Опал

Как сейчас помню: в ту ночь над городом сияла луна. Она, словно всё давно знавшая, лишь тихо посмеивалась, глядя на нас с небосвода, усыпанного мириадами звёзд.

Стоило ночи окутать улицы, как люди прятались по домам. Но истории, разворачивающиеся за порогом, становились лишь запутанней и интересней, чем при свете дня. По одному промокшему от дождя переулку, освещённому лишь лунным светом, двигались двое мужчин в длинных плащах.

— Скажи, Сейм, зачем тебе самому идти на это дело? — нарушил тишину первый. — Одно твоё слово — и горстка молодых сорвиголов обнесёт этот особняк так, что камня на камне не останется.

Второй мужчина замедлил шаг, остановился и, запрокинув голову к ночному небу, едва слышно проговорил:
— Посылая других, я теряю уважение. Продолжай в том же духе — и однажды какой-нибудь засранец решит, что я немощный старик, не способный утащить и медной монеты у пьяницы. Что уж говорить о положении главы...

Тёмный переулок начинал понемногу расширяться, стремясь влиться в широкую улицу, освещённую редкими ночными фонарями. Эти высокие светильники-стражи стояли на почтительном расстоянии друг от друга, тщетно пытаясь прогнать тьму. Но ночь — царство теней, и как ни старались её безмолвные охранники, улица тонула в объятиях мрака, где умелый вор мог двигаться незримо. Несмотря на поздний час, с главной улицы доносился шум: пьяный смех, злобный возглас, звук разбитого стекла и тяжёлый, ровный топот подкованных сапог.

Подойдя к выходу на широкую улицу, мужчины замерли в глубокой тени, куда не добирался свет фонарей. Едва они притаились, как мимо быстрым шагом прошёл отряд ночной гвардии. Не обращая внимания на тёмные переулки, они направлялись на шум. Топот стал стихать, и путники, стараясь миновать освещённый участок, вернулись в спасительный мир теней.

— А вот чего я не пойму, — снова начал Сейм, косясь на спутника. — Зачем ты, Нем, ввязался? Тебе ль не на десяток больше моего?
— У нынешнего поколения нет ни товарищества, ни чести. Живут только для себя. Разве могу я доверить жизнь, наверное, последнего друга, таким? — Нем оглянулся, проверяя, надёжно ли тень скрывает их. — Но если уж ночь задаёт вопросы, то я задам свой. Он давно меня терзает.
— Ну? Только не говори, что под конец жизни в тебе проснулась совесть? — усмехнулся Сейм, пропуская друга вперёд.

Повернув голову, Нем нахмурился:
— Совесть я потерял ещё в их возрасте. — Он шагнул к проходу, ведущему в следующую артерию города.

В нише между домами, съёжившись от холода, кучкой жались маленькие фигуры. Сейм, подойдя ближе, сунул руку под плащ, Холод металла совпал с холодком в его груди — знакомым, почти успокаивающим чувством перед работой. Он смотрел на дрожащие комочки жизни, и его пальцы сами сомкнулись в отработанном жесте. Именно в этот миг тяжёлая ладонь легла на его плечо.
— Не стоит. Мы воры. Помнишь?
— Помню. Но им же будет легче.
— Добродетель — не наша стезя. Ты и так несёшь груз, не стоит отягощать его ещё и этим. Хотя бы не в такую ночь. — Нем убрал руку и тронулся дальше.

Сейм посмотрел на дрожащую кучку, вытащил пустую руку из-под плаща и последовал за другом. Едва он догнал Нема, как им снова пришлось пересекать освещённую улицу. Пьяных криков и топота уже не было слышно.
— Я имел в виду: что ты будешь делать с передачей титула? — спросил Нем, поворачивая на новую улицу.
— Опять об этом? Я не настолько стар, чтобы отходить от дел.
— Время летит, летит, как птица, Сейм. И ни одна стрела его не остановит. Пора задуматься, кому передать дело. Я знаю твоих людей. Ни одному не доверил бы.
— Не хочу забивать голову этим сейчас. Вернёмся к разговору в другой раз.
— Как скажешь...

Оставшийся путь они прошли молча. А нет ничего хуже тишины после тяжёлого разговора. В ней мысли, словно клубок змей, начинают душить, и чем сильнее сопротивляешься, тем глубже впиваются их ядовитые клыки и обматывают кольцами сомнений да тревог.

Особняк, окружённый изысканной оградой, был украшен старинными фигурками сказочных зверей и изваяниями людей, словно сошедших со страниц героических эпосов. Но даже это великолепие не слишком выделяло его среди соседей, где некоторые дома словно говорили: «Взгляд простолюдина — уже осквернение». Хозяином особняка был член городской гильдии купцов, Гордулин Коффирген, владелец опаловой шахты неподалёку от города.
— Третий купец гильдии недавно отбыл в своё поместье при шахте, — тихо прошептал Нем, скрываясь с Сеймом в тени забора. — Так что внутри — пара стражников да несколько слуг. Так говорят на улицах.
— А я слышал, — ответил Сейм, вглядываясь в темноту двора, — что этот господин приобрёл коллекцию украшений, некогда принадлежавших принцессе Рубинового королевства. Ещё до переворота… А один из графов при дворе Опалового короля — известный коллекционер… Лучше не задевать интересы таких людей.

Приблизившись к ограде, старый вор всмотрелся вглубь небольшого дворика между воротами и дверью дома. Двое стражников стояли у каменного стола; иногда доносились их сдавленные возгласы, и руки вскидывались в жесте досады. Карты шлеп. Шлеп. И еще раз шлеп о холодный камень. Понаблюдав за ними, мужчины бесшумно обошли дом по периметру, как хищники, выискивающие слабое место. С обратной стороны их ждал ещё один вход, который охранял всего один человек, лениво облокотившийся на стену.

Нем жестом указал Сейму зайти со стороны двора. Тот мгновение — и уже у забора, ещё миг — и его босые ноги бесшумно ступали по мокрым каменным плитам сада. Приблизился. Нож. Шея. Ночь окрасилась в тёмно-красное. Зажав рот умирающему, Сейм сделал ещё пару точных движений. Прежде чем он задумался, куда деть тело, Нем уже вытащил из кармана стражи ключ. Убрав труп в кусты, они поспешили к двери. Их ноги мокрые от росы скользили по каменным плитам.

Ключ вошёл, но вместо щелчка раздался глухой стук.
— Не подходит. Видимо, не от этой двери, — выдохнул Нем. Оглядевшись, он заметил у стены спуск в подвал. — Вот же скотина. Это ключ от подвала.

Неудача заставила их остановиться и осмотреться. Зелёный сад, омытый дождём, под луной сверкал тысячами капель. Сейм втянул носом холодный влажный воздух — и внезапно ощутил, как паника от неудачи отступает, сменяясь ледяной собранностью. "Хорошо", — подумал он. Величественное здание над ним было сплошь покрыто фигурками и причудливой резьбой.
— Нем, смотри, на последнем этаже окно открыто, — прошептал Сейм.
— Лезь. Вдвоём спускаться сложнее, да и с третьего этажа... Я буду здесь, — Нем подтолкнул его.

Подъём начался с фигурки арфиста, вмурованной в стену. Он оказался сложнее, чем казалось: пальцы скользили по мокрым камням, а гротескные выступы декора цепляли плащ. Выше виднелось чудище — то ли из сказки, то ли из пьяного рассказа в таверне. И вот, наконец, дракон — последний страж перед окном третьего этажа, застывший в камне, будто вызванный из самой древней былины. Вот и окно. Высунув голову, он осмотрелся. Комната была заставлена картинами, но в темноте невозможно было разглядеть сюжеты. Посреди — диван и кресло, у окна — деревянный стол. «Кабинет?» Прыгнув внутрь, он на миг замер: под ногами оказалась неожиданная мягкость и тепло. Ковёр. Густой, покрывающий весь пол. Всё тело, привыкшее за ночь к холоду камней и скользкой плитки, вздрогнуло от этого обманчивого уюта. Он достал из-под плаща смятый клочок бумаги — план, изученный до мелочей. Поднеся его к лунному свету, он нашёл отметку. «Значит, напротив...»

Спрятав карту, он нырнул вглубь комнаты, и бесшумно приоткрыл дверь. Коридор был пуст. Дверь напротив — заперта. Пара уверенных движений — и в его руках появились отмычка и шило. Щелчок, ещё щелчок... «Руки помнят». Дверь отворилась.

Комната освещалась отблесками уличных фонарей. Всё было убрано с показной роскошью: мечи в ножнах с рукоятями, инкрустированными самоцветами, пышные платья, а в дальнем углу, на бархате, аккуратно разложенные сокровища: колье с рубинами, массивные серьги, диадема с камнем величиной с голубиное яйцо.

Но его взгляд притянуло другое. У стены, на отдельном постаменте, лежал опал. «Размером с чёртов мешок картошки», — мелькнуло у него в голове, и это житейское сравнение вдруг вернуло его из мира сказок в суровую реальность грабежа. В его глубине мерцали молочные и огненные всполохи, словно заточенная в камне молния. «Чтоб мне провалиться... — подумал Сейм. — Такого я ещё не видел». Он на мгновение застыл, оценивая не стоимость, а риск. Враг купца и графа одновременно — это приговор.

Собрав все украшения в мешок, он в последнюю очередь посмотрел на опал. Жаль.

Выйдя в коридор, он уже направился к окну, как вдруг дверь кабинета скрипнула.
— Отец, вы не сказали, что вернулись... — послышался сонный женский голос.

Сейм обернулся. В дверном проёме стояла девушка, потирая глаза. Она шагнула к столу, чиркнула огнивом — и комната наполнилась дрожащим светом свечи.

Тень ночи отступила, и Сейм увидел её лицо. Он бывал в лучших борделях города, проникал в будуары знатных дам, но такой красоты не встречал никогда. Это была не просто миловидность — это была чистота линий, глубина широко распахнувшихся от удивления глаза, невинность, которой, казалось, не касался даже воздух этого города. Казалось, даже дрожащий свет свечи исходил от неё самой, а не от огня. На мгновение он забыл, кто он и зачем здесь. Он был просто мужчина, ослеплённый видением.

Удар в сознание пришёл раньше, чем крик. Её губы дрогнули, глаза расширились от ужаса.
— ВОР! — её визг пронзил тишину, острый и безжалостный, как его собственный нож.

Он рванулся к окну, перемахнул через подоконник. В доме зажигались огни, медленно переползая из комнаты в комнату, с этажа на этаж. Позади нарастал топот и гул голосов. Пальцы скользили по мокрым фигуркам — и вдруг под ними арфист, будто решив сыграть последнюю ноту, с треском подался. Невесомость. Удар спиной о землю. Воздух вырвался из лёгких.

— Быстрей! Идти можешь? — Над ним склонилось знакомое лицо. Нема.
— Да... — хрипло выдохнул Сейм, позволяя другу поднять себя.

Они рванулись к забору, перелезли и растворились в лабиринте переулков. Шлеп. Шлеп. Карты все так же падали где-то в дали.

Отойдя на безопасное расстояние, они забрались в нишу какого-то заброшенного дома. Нем молча достал лист бумаги: ничего особенного просто перечень вещей, что уже лежали в мешке.

-Все
Сейм кивнул. Небо на востоке начинало светлеть. Улица, недавно бывшая царством теней, постепенно наполнялась шумом нового дня: скрипом телег, сонными голосами. Свернув в знакомый переулок, где ещё царили мрак и сырость, они замедлили шаг.
Теперь там, в том же самой месте, все так же лежали несколько маленьких, скрюченных силуэтов. Неподвижных. Словно тёмные комочки, оставленные отчаянием. Они не пережили эту ночь. Дождь и холод сделали своё дело

Лишь под самым краем навеса, прижавшись к ещё сырому камню стены, лежал один-единственный мальчишка. Лет десяти, худой до синевы, его слабое дыхание едва запотевало на холодном воздухе. Без сознания, но живой.

Сейм потянулся к нему — и вдруг почувствовал в своей собственной руке тупую боль. Он разжал кулак, который всё это время бессознательно сжимал. На ладони лежала маленькая каменная фигурка арфиста — та самая, что откололась от фасада особняка, когда он падал. Холодная, с острым сколом, впившимся ему в кожу. Он машинально стряхнул её, и фигурка со звонким стуком покатилась по камням, остановившись у ног мальчика.

Два сломанных существа. Одно — каменное, от падения с высоты. Другое — живое, от падения в жизнь.

Сейм потряс мальчика за плечо. Костлявое, лёгкое, как сухая ветка.
— Эй. Ты!
Ответом был лишь слабый стон. Без раздумий Сейм перекинул бесчувственное тело через плечо и выпрямился. Мальчик весил почти ничего — словно пустой мешок, который только предстояло наполнить. Мешок с драгоценностями тяжело болтался на другом боку, но теперь его тяжесть казалась иной — не воровской добычей, а платой за этот новый, хрупкий груз.

Его взгляд скользнул по оставшимся в нише маленьким теням. Он ничего не смог для них сделать прошлой ночью. Не подал руки, не поделился теплом, не увёл с собой. Затем — на каменную фигурку у своих ног. Осколок его падения. Залог его нового начала.

Он посмотрел на Нема. В глазах старого друга мелькнуло что-то — то ли понимание, то ли печаль, то ли упрёк тишине, которая всех их поглотила.

— Пойдём, — хрипло сказал Сейм, и в его голосе впервые за эту ночь прозвучала не усталость, а тяжесть иного свойства. Тяжесть выбора, который уже сделан. Тяжесть выбора, который уже нельзя отменить. Тяжесть дороги, на которую теперь ступили двое.