Она слышыт его шаги.

Грохот будильника, настойчивый и безжалостный, как удар молотка по наковальне рассвета, ворвался в тишину комнаты Эллы Хейз. Он не просто звонил, он *вопил*, сотрясая поверхность прикроватной тумбочки и самые основы ее мирного сна. Элла издала нечленораздельный стон, больше похожий на предсмертный хрип, и швырнула руку в сторону источника кошмара. Пальцы нащупали холодный пластик, тыкали наугад, пока наконец мерзкий звук не прекратился, оставив после себя звенящую тишину, нарушаемую лишь ее собственным тяжелым дыханием и далеким шумом города за окном. Она лежала неподвижно, веки слипшиеся, тело тяжелое, как свинцовое одеяло. Понедельник. Само слово казалось проклятием, выжженным на ее утреннем сознании. С неохотой, преодолевая гравитацию сна, она приподнялась, опираясь на локти. Темнота комнаты была прорезана узкой полосой серого света, пробивавшейся под шторами. Дождь. Она не видела его еще, но слышала – ровное, монотонное бульканье в водосточной трубе за окном, мягкий шелест капель по стеклу. Вчерашний прогноз, обещавший солнце, оказался предательской ложью. Весна в этом городе всегда была капризной стервой, считала Элла, сбрасывая одеяло и ставя босые ноги на прохладный деревянный пол. Легкий озноб пробежал по коже. Она доползла до окна, ухватилась за край плотных штор и резко раздвинула их. Картина за стеклом подтвердила слуховые догадки: мир был затянут мокрой, серой тканью. Небо низкое, свинцовое. Дождь не лил стеной, но и не был легкой изморосью; это был основательный, упорный дождь, насквозь пропитывающий асфальт, крыши, оголенные ветки деревьев, превращающий улицы в зеркала мутных луж. Свет фонарей дрожал в них желтыми бликами. "Прекрасно. Просто восхитительно", - пробормотала Элла без всякого энтузиазма. Она стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу, пытаясь окончательно стряхнуть с себя остатки сна. Глаза слипались, в голове гудело. Она проморгалась, пытаясь фокусировать взгляд то на капле, медленно сползающей по стеклу, то на мокрой спине воробья, жалко жмурящегося под карнизом соседнего дома. Ванная. Мысль о ванной была одновременно спасением и испытанием. Она оттолкнулась от окна и поплелась через комнату в полумраке, избегая острых углов мебели знакомыми маршрутами. Дверь ванной скрипнула. Элла щелкнула выключателем, и яркий, безжалостный свет люминесцентной лампы ударил по глазам. Она поморщилась. Отражение в зеркале над раковиной было знакомым, но не радостным: бледное лицо, отпечатки подушки на щеке, спутанные темно-каштановые волосы, взъерошенные после ночи. Пижама – старые, мягкие штаны и футболка с выцветшим принтом какой-то давно забытой группы – вдруг показалась ей единственной броней против этого сырого утра. Но броню пришлось сбросить. Она стянула футболку через голову, потом штаны, оставив кучку ткани на кафельном полу. Воздух ванной был прохладным, заставляя мурашки бежать по коже.Она потянула за ручку душа, и через мгновение комната наполнилась шипением и паром. Элла залезла под струи воды – сначала слишком горячие, заставляющие вздрогнуть, потом, после регулировки, идеально теплые, почти обжигающе приятные на холодной коже. Она стояла так несколько минут, просто подставив лицо потоку воды, позволяя теплу разогнать остатки оцепенения. Потом принялась за дело: намылила руки гелем с запахом кокоса и мяты, прошлась по лицу, шее, плечам. Мыльная пена скользила по телу, смывая сон и вчерашний день. Она мылила волосы, массируя кожу головы подушечками пальцев, вдыхая густой аромат шампуня. Вода смыла пену, унося ее в слив темными ручейками. Она еще раз ополоснулась, уже просто наслаждаясь ощущением чистоты и тепла, отгоняя мысли о предстоящем дне. Наконец, с сожалением выкрутила кран. Пар клубился в воздухе. Она отодвинула мокрую пластиковую занавеску, капли воды громко упали на пол, и потянулась за большим, пушистым полотенцем цвета слоновой кости. Обернула им тело, впитывая влагу, растирая кожу до легкого розового оттенка. Затем вторым, поменьше, вытерла волосы, собирая темные пряди в тюрбан. Зеркало было запотевшим. Элла провела по нему ладонью, открыв полосу отражения: розовая от тепла кожа, блестящие глаза, пар все еще поднимался от плеч. Она улыбнулась своему отражению – слабой, но уже более осознанной улыбкой. Душ сделал свое дело. Сон отступил. Теперь нужно было привести себя в порядок. Она сняла полотенце с волос, встряхнула головой, и влажные пряди упали на плечи. Взяла фен – старый, громко жужжащий, но верный. Направила поток теплого воздуха на волосы, медленно расчесывая их широкой щеткой с натуральной щетиной. Процесс был медитативным: шум фена, тепло, ритмичные движения расчески, постепенно вытягивающие влагу из густых темно-каштановых прядей, делая их гладкими и блестящими. Она не стремилась к идеальной укладке – просто высушить, чтобы не идти по холоду с мокрой головой. Когда волосы стали лишь слегка влажными у корней, она выключила фен. Наступившая тишина была почти оглушающей. Теперь зубы. Мятная паста, энергичные движения щеткой, свежесть, разливающаяся во рту. Она сплюнула, прополоскала рот, снова глянула в зеркало. Гораздо лучше. Человек, а не зомби. Вернулась в спальню. Прохлада заставила ее поежиться. Нужно было одеваться. Погода диктовала практичность. Она порылась в комоде, вытащила чистые белье и носки – простые, хлопковые. Затем подошла к шкафу. Джинсы – ее старые, верные друзья, потертые на бедрах и коленях, но идеально сидящие по фигуре. Натянула их. Потом футболку – темно-синюю, без принта. И поверх – оверсайз худи мягкого серого цвета, с капюшоном. Тепло, удобно, можно спрятаться от мира. На ноги – толстые носки и проверенные кроссовки. Готово. Теперь на кухню. Квартира была тихой, только тиканье старых часов в гостиной. Элла прошла в кухню, включила свет. Рыжик, ее рыже-белый кот по кличке Мармелад (Marmalade), немедленно материализовался у ее ног, издав громкое, требовательное «Мрррау?». Он терся о ее джинсы, поднял морду с большими зелеными глазами. «Доброе утро, Ваше Высочество», – усмехнулась Элла. «Завтрак? Сейчас, сейчас». Она направилась к шкафчику, где хранился корм. Мармелад следовал за ней по пятам, мурлыча громче. Насыпала гранул в его миску, поставила рядом миску с чистой водой. Кот тут же забыл о ней, уткнувшись в еду. Теперь ее очередь. Тостер. Два ломтя цельнозернового хлеба. Пока они подрумянивались, она достала арахисовую пасту и банан. Нарезала банан кружочками. Тосты выпрыгнули, золотистые и хрустящие. Она намазала их толстым слоем пасты, сверху выложила бананы. Быстро. Просто. Питательно. Налила большой стакан апельсинового сока. Села за маленький кухонный стол. Ела медленно, наслаждаясь тишиной, хрустом тоста, сладостью банана и солоноватостью арахисовой пасты, наблюдая, как Мармелад тщательно вылизывает уже пустую миску. Дождь за окном стучал по подоконнику. Понедельник. Начало. Она допила сок, помыла тарелку, стакан и нож, протерла стол. Проверила рюкзак, висевший на крючке у двери: блокнот в твердой обложке, пенал с ручками, карандашами и маркерами, пауэрбанк, наушники в футляре, кошелек, ключи. Все на месте. Погладила Мармелада по голове. «Держи форт, Марм. Не разрушь квартиру». Кот мотнул головой, как будто понимая. Она надела рюкзак, натянула капюшон худи поверх почти сухих волос, взглянула в зеркало в прихожей – девушка в джинсах и сером худи, с большими темными глазами и серьезным выражением лица. «Поехали», – пробормотала она себе и вышла из квартиры, защелкнув замок. Два оборота ключа. Щелчок. Безопасно.

Холодный, влажный воздух ударил в лицо, как только она вышла из подъезда. Дождь все так же упорно моросил, превращая утро в серо-бурую акварель. Она натянула капюшон глубже, засунула руки в карманы худи и зашагала. Тридцать минут пешком до университета. Маршрут был выверен до автоматизма: три квартала вниз, поворот направо, мимо маленького парка с поникшими под дождем качелями, вдоль ряда одинаковых кирпичных домов с верандами, затем длинная прямая – Бродвей-авеню – ведущая прямиком к кампусу. Она вставила наушники, включила плейлист – что-то ненавязчивое, акустическое, под ритм шагов и стук дождя. Город просыпался медленно, неохотно, под аккомпанемент дождя. Машин было мало, пешеходов – единицы, торопливо бегущие под зонтами или, как она, сгорбленные под капюшонами. Витрины магазинов светились желтыми пятнами в сером мареве. Она шла, погруженная в музыку и собственные мысли: о вчерашнем вечере за книгой, о предстоящей паре по истории искусств, о том, что Лекса наверняка опять придет на пару с дикой прической и ярким макияжем, несмотря на понедельник. Мысли текли плавно, без напряжения, заполняя время пути. Дождь накрапывал на капюшон, мелодично постукивая. Она перешла улицу, миновала кофейню «The Daily Grind» – там уже толпились люди, запах свежего кофе и выпечки был соблазнителен, но она устояла. Еще десять минут. Ноги сами несли ее по знакомым тротуарам, лужи обходились автоматически. И вот, наконец, знакомые кованые ворота кампуса Уиллоу-Крикского университета. Они всегда казались ей порталом в другой мир. Она прошла под аркой, и мир действительно изменился: широкие аллеи, старинные кирпичные здания, покрытые плющом, лужайки, изумрудно-зеленые даже под дождем, и студенты – море зонтов, рюкзаков, смеха и голосов, заглушающих шум дождя. И в центре главной площади, на высоком гранитном постаменте, как всегда, стоял Он. Статуя Основателя, доктора Элиаса Торнтона. Бронзовый, величавый, с высоко поднятой головой и книгой в руке. Его пустой взгляд был устремлен поверх голов студентов куда-то в славное будущее университета. Элла, как всегда, замедлила шаг, глядя на него. Гордость кампуса. Символ знаний и традиций. Туристы фотографировались, абитуриенты терли носок его бронзовой туфли на удачу. У Эллы же он всегда вызывал лишь глухое раздражение и легкое отвращение. Он казался ей не символом мудрости, а воплощением холодного высокомерия, отстраненности от реальной, шумной, иногда грязной жизни, которая кипела у его ног. Этот бронзовый истукан не видел списывающих на экзаменах студентов, не слышал сплетен в коридорах, не знал запаха дешевого кофе из автоматов. Он просто стоял, застывший в вечном самодовольстве. «Прекрасное утро, доктор Торнтон», – мысленно процедила она, чувствуя, как обычно, желание скорчить ему рожу. Вместо этого она просто вздохнула, поправила рюкзак и свернула с главной аллеи, направляясь к зданию факультета гуманитарных наук – Колдвелл-холлу.

В холле Колдвелл-холла было шумно, тепло и пахло мокрой одеждой и кофе. Студенты стряхивали капли с зонтов, снимали куртки, смеялись, кричали друг другу приветствия через толпу. Элла протиснулась к своей каморке-локеру, открыла замок (комбинация 15-32-07), повесила мокрое худи, оставив на себе футболку. Рюкзак остался с ней. Теперь нужно было найти Лексу. Она знала, где искать – у огромного окна на втором этаже, где стояли диванчики и был лучший вид (хоть сегодня и не самый впечатляющий) на кампус. Поднявшись по широкой лестнице, Элла сразу увидела знакомую фигуру. Лекса Риггс (Riggs). Она сидела, развалившись, в глубоком кресле у окна, одной рукой листая что-то на смартфоне, другой держа огромный стакан с ярко-розовым смузи. Ее темные, почти черные волосы были сегодня собраны в высокий, небрежный хвост, из которого выбивались несколько розовых прядей. Черная кожаная куртка-косуха была наброшена на спинку кресла, обнажив топ с алым черепом. Черные узкие джинсы, тяжелые ботинки на платформе. Макияж – как всегда, безупречный и вызывающий: идеальные стрелки, густые ресницы, помада цвета спелой вишни. Она выглядела так, будто только что сошла со страницы журнала альтернативной моды, а не пришла на первую пару в понедельник утром. Элла плюхнулась в кресло напротив.

«Ну что, красотка, как выходные?» – Лекса не подняла глаз от телефона, но ее вишневая губа растянулась в улыбке. Голос у нее был низким, хрипловатым, с легкой насмешливой ноткой.

«Спала, читала, с котом общалась. Стандартный героизм», – ответила Элла, доставая блокнот и проверяя расписание на первой странице. «История искусств в 10, потом ланч, потом семинар по креативному письму. Ты готова слушать про древних греков и их бесконечные колонны?»

Лекса фыркнула, наконец оторвавшись от экрана. «Колонны? Меня больше их развратные мифы интересуют. Зевс там, его похождения… Вот это было бы весело. Но нет, нам про дорический, ионический и коринфский ордер будут грузить. Скукотища смертная». Она сделала большой глоток смузи. «А вот что интересно…» Она наклонилась вперед, понизив голос до конспиративного шепота, хотя вокруг и так стоял гул. «Ты слышала про Сару Миллер?»

Элла нахмурилась. «С лекции по социологии? Рыжая? Что с ней?»

«Она и Джейкоб Хейс!» – Лекса выдержала драматическую паузу, сверкнув глазами. «В прошлую субботу. На вечеринке у Тревора Дженсена. Они уединились в кладовке! И их там застукала сама Эмили Кларк, когда искала свою куртку!»

Элла закатила глаза. «Лекс… Кладовка? Серьезно? Это же клише уровня дешевого молодежного сериала».

«Но факт!» – настаивала Лекса, явно наслаждаясь сплетней. «Эмили вся в шоке, Сара красная, как ее волосы, а Джейкоб пытается делать вид, что ничего не было! Тревор теперь всех уверяет, что в его кладовке – лучший фэн-шуй для таких дел». Она захихикала. «Думаешь, они теперь пара? Или это был просто… кабачковый микс?» Она многозначительно подняла бровь.

«Кабачковый микс?» – Элла не поняла.

«Ну, знаешь, штука, где все ингредиенты перемешаны, но долго не держится? Микс?» – пояснила Лекса с напускной серьезностью.

Элла рассмеялась. «Боже, Лекс, ты неисправима. Может, им просто поговорить нужно было? В тишине?»

«В кладовке? Среди швабр и запаса туалетной бумаги? Очень романтично», – съязвила Лекса. «Ладно, не верь. Но я тебе говорю – Эмили не врет. Она была в шоке. Говорит, Джейкоб так растерялся, что чуть не уронил на Сару коробку с елочными игрушками. В июне!»

Их разговор прервал звонок, возвещающий начало занятий. Элла встала. «Поехали, детектив Риггс. Пора погружаться в мир прекрасного и вечного. Или хотя бы в мир доктора Харрисона и его слайдов с храмами».

Лекса вздохнула, как мученица, но поднялась, натянула косуху и схватила свой огромный черный рюкзак, увешанный значками. «Ладно, пошли. Но если я усну, ты меня потом разбуди. И да, ты должна пойти со мной сегодня вечером».

«Куда?» – насторожилась Элла, идя рядом по коридору к аудитории.

«В «Wail Zone». Каждое последнее воскресенье месяца у них открытый микрофон караоке! А сегодня понедельник, но у меня настроение петь!» Лекса сверкнула глазами. «Надо развеяться после этих колонн».

Элла застонала внутренне. Караоке? В понедельник? После пар? Но спорить с Лексой, когда у нее «настроение», было бесполезно. «Ладно, – сдалась она. – Но только если не будет «I Will Always Love You». Мое горло не переживет этого после лекций».

«Договорились!» – Лекса щелкнула пальцами. «Будет что-нибудь драйвовое. Обещаю!» Она втолкнула Эллу в аудиторию как раз перед тем, как доктор Харрисон, пожилой профессор с седой бородкой и вечно озабоченным видом, начал свой монолог о достоинствах Парфенона. День начался по-настоящему.

Лекция по истории искусств прошла, как и ожидалось: слайды с белоснежными (в воображении) греческими храмами под дождливым небом Аттики, монотонный голос профессора, перечисляющего пропорции и названия фризов. Элла старательно конспектировала, Лекса сначала рисовала черепа в углу тетради, потом незаметно переписывалась с кем-то в телефоне. Семинар по креативному письму был живее – разбирали рассказы студентов, спорили о диалогах и характерах. Лекса умудрилась ввернуть пару едких замечаний, которые даже преподавательница, мисс Эвелин Прайс, оценила с улыбкой. После пар они направились в студенческую столовую – огромное, шумное помещение с десятками столов и длинной линией раздачи. Запахи перемешались: пицца, жареная картошка, тушеные овощи, сладкие булочки. Они взяли подносы, набрали еды (Элла – салат и суп, Лекса – гигантский кусок пиццы пепперони и картошку фри) и нашли свободный столик у окна.

За ланчем Лекса продолжила сбор сплетничного урожая. «Так вот, насчет Сары и Джейкоба… Оказывается, они вовсе не в кладовке уединились!» – начала она с видом первооткрывателя, откусывая огромный кусок пиццы.

«Нет?» – Элла подняла бровь, помешивая ложкой в супе.

«Нет! Они просто искали там место для… анонимной передачи!» Лекса понизила голос. «Джейкоб должен был передать Саре конспекты по макроэкономике, потому что она пропустила две недели из-за гриппа! А Эмили их застала как раз в момент передачи!»

Элла фыркнула. «Конспекты? В кладовке? Почему не в коридоре?»

«Потому что Сара стеснялась! Не хотела, чтобы все видели, что она берет конспекты у Джейкоба! Он же считается ботаником!» – Лекса развела руками. «Вот и вся сенсация. Эмили все переврала из-за своего разыгравшегося воображения. А Тревор просто подлил масла в огонь».

«Жалко, – улыбнулась Элла. – Твоя версия с кабачковым миксом была интереснее».

«Знаю!» – вздохнула Лекса с комическим разочарованием. «Жизнь так скучна иногда. Никакого драма. Сплошные конспекты и грипп». Она доела картошку. «Но не волнуйся, я что-нибудь еще выудаю. В этом университете – как в мыльной опере, только скучнее. Но я копаю глубже!» Она постучала вилкой по столу. «А теперь готовься к вечеру. «Wail Zone» ждет наших шедевров!»

«Wail Zone» оказался небольшим, слегка потертым заведением на окраине студенческого квартала. Неоновая вывеска мигала синим и розовым, в витрине красовался ретро-микрофон. Внутри было темно, шумно и пахло пивом, чипсами и дешевым одеколоном. Стены были оклеены плакатами рок- и поп-групп, потолок низкий. Небольшая сцена с микрофоном и экраном для текстов песен была в углу. За столиками и у барной стойки толпились студенты. Музыка – какой-то громкий поп-трек – била в уши. Лекса, войдя, как рыба в воду, тут же помахала знакомой барменше и заказала две колы («Для начала!»). Они нашли крошечный столик в дальнем углу, едва уместившись за ним.

«Отлично!» – крикнула Лекса, перекрывая музыку. «Видишь табло? Записывайся!» Она показала на старый монитор у барной стойки, где высвечивался список желающих спеть. Элла покачала головой. «Ни за что. Я сначала посмотрю на других героев». Лекса закатила глаза. «Скучища! Ладно, тогда я первая!» Она вскочила и пробилась к табло, что-то энергично набирая на прикрепленной рядом клавиатуре. Через пару песен (какая-то девушка пыталась спеть Адель, вызывая смешки и аплодисменты; парень отдубасил рэп, который никто не понял) на экране высветилось: «Lexa Riggs: Material Girl (Madonna)».

«Вот это да!» – прошептала Элла, когда Лекса уверенно поднялась на сцену, подхватила микрофон и встала в вызывающую позу. Музыка грянула. И Лекса… завела. Она не просто пела – она *исполняла*. Хрипловатый голос идеально ложился на ироничный тон песни, она двигалась, строла глазки залу, играла с микрофонной стойкой, полностью отдаваясь роли циничной девчонки, знающей себе цену. Она была потрясающа. Зал зааплодировал, кто-то засвистел. Элла смеялась и хлопала, глядя на свою подругу, которая в такие моменты была абсолютно неотразима. «Спасибо, спасибо, дорогие мои материалисты!» – крикнула Лекса в микрофон, спрыгнув со сцены под новые аплодисменты и вернувшись к столику запыхавшаяся и сияющая.

«Ты сумасшедшая! И потрясающая!» – засмеялась Элла.

«Знаю, детка, знаю!» – Лекса отхлебнула колы. «Теперь твоя очередь. Выбирай. Не отлынивай».

Элла поколебалась, оглядывая список песен на экране табло. Ей не хотелось ничего слишком пафосного или сложного. Что-то простое… Она встала и подошла к табло. Набрала название. Вернулась. «Выбрала. Но только если ты обещаешь не смеяться».

«Клянусь своими новыми серьгами!» – Лекса показала на черепа в ушах.

Через три песни на экране появилось: «Ella Hayes: You Belong With Me (Taylor Swift)». Лекса засмеялась. «О, классика обиженной соседки! Идеально!» Элла толкнула ее локтем, но встала и пошла к сцене. Сердце колотилось. Она ненавидела быть в центре внимания. Но Лекса смотрела на нее с ободряющей ухмылкой. Музыка началась – знакомый, легкий гитарный рифф. Элла взяла микрофон. Первые слова вышли тихо, неуверенно. Но потом она вспомнила текст, почувствовала ритм, и голос окреп. Она не старалась петь как Лекса, с вызовом и драйвом. Она пела просто, искренне, может, чуть фальшивя на высоких нотах, но вкладывая в знакомые слова о неразделенной симпатии и надежде что-то свое, тихое и понятное. Она не двигалась по сцене, стояла, чуть сгорбившись, у микрофона, но пела. И когда она закончила, раздались искренние, теплые аплодисменты. Лекса свистела в два пальца. Элла, красная как помидор, но улыбающаяся, спрыгнула со сцены.

«Видишь? Ты молодец!» – обняла ее Лекса, когда Элла вернулась за стол. «Гораздо лучше, чем сидеть и бояться. Надо чаще тебя вытаскивать из раковины».

«Один раз в год – достаточно», – отдышавшись, ответила Элла, но чувствовала приятное возбуждение. Было страшно, но… весело. Они просидели еще час, слушая других певцов (один парень уморительно исполнил «Bohemian Rhapsody», пытаясь охватить все партии), пили колу, Лекса комментировала каждое выступление с убийственной точностью. Элла смеялась до слез. Дождь за окном, понедельник, статуя Торнтона – все это отошло на второй план перед простым весельем и поддержкой подруги.

Когда они вышли из «Wail Zone», было уже темно. Дождь прекратился, оставив после себя свежий, влажный воздух и лужи, отражавшие уличные фонари. Они шли обратно к кампусу, где их пути расходились (Лекса снимала квартиру в другом конце студгородка), болтая о пустяках, о песнях, о планах на неделю. Возле Колдвелл-холла они остановились.

«Ну что, обычный понедельник удался?» – спросила Лекса, закуривая тонкую электронную сигарету. Пар выдохнула клубами в прохладный воздух.

«С тобой – никогда не обычный», – улыбнулась Элла. «Спасибо, что вытащила. Было… весело».

«Всегда пожалуйста, скромняга. Завтра увидимся на социологии?»

«Конечно. Спокойной ночи, Лекс».

«Споки, Элл. Не скучай одна». Лекса махнула рукой и зашагала своей энергичной походкой в темноту.

Элла постояла немного, вдыхая ночной воздух. Кампус был почти пуст, освещенный фонарями. Где-то вдалеке смеялась компания студентов. Она повернулась и пошла к себе. Тридцать минут пешком в тишине. Дорога была знакомой. Тени от фонарей были длинными. Она шла, думая о сегодняшнем дне: о дожде, о докторе Торнтоне, о лекциях, о сплетнях Лексы, о караоке, о своем собственном, немного стеснительном, но искреннем пении. Ощущение было мирным, усталым, но приятным. Обычный понедельник. Не без своих нюансов, но в целом – хороший. Она подошла к своему подъезду, достала ключи. Вставила ключ в замок входной двери подъезда, потянула на себя. Дверь открылась с легким скрипом. Она переступила порог, на мгновение глянув вниз, на бетонный коврик у входа. И остановилась. Дыхание перехватило. На сером, мокром от следов обуви бетоне, прямо перед порогом, лежал цветок. Один. Не букет. Темно-красная роза. Почти черная в тусклом свете лампочки над дверью. Идеальная. Без единого изъяна. Как будто только что срезана. Рядом, сложенный пополам, лежал небольшой листок плотной, кремовой бумаги. Обычный понедельник кончился.