Они так долго не живут ...

Владимир Сергеевич давно откладывал эту поездку. Но что-то внутри — то ли ностальгия, то ли потребность закрыть некий этап — все-таки привело его сюда. В то место, где всё начиналось.

Алексей по его просьбе порылся в закрытых архивах, и выяснил, что все работы по эксперименту "Сдвиг" были сразу же свёрнуты после исчезновения капсулы с Владимиром Сергеевичем. Вся информация была строго засекречена, а специальная аппаратура была вывезена для хранения на спец-складе.

И они вдвоем с Алексеем отправились на полигон.

До Байконура долетели без приключений. Молчаливый водитель довез их до самой окраины космодрома, туда, где когда-то билось сердце проекта "Сдвиг" — площадка №777.

Проходная встретила их тишиной и запахом полыни. Молодой лейтенант, прислонившись к будке, покуривал сигарету, разглядывая редких посетителей с ленивым любопытством. Изучил документы, кивнул, махнул рукой — проходите. И сам неспешно последовал за ними — видимо, делать было нечего.

Осенний ветер гулял по пустынной территории, поднимая пыль и сухие перекати-поле. Зябко. Владимир Сергеевич поднял воротник пиджака и двинулся к знакомому корпусу.

Дверь поддалась со скрипом.

Внутри тестового зала царил упадок. Аппаратура — та, что не успели вывезти, — стояла частично разбитая, с выдранными платами и проводами. Пыль лежала толстым слоем на столах, на полу, на подоконниках. Безлюдно. Неуютно. Мертво.

А ведь сорок лет назад здесь вовсю кипела жизнь.

Здесь звучали голоса, смех, споры до хрипоты. Здесь Инна Олеговна склонялась над пультом, здесь Гага спала на теплом блоке питания, здесь Тито однажды утащил чей-то бутерброд прямо со стола во время совещания.

Владимир Сергеевич остановился посреди зала, и сердце его невольно сжалось. Почти ничего не напоминало о прошлом. Только эхо шагов — его собственное — гулко отражалось от голых стен.

Он вышел на улицу, вдохнул терпкий степной воздух — и вдруг приметил в стороне, у края площадки, небольшой памятник.

Каменный постамент. Металлическая плита.

Владимир Сергеевич подошел ближе — и замер.

На него с металла смотрели... Гага и Тито.

Они были выгравированы с удивительной точностью: кошка с чуть прищуренными глазами, собака с поднятыми ушами. Внизу — короткая надпись:

«Мы вас помним и любим».

На глаза навернулись слезы. Сердце сжалось еще сильнее — так, что стало трудно дышать.

— Дай сигарету, пожалуйста, — глухо обратился он к лейтенанту, который стоял поодаль, с любопытством наблюдая за ним.

Лейтенант молча протянул пачку и зажигалку.

Владимир Сергеевич закурил — затянулся глубоко, хотя курил редко, почти бросил. Но сейчас нужно было чем-то занять руки, чтобы они не дрожали.

Он стоял неподвижно, глядя на памятник. На своих давних друзей.

Ветер трепал полы его куртки, гнал пыль по бетону. Где-то вдалеке лязгнула дверь. Но Владимир Сергеевич ничего не слышал.

Он видел Гагу — как она прыгала ему на колени, устраивалась, мурча, как смотрела на него своими умными глазами. Как ждала у двери лаборатории, когда Тито отправлялся в очередной прыжок. Как однажды легла рядом с ним на диване, когда он не спал всю ночь после неудачного теста, и тихонько урчала, словно говорила: «Все будет хорошо».

Он видел Тито — как тот подбегал к нему, виляя хвостом, как поднимал лапу — а то и обе сразу, — выпрашивая кусочек колбасы. Как смотрел на него перед каждым запуском — доверчиво, без страха. Как будто говорил: «Я готов. Ты же со мной».

С болью в сердце Владимир Сергеевич понимал, что уже никогда не прыгнет к нему на колени ласковая Гага, не промурчит ему свою довольную песню. Уже никогда не подбежит к нему Тито, не поднимет лапу, ожидая угощения.

Сорок лет... ОНИ ТАК ДОЛГО НЕ ЖИВУТ. Они ушли. Давно. А он остался.

Сигарета догорела. Пепел осыпался на землю.

— Прощайте, любимые мои друзья, — прошептал Владимир Сергеевич.

И низко, почти в поклоне, склонил голову перед памятником.

Лейтенант, стоявший в отдалении, отвернулся, глядя в степь. Он не понимал, кто изображен на памятнике. Но он чувствовал, что этот седеющий пожилой мужчина прощается с кем-то очень для себя важным.

Ветер стих. На мгновение стало тихо — так тихо, что казалось, весь Байконур замер.

А потом Владимир Сергеевич выпрямился, вытер глаза рукой и медленно пошел обратно к машине.

Не оглядываясь.