Онегин

Онегин

«Есть преступления хуже, чем сжигать книги. Например – не читать их».

— 451 градус по Фаренгейту, Рэй Брэдбери

⠀⠀Посвящаю рассказ Игорю Губерману и его роману «Штрихи к портрету»

— Деда, мне скучно!

Зычный голос девочки лет десяти эхом отлетел от пожелтевших стен домов на одной из улиц старого города Иерусалима и заполнил собой всё окружающее пространство.

Старик лет восьмидесяти печально взглянул на внучку, покачал головой и приложил палец к своим губам.

— Детка, тут нельзя кричать…

— Я вовсе и не кричу! — ещё громче заявила девчушка и тут же топнула ногой. — Мне скучно. А ты маме обещал сегодня утром, что нам с тобой будет весело.

Старик посмотрел в глаза девочки и сказал почти шепотом:

— Фирочка, посмотри туда. Мы почти пришли. Вон та книжная лавка, о которой я тебе рассказывал. Сейчас дедушка купит одну книгу, а после мы с тобой пойдем куда ты скажешь.

Но сначала я зайду в лавку, расплачусь, а ты будешь стоять тихо и не мешать мне. Ты сегодня утром обещала, помнишь?

Фирочка недовольно сморщила нос. Но, вспомнив, что действительно давала слово, нехотя кивнула.

— Хорошо. Значит, мы оба сдержим свои обещания, — улыбнулся мужчина, и девочка покорно вложила руку в его широкую ладонь.

Пройдя еще метров триста, дедушка и внучка вошли в кажущуюся древней даже по сравнению с домами, теснившими ее, книжную лавку.

Продавец, такой же древний, как и его магазин, поднял на колокольный звон седую голову, а, рассмотрев в полумраке вошедших, улыбнулся, глаза его улыбались тоже. Поднявшись из полинявшего кресла, он встретил вошедшего объятиями.

— Соломон, наконец-то ты приехал! Садись, садись, не смотри на то, что кресло ветхое. Оно только кажется таковым, дряхлым, как я. Но оно крепкое. Мебель высшего качества.

Продавец засмеялся, обнажая желтые зубы. Фирочка решила, что старик этот еще старше ее дедушки. Про таких говорили, «песок из него сыпется». Фира даже юркнула поближе, взглянула на кресло, с которого поднялся старик, чтобы проверить, есть ли песок.

Не обнаружив песка, она разочарованно вернулась назад и спряталась за спинку кресла, в которое уселся ее дедушка.

— Соломон, мы так редко видимся. Скажи, есть у тебя время посидеть и поговорить со мной, выпить черный кофе с сахаром вприкуску, или ты торопишься? Я вижу, юная леди уже успела заскучать.

Он дружелюбно взглянул на Фирочку и достал из-под стола, за которым сидел, толстую книгу с красочной обложкой.

— Ну-ка, детка, пойди сюда. Что я тебе покажу! Это собрание сказок Ганса Христиана Андерсена, и тут такие красивые иллюстрации. Это коллекционное издание. Ты ведь умеешь читать по-русски? Ивритское издание, которое у меня имеется, не столь красиво оформлено. В нем нет рисунков.

Дедушка Фиры, Соломон, хотел на это что-то сказать, но внучка опередила его:

— Я знаю буквы, но не умею читать. И на иврите не читаю тоже. Это скучно!

Слово «скучно» она произнесла протяжно, растягивая «у», чтобы усилить эффект от своих слов. — Вообще, все эти книжки бесполезны. Мне нравятся видосики в тиктоке, видео в Ютюбе и картинки в инстаграме. Нас в школе учат пользоваться всеми современными гаджетами, уметь найти любую инфу в Сети, мы даже программы пишем и видосики сами снимаем. Кому нужны эти скучные книжки! Даже мама говорит, что книжки – это просто накопитель пыли.

В лавке книжника воцарилась тишина. Соломон краснел и тер друг о друга вспотевшие руки; ему стало ужасно стыдно за внучку и за дочь.

А продавец спокойно, не произнеся ни слова, убрал книгу обратно, туда, откуда только что достал ее. Поднявшись, он прошел вглубь лавки, разлил ароматный кофе по фарфоровым чашкам, вложил в них серебряные ложечки, поставил на поднос сахарницу с крупным рафинадом и отнес поднос туда, где его ждали Соломон и Фирочка.

Никто из них не нарушал тишины.

Девочке Моше (так звали продавца) налил горячий шоколад, она покорно приняла чашку и стала пить маленькими глотками.

Ей почему-то тоже стало стыдно.

Когда кофе и шоколад были выпиты, Моше сначала собрал посуду и унёс поднос. Потом он вернулся с книгой, завернутой в багровую парчу.

— Я выполнил твой заказ, Соломон. Первое издание «Евгений Онегин».

Соломон потянулся к сумке, чтобы достать кошелек, но Моше остановил его движением морщинистой ладони.

— Прошу тебя, оставь это. Прими от меня книгу в подарок. Деньги мне от тебя не нужны. Лучше сделай мне ответный подарок.

Соломон удивленно взглянул на друга, которого знал много лет.

— Расскажи своей внучке о том, что значит для нас эта книга. Здесь и сейчас, расскажи ей при мне. Я хочу послушать, как эту историю рассказываешь ты.

Соломон кивнул, принимая в дар драгоценную книгу, а Фира сжалась на стуле, будто ожидала чего-то пугающего, неприятного. Будто ожидала боли.

— Не бойся, детка, я уверен, что история эта тебе… если не понравится, то покажется любопытной. В школе сможешь снять о ней какой-нибудь видосик, — подмигнул Моше, а девочка в ответ поджала ноги и обняла колени обеими руками.

Сделав глубокий вдох, Соломон погладил внучку по густым темным волосам и заговорил. Он говорил негромко, но каждое его слово Фира и Моше слышали совершенно отчетливо.

— Всё началось в Одессе, где я родился. Мои родители до падения монархии владели небольшой аптекой и книжной лавкой. Я вырос среди книг. Мне было восемь лет, когда впервые мой отец прочел мне роман в стихах «Евгений Онегин» от начала до конца. Три дня спустя я выучил весь роман наизусть.

Родители любили звать к нам в дом гостей и я читал им всем «Онегина», чувствуя себя если не соавтором великого поэта, то уж точно исполнителем, способным донести до слушателей каждую мысль, заложенную Александром Сергеевичем в его произведение.

В 1917 отгремела революция, в 1924 умер Владимир Ильич Ленин, Советы вступили в свои права. Евреям от этого не стало легче.

Лишь только в паспортах больше не указывали национальность. Пятую графу вернули много позже, но для данной истории это – не суть.

Тридцатые годы отличались репрессиями, но мою семью минула сия печальная участь.

В 1941, когда началась Великая Отечественная война, я вместе со старшими братьями ушёл на фронт. В плен мы все попали, не прошло и месяца.

Война скрадывала у всех лето. Нас как скот загнали в вагоны поездов и, моря голодом и жаждой, гнали в Германию, в концлагеря.

Жажда иссушала наши тела, а голод как дикий зверь пожирал нас изнутри.

Однажды, просто чтобы не сойти с ума, я начал читать «Евгений Онегин» вслух.

На несколько часов я забыл о голоде и жажде, как и все те, кто слушал меня.

С тех пор «Онегин» стал моим постоянным спутником.

В лагере, в бараке, когда надзиратель, вдоволь над нами поиздевавшись, уходил, оставляя нас наедине с духом смерти, я подзывал к себе остальных и шепотом, чтобы за стенами барака никто не услышал, читал им «Онегина».

Это был своего рода бунт против наших гонителей.

Как-то раз к нам приставили надзирателя, понимавшего по-русски. Он таки прознал про ночные чтения и однажды пожелал присоединиться.

Назовите это чудом, если хотите, но в такие ночи он приносил нам чуть больше хлеба, давал воды. Что-то человеческое пробуждали в нем строки, написанные давно умершим гением-поэтом.

Но, прошел месяц, и на наших глазах его забили насмерть за нарушение регламента жизни заключенных. За то, что проявил к евреям жалость.

Жизнь становилась всё более невыносимой, нас кормили меньше, а работать заставляли больше. Я своими глазами видел, как десять молодых мужчин передрались между собой за кусочек покрытого плесенью хлеба. Они буквально рвали друг другу глотки.

Страшное зрелище забавляло наших мучителей, а я смотрел, но про себя читал «Онегин», мысленно гуляя по набережной Невы.

«Онегин» снова и снова спасал мне жизнь. Больше чем жизнь. Он сохранял мне разум. Я помнил, что я всё ещё человек.

Другие тоже цеплялись за то, чтобы сохранить хоть крупицы самоуважения, своей человечности, вопреки всему, и стали просить меня читать им «Онегин» вслух.

Но и наши мучители прознали о том, какой им мы бросаем вызов. И всё чаще я стал находить в самых разных местах запотевшие граненые стаканы с водкой. Внутри плавал лёд. Ледяная водка помогала на время забыть о голоде, жажде, боли, о недостатке сна. Она, как жидкий огонь, придавала мне сил.

Я находил водку, пил и жил.

Но что-то животное стало проявляться на моем лице. Больше никто не просил меня почитать им «Онегина», и я сам начал постепенно забывать о нем.

Соломон сделал паузу, взглянул на Моше, не отводящего от лица друга взгляд, на Фирочку, которая, казалось, спала, но, стоило наступить тишине, подняла головку и взглянула на деда.

— И что было дальше? — тихо спросила она, а Соломон заметил, что ее руки и плечи покрыты гусиной кожей.

Старик вздохнул и продолжил свой рассказ:

— Так вот, я стал забывать о романе, всё чаще думая только о водке.

Время шло, но я уже не замечал его.

Как-то нас, человек сто, загнали в одно душное помещение и заперли там. Незадолго до этого я нашел очередной стакан. И теперь я был совершенно пьян.

Кто-то из заключенных внезапно принялся тормошить меня.

— Почитай нам Онегина! — требовал он.

Что же, почему нет, подумал я, вытянулся во весь рост, открыл было рот, вот только… Тогда внезапно я в ужасе понял, что забыл, как начинается роман. Забыл первые строчки. И теперь не имело значения, что я забыл – не всё, а только начало. Если я не мог начать, то и продолжать не было возможности.

Тогда, когда я в ужасе и бессилии рухнул на колени, ко мне приблизился молодой скелет.

Мужчина был настолько худым, что я видел перед собой кости, всё ещё обтянутые кожей.

Его голодные глаза буквально буравили меня.

Пришлось сказать ему, им всем, правду.

— Я забыл начало…

Скелет приблизил свой рот к моему уху и засипел глухим шепотом:

— «Мой дядя самых честных правил…

Ему стоило только начать и память тут же подкинула мне продолжение:

— «Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог…»

Дальше я как по маслу, без единой запинки, прочел почти совершенно отчаявшимся людям великий роман ушедшего поэта.

С той поры водку я более не пил, потому что замысел наших врагов стал мне очевиден.

Когда, в апреле 1945 года, британцы освободили лагерь, часть из нас отправилась в Палестину. Израиль обрел статус государства лишь в 1948 году, 14 мая, через несколько дней после Дня Победы.

Мы все приложили руку к его созданию, к сохранению Памяти о том, что случилось с ашкенази в Европе.

О судьбе своей семьи я узнал много позже, в шестидесятые. Никто, кроме меня, из них не выжил.

На корабле, который уплывал из Европы сюда, унося нас в новую жизнь, я встретил того парня, который подсказал мне первую строчку из романа. Он тогда выглядел уже чуть лучше, чем когда мы встретились в Бельзенском Аду.

— Как его звали? — спросила Фирочка совершенно изменившимся тоном.

— Его? Его звали Моше, — с лёгкой улыбкой ответил Соломон, глядя на старого книжника, сидевшего напротив.

Фира молча перевела взгляд с лица деда на лицо продавца. Она всё поняла. Слёзы медленно катились по ее щекам.

Также, не издав ни звука, она встала, подошла к Моше и крепко его обняла. А потом спросила:

— Деда Моше, можно мне посмотреть ту книгу с картинками? Сказки Андерсена? И я бы выпила еще шоколаду.

Пока Соломон благоговейно листал «Онегина» и пил кофе, Моше быстро научил Фирочку бегло читать по-русски, и вдвоем они перечитывали сказку о Русалочке.

Дочитав ее, сквозь слёзы Фирочка сказала, что эта сказка нравится ей гораздо больше, чем американский мультфильм, созданный по ее мотивам.

Выходя из лавки с книгами подмышкой, каждый со своей, когда в городе уже смеркалось, Фира попросила дедушку прочесть ей «Евгений Онегин», но перед этим позвонила родителям и предупредила, что ночевать останется у деда.

⠀⠀⠀*⠀⠀*⠀⠀*

Через двенадцать лет, получая диплом магистра по истории в Иерусалимском Университете, Эсфирь Блюменфельд поблагодарила своего дедушку Соломона за то, что однажды он в присутствии «Деда Моше» по его просьбе рассказал ей свою историю.

В руках она держала то самое издание «Онегина», которое дедушка подарил ей на бат мицву.

— Эта книга спасла жизнь не только моему деду. Но именно им, дедушке и роману, я обязана выбором своего пути. И в самом прямом смысле этому роману я обязана жизнью. Ведь, если бы мой дедушка, папа моей мамы, тогда не выжил, меня бы не было.

Позже в своей кандидатской диссертации Эсфирь процитировала строчку из антиутопии «451 градус по Фаренгейту»:

«Есть преступления хуже, чем сжигать книги. Например – не читать их».