Он вам не Тишайший. Том 2

В горнице у Никиты Ивановича Одоевского стояла та же гнетущая тишина, что и во время их предыдущих встреч. Трое бояр сидели за массивным дубовым столом, но на этот раз на их лицах читалось не столько злорадство, сколько полное и беспросветное недоумение. Свечи отбрасывали прыгающие тени, делая их и без того мрачные лица ещё более суровыми.

Первым не выдерживает Семён Лукьянович Стрешнев. Он с силой бьёт ладонью по столу, заставляя дребезжать серебряную посуду.

- Не могу понять! Совершенно не могу понять! — его голос дрожит от бессильной ярости. — Откуда? Объясните мне, как старому дураку, откуда у него деньги? Мы все были уверены: казна пуста и жалованье служилым людям вот-вот перестанут платить. А он...он не только платит, но ещё и долги крестьянские решает не взимать! Объявляет полное прощение по всем недоимкам! Слыхано ли такое? Это же чистое безумие! Где он взял на это средства?

Его выпученные глаза с немым требованием обводят собравшихся. Князь Фёдор Кузьмич Репнин, самый осведомленный из них, мрачно хмурится.

- Не извне, это точно, — глухо он отвечает. — Мои люди в Посольском приказе уверены: ни о каких крупных займах у иноземцев речи не шло. Да и кто нам даст? Поляки? Шведы? Смешно. Англичане или голландцы? Они ссужают деньги под огромные проценты, а не дарят. И уж тем более не в таких суммах. Алексей даже не пытался вести переговоры. Я проверял.

- Мануфактуры? — предполагает Одоевский, нервно теребя бороду. — Может с них драть втридорога начал? Налоги новые ввёл?

Стрешнев лишь раздражённо махнул рукой.

- Какие мануфактуры, Никита Иванович? Большинство из них ещё только стены возводят! Те, что начали работать, выпускают совсем ничего. Нет, не в мануфактурах дело.

Они замолкают, вновь погружаясь в тягостные раздумья. Тишину нарушает Одоевский.

- Торговля...Нельзя не признать, что торговля оживилась. Пошлины с купцов идут исправно.

- Идут, — кивает Стрешнев. — Но масштабы не те! Мы — не Венеция, не Генуя. У нас даже своего морского флота нет! Всё через Архангельск, да по рекам тащим. Доходы выросли, да. Но не настолько, чтобы покрыть такую дыру! Отмена крестьянских податей — это же катастрофа для казны! Это основа основ! Он её выдернул, а здание…не рухнуло. Почему?

Лицо Семёна Лукьяновича вдруг искажается новой гримасой возмущения.

- А эти паспорта его? Это же прямое издевательство над родовитыми людьми! Чем знатнее человек, тем дороже ему обходится этот клочок бумаги с водяными знаками! Мне, боярину, — он тычет себя в грудь, — в сорок раз дороже, чем какому-то посадскому! А холопам всяким — тем за копейки отдают. И слышали, что дьяки наглые говорят: «Нет денег, — бери паспорт попроще, который для низшего сословия». Да я лучше последнюю шубу продам, чем себя в чернь запишу! Это же падение какое будет. Позор на весь род!

- Отказаться-то нельзя, — вставляет Репнин. — Без паспорта теперь ни земли купить, ни имения продать, ни в долг взять. Для нас, бояр, это удавка на шее. А мужик...мужик в своей деревне и без паспорта прожить сможет. У него нет ничего. Казна это прекрасно понимает. Наживается на нашей гордости.

- И пошлины за оформление всяких сделок через этот паспорт — добавляет Одоевский. — Новшество нужное, может, и правильное. Но делается так, будто нас доят, как дойных коров. И всё равно! — он повышает голос. — Всё равно этих денег, даже с наших унижений, не хватило бы на покрытие его щедрот! Никак не хватило!

Они снова впадают в ступор. Мысли бояр бьются, как мухи о стекло и не находят никак выхода.

- Может, рудники? — осторожно предполагает Стрешнев. — Говорят, на Урале золото нашли. И серебро в Сибири.

Все оживляются, но ненадолго. Никита Иванович, знающий толк в хозяйственных делах, тут же гасит надежду.

- Нашли, не спорю. Но добыча — занятие медленное. Чтобы наладить ее в таких масштабах...Нет, не верю. Не за полгода. Этого не может быть.

- Академия наук? — уже без надежды бросает кто-то.

- Академия? — фыркает Стрешнев. — Они сами денег просят больше, чем любой приказ. Продают свои «технологии» это да, но вряд ли сильно много получают.

Отчаяние начинает медленно к ним подкрадываться. Бояре чувствуют, что столкнулись с чем-то иррациональным, с чудом, которое не поддаётся никакому здравому смыслу.

И тут Фёдор Кузьмич медленно выпрямляется на своём стуле. В его глазах загорается странный огонёк.

- Кажется...у меня есть одна мысль, — говорит он тихо, и его голос заставляет остальных замереть. — Вспомните. Неделю назад, может, чуть больше. Что было в Москве?

Одоевский и Стрешнев переглядываются, ничего не понимая.

- Что было? Ничего особенного, — пожимает плечами Никита Иванович.

- Был обоз, — чётко произносит Репнин. — Большой обоз. Десятки телег, если не сотня. Шёл через весь город. И охрана огромная. Царя так не берегут. Народ сбежался, все глаза проглядели, гадали, что везут, но так и не поняли. Задёрнуто всё было. Люди до сих пор судачат. Уже извелись от предположений разных.

Одоевский хмурится припоминая.

- А, этот...Думал, провиант для армии или соболя для казны.

- Не провиант, — качает головой Семён Лукьянович. — Ради хлеба простого столько охраны? И не соболя. Их иначе возят. Это было что-то другое.

- А если...деньги? — тихо, почти шёпотом говорит Фёдор Кузьмич.

В горнице повисает гробовая тишина. Одоевский смотрит на него, будто тот сошёл с ума.

- Какие деньги, Фёдор Кузьмич? — наконец выдаёт он. — Такое количество золота...его в природе не бывает. Эта колонна растянулась через пол-Москвы!

- А что, если бывает? — упрямо настаивает Репнин. — Другого разумного объяснения нет. Либо этот обоз привёз ему несметные богатства, либо...либо через месяц в армии начнётся настоящий бунт. Другого не дано. Законов природы он, Алексей, отменить не мог. Деньги просто так из воздуха не берутся.

Логика, пусть и безумная, начинает прорисовываться. Бояре вновь переглядываются. Другого объяснения и впрямь нет.

- Ладно...допустим, — нехотя соглашается Одоевский. — Из каких мест этот обоз-то пришёл? Может, поймём, откуда деньги.

Тут Фёдор Кузьмич лишь разводит руками, и на его лице появляется выражение досады и странного почтения перед хитроумием противника.

- В том-то и загвоздка, Никита Иванович. Это — главная тайна. Мои люди выяснили, что большую часть охраны, простых ратников, к месту погрузки привели с завязанными глазами. Вела их только личная гвардия государя, его «верные псы». А те...те молчат как рыбы. Да и думаю, что даже они знают не все. Маршрут был разбит на этапы, охрану меняли. Всё было устроено...— он ищет слово, — хитро. Очень хитро. Ни единой утечки.

Услышав такое, бояре окончательно приуныли. Они сидят за столом и чувствуют, как ломаются их тщательно заготовленные задумки. Их мир, построенный на родовитости, местничестве, земле и ясных денежных потоках, рушится. Его заменяет что-то непонятное, призрачное, управляемое человеком, который играет по каким-то своим, неведомым им правилам.

- Ничего, — вдруг тихо, но с железной нотой в голосе говорит Одоевский. — Ничего. Он не Пастырь. Он — разрушитель. Рушит старину, не уважает роды наши. Такие долго не живут. Он совершит ошибку. Обязательно совершит. А мы...мы будем ждать. И мы его достанем.

Остальные молча кивают. В их глазах уже нет прежней уверенности, но есть упрямая, злая надежда. Они проиграли это сражение, но война ещё не окончена. Бояре верят в неизбежность краха того, что не укладывается в их картину мира. Они уповают на то, что старая Русь ещё возьмёт своё...