. Так, как слышат только то, что уже не принадлежит этому миру.

Мама…

Она шагнула вперёд, не чувствуя пола.

Незатушенная сигарета догорала в пепельнице. На столе стыл недопитый чай.

А за окном распахнулась густая, бездонная темнота.