Она не умерла

Она проснулась от того, что в комнате кто-то плакал.

Тоненько, жалобно, по-детски. Звук шёл из угла, где стояло старое кресло её бабушки. Кресло, в котором та умерла год назад.

— Кто тут? — спросила она одними губами.

Плач стих. И тут же раздался шёпот, сухой, как шуршание осенних листьев:

— А ты включи свет. Включи.

Она нашарила на тумбочке выключатель. Щёлк. Свет не зажёгся. Лампочка просто мигнула и погасла.

— Ещё раз, — прошелестело из кресла.

Она нажала снова. Темнота. Только в углу, где стояло кресло, темнота была гуще, чернее, и в этой черноте проступил силуэт. Маленький. Сгорбленный.

— Подойди, — сказал силуэт голосом её бабушки. — Я соскучилась.

Ноги не слушались. Она хотела закричать, но горло сдавило спазмом.

— Ну что же ты? — силуэт поднялся. Кресло скрипнуло пустотой. — Я тебя с пелёнок нянчила. Я тебя вырастила. А ты боишься?

Фигура сделала шаг. Ещё один. Подошла вплотную к кровати. В темноте нельзя было разглядеть лица, но она чувствовала запах — сладковатый, тяжёлый, тот самый, что стоял в комнате бабушки в день похорон.

— Бабушка? — выдохнула она. — Это правда ты?

— Правда, — прошелестело над ухом. Холодная, сухая ладонь легла ей на щеку. — Я затем и пришла. Сказать тебе кое-что важное.

— Что? — спросила она, чувствуя, как слёзы текут по щекам — то ли от страха, то ли от облегчения.

— Ты же меня похоронила? — спросила бабушка.

— Да.

— А я не умерла.

Рука на щеке сжалась, впиваясь ногтями в кожу.

— Я просто лежала. Три дня лежала в гробу. Слышала, как надо мной читают. Слышала, как плачешь ты. Слышала, как крышку заколачивают. А потом — земля. Мокрая, тяжёлая, на лице. И темнота. Долгая-долгая темнота. И черви.

— Бабушка, прости, прости, — зашептала она, задыхаясь от ужаса.

— Я не виню, — голос стал тише, почти ласковым. — Я пришла не за этим. Я пришла тебя забрать. Чтобы ты тоже знала, каково это — слышать, как тебя закапывают заживо.

И свет включился сам.

На кровати никого не было. Комната была пуста. Только на подушке рядом с её лицом осталась вмятина. Будто кто-то только что лежал.

И горсть сырой, чёрной земли.

Она закричала. Выбежала в коридор, включила везде свет, забилась в угол кухни и просидела там до утра, трясясь и глядя на дверь в спальню.

Утром пришло сообщение от мамы: «Приеду сегодня, надо свечу поставить за упокой бабушки. Годовщина сорок дней».

Сорок дней.

Она схватила телефон, трясущимися пальцами набрала мамин номер.

— Мам, это было прошлой ночью? Она приходила прошлой ночью?

— Что? — не поняла мама. — Какая прошлая? Сегодня же сорок дней. А сорок дней — это когда душа в последний раз приходит домой попрощаться. Ты что, не знала?

— Но она была здесь! Она была! — закричала она в трубку.

Мама помолчала.

— Дочка, — сказала она тихо. — А ты уверена, что она ушла? Может, она не попрощаться приходила. Может, она остаться насовсем решила.

В трубке что-то щёлкнуло. Потом шорох. Потом голос — сухой, шелестящий, знакомый до дрожи в коленях:

— Я же говорила, внученька. Я не умерла. Я просто лежала. А теперь встала.

Звонок оборвался.

Она медленно опустила телефон и посмотрела на дверь в спальню. Та была приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы оттуда могла выглядывать чья-то рука.

Худые, бледные пальцы обхватили край двери.

— Иди сюда, — раздалось из темноты. — Места в гробу много. Нам вдвоём теплее будет.

И свет погас во всей квартире.

Последнее, что она увидела, прежде чем темнота стала полной, — эти пальцы, манящие её к себе. И последнее, что она услышала, — скрип половиц в спальне.

Кто-то шёл к ней.