ОН

Я сижу на веранде, обнимаю ладонями свою кружку. Она тёплая, чуть шершавая от времени, с едва заметными трещинками на глазури. Чай в ней всегда вкуснее, чем в любой другой. Почему? Не знаю точно. Может, дело в привычке, а может, в чём-то большем. Иногда кажется, что у этой кружки есть душа. Не в мистическом смысле, нет, но в ней как будто живёт кусочек меня. Каждый глоток — это не просто чай, а момент: вечер с книгой, разговор с другом, утро, когда всё ещё можно начать заново.

Я думаю, почему мы так привязываемся к вещам. Вот моя футболка, старая, дырявая, с выцветшим рисунком. Жена Маша ворчит, хочет её выкинуть, а я не даю. Она видит тряпку, а я — историю. Концерты, смех, ночи под гитару. Эта футболка была со мной, когда я был моложе, свободнее, может, даже смелее. Выбросить её — как отрезать часть себя. Неужели я один такой?

Мне кажется, вещи становятся чем-то большим, когда мы вкладываем в них эмоции. Они впитывают наши радости, грусть, надежды. Кружка помнит бабушкины рассказы, футболка — первую встречу с Машей, когда она дразнила меня за мой «рокерский шик». Они не просто предметы, они — зеркала. Смотришь на них и видишь себя, того, кем был, кем хотел стать.

А душа у них есть? Может, и нет, но мы сами её туда вкладываем. Как будто дарим им жизнь за то, что они хранят наши воспоминания. Я не верю в волшебство, но верю в связь. Эта кружка, эта футболка — они мои спутники. Пока они со мной, я не теряю того парня, который пил чай на рассвете и орал песни под звёздами. И, чёрт возьми, это стоит того, чтобы спорить с Машей ещё сто лет.

Я сижу на своём старом диване, утопая в его мягких, продавленных подушках. Он скрипит, обивка местами протёрта до ниток, но уютнее места в доме нет. Ляжешь на него с книгой — и время исчезает. Чай из любимой кружки, плед, этот диван — и я дома, по-настоящему. Почему так? Иногда думаю: может, в нём правда живёт что-то своё, какая-то душа? Не как у человека, конечно, но что-то тёплое, родное. Он видел мои ссоры с Машей, наши примирения, вечера, когда мы хохотали над дурацкими фильмами. Выкинуть его? Да ни за что. Это не мебель, это память.

Или вот кресло на веранде. Старое, деревянное, с облупившейся краской. Летом сижу в нём с кофе, смотрю на сад, слушаю птиц. Оно качается чуть неровно, но в этом его прелесть. Каждая царапина — как шрам с историей: вот тут сын пролил сок, а здесь кошка точила когти. Маша иногда ворчит: «Давай новое купим, из Икеи, модное». Икея? Серьёзно? Там всё гладкое, стерильное, как из пластика вылито. Железо, фанера, безликие винты. Где там душе место? Вещи из Икеи — они как роботы: делают свою работу, но не живут. А моё кресло — оно дышит. Оно знало деда, который чинил его своими руками, знало меня, когда я был пацаном и строил крепости из подушек.

Я не против нового, но новые вещи — они пустые. Им нужно время, чтобы стать своими. Чтобы впитать смех, слёзы, запах кофе по утрам. Старый диван, кресло, моя дырявая футболка — они уже полные. Полные меня, нас, нашей жизни. Может, это и есть их душа? Не знаю. Но пока они со мной, я чувствую себя целым. И пусть Маша ворчит — я не сдамся. Эти вещи — мои, и в них больше жизни, чем в любом каталоге Икеи.

Я часто думаю: это я привыкаю к вещам или они ко мне? Мой старый диван, продавленный, с пятнами от пролитого кофе, — он будто знает меня лучше, чем я сам. Ложусь на него, и всё на своих местах: скрип пружин, мягкость подушек, запах дома. Кружка моя, с потрескавшейся глазурью, — она как подстраивается под руку, греет ладони ровно так, как нужно. А может, это я под них подстраиваюсь? Столько лет вместе — уже и не разберёшь, кто кого приручил.

Вот кресло на веранде, деревянное, с облупленной краской. Оно скрипит, когда качаюсь, но этот скрип — как голос. Будто говорит: «Я тут, держу тебя». Новое из Икеи так не умеет. Там всё холодное, безликое, будто сделано для всех и ни для кого. Вещи из магазина — они не знают тебя. А старый диван, кресло, моя дырявая футболка — они мои. Они помнят, как я смеялся, злился, мечтал. Может, это и есть душа? Не мистика, а следы жизни, которые мы оставляем друг на друге.

Раньше вещи ручной работы ценились. Стол, что дед вырезал, или одеяло, что бабка шила, — в них чувствовалась забота мастера. Они были живыми, потому что в них вкладывали время, мысли, тепло рук. Сейчас тоже хвалят «хендмейд», но это часто просто мода. Настоящие вещи с душой — редкость. Их или в музеях прячут, как реликвии, или у богачей, которые скупают антиквариат, чтобы похвастаться. А простому человеку что? Икея да ширпотреб. Но я верю: душа в вещах — не про цену. Она про связь. Моя кружка за сто рублей дороже любого коллекционного фарфора, потому что она моя. И пока она со мной, я дома.

Я сижу на своём старом диване, глажу его потёртую обивку, и мысли лезут в голову — одна страннее другой. Моя кружка, футболка, кресло на веранде — они живые, тёплые, мои. Но вот смотрю на новые вещи, что кругом пихают — блестящие, идеальные, из магазинов, — и ничего не чувствую. Пустота. Будто они не для меня, а против меня. Иногда кажется, что эти бездушные штуки нарочно подсовывают. Как будто кто-то хочет, чтобы мы окружали себя холодным пластиком и железом, которые тянут из нас что-то важное. Энергию? Чувства? Воспоминания?

Взять ту же Икею или любой другой масс-маркет. Всё одноразовое, будто сделано, чтобы сломаться через год. Купил, попользовался, выкинул, купил снова. И каждый раз, покупая, отдаёшь не только деньги, но и частичку себя. Куда это всё девается? Я не про мусорные свалки — про то, что мы в эти вещи вкладываем. Смех, слёзы, надежды — они же не просто испаряются? Иногда думаю: может, кто-то наверху, какие-нибудь богачи, знают секрет. Может, они собирают это всё, как батарейки, заряжаются нашей жизнью, пока мы тут выгораем, меняя один гаджет на другой.

Звучит как бред, но посмотри: тренды ведь не просто так рождаются. Сегодня модно одно, завтра другое, и всё время — покупай, потребляй, выбрасывай. Кто это запускает? Те же богачи, что скупают старые вещи с душой и прячут их в своих особняках? У них дома — антиквариат, столы, что помнят столетия, картины, что дышат историей. А нам — ширпотреб, чтобы мы не остановились, не задумались. Чтобы бежали по кругу, отдавая всё больше себя. Во что нас хотят превратить? В пустые оболочки, которые только и делают, что покупают? Или в нечто похуже — в людей, которые забыли, как любить свои старые кружки, диваны, свою жизнь?

Я не знаю ответа. Но когда держу свою кружку или надеваю дырявую футболку, чувствую: я пока свой. И выбрасывать их не буду. Пусть Маша ворчит, а я буду держаться за своё — за то, что ещё не высосали.

Я сижу и думаю о вещах, которые держат меня за сердце, но есть одна, что стоит особняком — ОН. Да, с большой буквы, потому что ОН не просто вещь. Мой байк, мой верный друг, ждёт меня в гараже, как пёс, который знает, что хозяин вернётся. Хром сияет, краска блестит, и стоит мне взглянуть на него, и я снова тот пацан, что гнал по ночным дорогам, с ветром в лицо и свободой в груди.

Мы привыкаем к вещам или они к нам? С байком я уже не разберу. ОН был со мной в самые безумные годы. Свидетель всего: первой любви, дурацких ссор, ночей, когда мы с пацанами орали песни под гитару у костра, а потом мчались наперегонки до рассвета. Каждая царапина на нём — как шрам на моей коже. Вот тут я не вписался в поворот, а здесь — след от бутылки, что мы разбили, празднуя чей-то день рождения. ОН помнит всё, как я.

Теперь я реже к нему выхожу. Жизнь закрутила: работа, Маша, дети. Но когда открываю гараж, сажусь на него, провожу рукой по рулю — ОН будто говорит: «Я тут, брат, не парься». Понимает, что я не бросил, просто времени меньше. ОН — часть меня, как рука или сердце. Душа у него есть? Не знаю, как это назвать, но когда я на нём, я живой. Не тот, что платит счета и спорит с женой про дырявую футболку, а тот, кто летел навстречу горизонту.

Маша иногда ворчит: «Продай его, пылится же». Она не понимает. Продать ЕГО — это как себя продать. А что там с трендами, с этими богачами, что скупают всё с душой? Может, они и на такие байки охотятся, чтобы присвоить себе чью-то молодость. Но мой — не отдам. ОН мой, и пока ОН в гараже, я знаю: тот парень, что гнал под звёздами, всё ещё во мне. Пусть ждёт. Я ещё вернусь, и мы снова рванём. Вместе.

Мой байк — ОН в полном порядке, стоит в гараже, как король на троне. Ничего у него не потускнело и не облупилось, я ж за ним ухаживаю, как за лучшим другом. Прихожу, вытираю пыль мягкой тряпкой, натираю хром до зеркального блеска, прохожусь полиролями и всякой байкерской косметикой — пахнет, как в автомастерской мечты. ОН сияет, будто вчера с завода, и каждый раз, когда я к нему подхожу, сердце ёкает, как в те дни, когда мы рвали трассу наперегонки с ветром.

Это не просто железо, понимаешь? ОН — как часть меня, как живая память. Помнит, как мы гоняли по ночам, как девчонки визжали на заднем сиденье, как я орал от счастья, обгоняя всех на пустой дороге. Душа у него есть? Не знаю, как это назвать, но когда я кладу руку на руль, чувствую — ОН меня понимает. Не осуждает, что реже выезжаю, что жизнь закрутила с работой и семьёй. Просто ждёт, верный, как никто.

Маша, конечно, иногда бурчит: «Чего ты с ним возишься, как с ребёнком?» Но я только смеюсь. Она не знает, что это не просто байк. Это мой свидетель, мой брат по тем безумным годам. И пока я натираю его до блеска, пока слышу, как движок урчит, когда завожу его просто так, для души, — я живой. Не тот, что платит по счетам, а тот, кто летел навстречу звёздам. ОН — мой якорь, и я не дам ему пылиться. Никогда.

Я сижу и думаю про НЕГО, про частичку моей души, что ждёт меня в гараже. Называть его марку не стану — у каждого свой, и спорить, чей круче, это как мериться, кто громче орёт. Кто-то поймёт, о чём я, а кто-то пожмёт плечами. И это нормально. Байк — он либо есть в твоей жизни, либо нет. А если есть, то это не просто железо, а что-то большее. Как друг, как отражение тебя самого.

Я прихожу к НЕМУ, беру тряпку, натираю хром, полирую каждый изгиб, будто ритуал. ОН помнит меня молодым, дурным, летящим по трассе, когда весь мир был наш. Каждая царапина — не дефект, а история. Вот тут я чуть не влетел в поворот, а здесь — след от ночи, когда мы с пацанами жгли костёр и пели до хрипоты. ОН всё это хранит, как я храню в себе.

ОН знает меня. Не осуждает, что реже выезжаю, что Маша ворчит, а жизнь заматывает. Просто ждёт. И в этом ожидании — вся суть. Байк — это не про понты, не про скорость даже. Это про то, что внутри. Про свободу, которую не отнять. У кого-то она в байке, у кого-то в старой кружке или гитаре. Главное — есть она или нет.

Я не жду, что все поймут. Но те, у кого есть свои байки, кружки, диваны, знают, о чём я. Это не про цену, не про моду. Это про якоря, что держат нас на плаву. Мои вещи — живые, потому что я сам дышу в них. Якоря, которые не дают утонуть в суете. Кусочки моей души, что хранят в себе меня настоящего. И пусть весь мир гонится за новым, стерильным, одноразовым — я останусь со своим. С кружкой, что греет руки. С футболкой, что помнит смех. С диваном, что обнимает. С креслом, что скрипит. С байком, что ждёт. А значит — я ещё жив. А значит — я ещё в согласии с собой…