Опер КГБ СССР. Код "Бинома"

Сначала чудовищный молот ударил в правый борт БТР-70, выбивая искры и воздух из легких, и только спустя долю секунды догнал звук — сухой, трескучий разрыв кумулятивной гранаты. Броня взвизгнула, как живая. Внутри десантного отсека мгновенно стало тесно от дыма, криков и запаха паленой резины.

Майор Ветров не помнил, как выполз из люка. Тело сработало быстрее мозга: сгруппировалось, оттолкнулось от раскаленного металла и рухнуло в пыль, перекатываясь за колесо.

— К машине! — заорал кто-то рядом срывающимся басом. Кажется, капитан Лавров, командир спецуры.

Ветров сплюнул вязкую, соленую слюну. Во рту стоял медный привкус — прикусил язык. Он вжался в раскаленный грунт, чувствуя, как мелкие острые камни впиваются в щеку. Сверху, над головой, воздух шипел и лопался. По броне застучали пули — часто, дробно, словно кто-то швырнул горсть гаек.

«Духи» ждали. Классическая «подкова». Ударили из зеленки, с нависающего склона, отсекая хвост колонны.

— Справа! Справа пулемет! — Лавров, живой и бешеный, уже поливал склон из своего автомата. Его лицо, перемазанное копотью и кровью, исказилось в гримасе ярости. — Второй, третий — отход к валунам! Живо!

Ветров поднял голову. В десяти метрах от дороги, чуть выше по склону, громоздилась группа валунов — идеальное природное укрытие. Массивные камни, за которыми можно спрятаться от кинжального огня с горы, перегруппироваться и ударить в ответ.

Логика боя диктовала единственное решение: бежать туда. Здесь, у горящего БТРа, они были как мишени в тире. Бензобак мог рвануть в любую секунду. Обшивка уже чадила черным, жирным дымом.

— Майор, уходи! — заорал Лавров, меняя магазин. — Я прикрою! К камням, блядь!

Ветров сгруппировался, готовый к рывку. Мышцы напряглись, сжались в пружину. Инстинкт самосохранения выл сиреной: «Беги! Уходи из-под огня!»

И в этот момент, сквозь грохот боя, свист пуль и мат, в голове Ветрова щелкнул невидимый тумблер. Словно кто-то включил магнитофонную запись. Голос был тихим, скрипучим и абсолютно неуместным здесь, в этом аду. Голос человека, который никогда не держал в руках автомат, но держал в уме весь мир.

«Лавров, переизбыток двоек, отсутствие восьмерок. Линейность мышления. В критической точке выберет наиболее очевидное укрытие. Вероятность того, что противник просчитал этот выбор — 98%. Квадрат будет зоной поражения, а не спасения».

Ветров замер. Пружина внутри разжалась, но не для рывка.

— Нет, — прохрипел он, сам не веря, что говорит это.

Лавров уже не слушал. Он махнул рукой своим бойцам и рванул к валунам. Двое спецназовцев, пригнувшись, побежали следом, петляя между кочками.

Ветров остался лежать. Он вжался в вонючую, пропитанную соляркой землю прямо под колесом горящего БТРа. Это было самоубийство. Это было безумие.

Лавров добежал первым. Он прыгнул за спасительный камень, разворачиваясь в падении, чтобы открыть огонь. Двое бойцов упали рядом.

— Сюда! — крикнул капитан, махнув Ветрову.

Майор увидел, как на склоне горы, чуть левее основной засады, шевельнулся куст. Не было вспышки выстрела. Было другое.

На месте «идеального укрытия» взметнулся столб огня и каменной крошки. Ударная волна ударила по ушам так, что Ветров на секунду ослеп. Грохот перекрыл все звуки боя. Когда пыль чуть осела, там, где секунду назад был капитан Лавров и двое ребят, осталось только черно-красное пятно и расколотый надвое камень.

Ветров лежал, уткнувшись лицом в землю. Осколки камней барабанили по каске, по броне горящего транспортера, который прикрыл его от взрыва своей тушей.

Если бы он побежал...

Если бы он послушал логику.

БТР над ним гудел от пламени, но не взрывался. Топливо вытекало с другой стороны.

Бой продолжался еще минут десять, но Ветров его почти не слышал. Он смотрел на дымящуюся воронку на месте валунов. В голове пульсировала, отдаваясь болью в висках, одна и та же сухая, безэмоциональная фраза, сказанная неделю назад в прокуренной московской квартире:

«Математика не знает жалости, Алексей. Она знает только коэффициенты».

Вертушки («крокодилы», Ми-24) зашли с солнца, когда «духи» уже начали отходить. Пара НУРСов перепахала склон, превращая зеленку в филиал ада. Потом сели «восьмерки».

Когда Ветров, шатаясь, поднялся на ноги, к нему подбежал санитар.

— Товарищ майор, вы ранены? Куда?

Ветров посмотрел на свои руки. Они дрожали. На камуфляже — ни царапины, только грязь и чужая кровь.

— Я — нет, — ответил он глухо. — А вот Лавров... Лавров ошибся в расчетах.

Он посмотрел на восток, туда, где за тысячами километров лежала Москва. И впервые за много лет ему стало по-настоящему страшно. Не от пуль. А от того, что где-то там сидит маленький, сутулый человек, который знал, что Лавров умрет, еще до того, как капитан купил билет на самолет.

Ноябрь 1982 года. Москва. Лубянка. За окном шумела площадь Дзержинского, но сюда, сквозь двойные рамы и плотные шторы, долетал лишь приглушенный гул столицы. Я перелистнул страницу литерного дела. Бумага была плотной, желтоватой, текст отпечатан на «Ятрани» — четко, но с легким перекосом буквы «а».

— Вычислительный центр Академии Наук, — я постучал пальцем по картонной папке. — Юрий Петрович, это, конечно, почетно. Элита, кибернетика, будущее страны. Но скука смертная. Интеллигенция, кухонные разговоры, самиздат в туалетах и вечное нытье про то, что «на Западе микросхемы меньше».

Серов усмехнулся, не отрываясь от сейфа, где он прятал бутылку армянского коньяка.

— Не скажи, Витя. Там сейчас варится бульон покруче, чем у диссидентов. ЭВМ — это доступ к ресурсам. А где ресурсы, там и хищения, и шпионаж. Твоя задача — прощупать почву. Кто чем дышит, кто с кем спит, кто о чем мечтает.

Дверь распахнулась без стука. Я машинально дернул плечом — привычка контролировать периметр въелась в подкорку еще с «прошлой» жизни.

На пороге стоял майор Ветров. Мы не видели его полгода. И лучше бы не видели еще столько же. Он постарел лет на десять. Дело было не в седине, тронувшей виски, и не в резких, глубоких морщинах у рта. Главное изменение было в глазах. У Алексея появился тот самый «афганский взгляд» — тяжелый, неподвижный, словно он смотрел не на коллег, а сквозь них, на какой-то одному ему видимый прицел. Он был худым, жилистым, костюм висел мешком, а движения были дергаными, как у человека, который ждет выстрела в спину.

— Как жизнь молодая? — голос был хриплым, прокуренным.

— Леша! — Серов искренне обрадовался, шагнул навстречу, но обнимать не стал — почувствовал, что Ветров сейчас как оголенный провод. — Заходи. С возвращением. Садись. Воды? Коньяку?

— Воды, — Ветров прошел к столу, упал на стул, словно у него перерезали сухожилия. Схватил графин, налил полный стакан, выпил залпом. Кадык дергался судорожно.

Я молча наблюдал. Знал этот синдром. Адреналиновая яма. Там, «за речкой», ты бог войны, а здесь ты просто мужик, который не понимает, почему люди вокруг ходят без бронежилетов и смеются.

Ветров поставил стакан, со стуком ударив стеклом о дерево.

— Кто сейчас курирует Академию Наук? — спросил он в лоб, глядя на Серова.

— Допустим, я, — подал я голос. — Вернее, принимаю хозяйство. А что, Алексей, решил перевестись в науку?

Ветров медленно повернул ко мне голову. В его глазах мелькнуло что-то странное — смесь надежды и фанатичного безумия.

— Там есть один парень. В ВЦ работает. Илья Нудельман. Мой дальний родственник, племянник троюродный, не суть...

— И? — Я достал сигарету, щелкнул зажигалкой.

— К нему надо присмотреться, Витя. Серьезно присмотреться. Не как к диссиденту, а как... — Ветров замялся, подбирая слово, — как к инструменту.

— Проблемный? Антисоветчина?

— Нет. Он... — Ветров почесал переносицу. — Он социопат. Живет в своем мире. Цифры, формулы, теоремы. Людей не замечает, смотрит как на пустое место. Я раньше думал — чокнутый. Смеялся над ним. А перед командировкой... зашел попрощаться. Тетка просила занести гостинцы.

Ветров полез в нагрудный карман кителя. Пальцы дрожали. Он достал сложенный вчетверо листок бумаги — обычный, из школьной тетради в клеточку. Бумага была затертой, грязной, с бурыми пятнами — то ли кофе, то ли старая кровь.

— Я ему сказал, что еду. Он спросил — с кем. Я, дурак, показал список группы. Просто фамилии и даты рождения. Думал, он и не слушает. А он взял ручку, нарисовал какую-то таблицу... Матрицу, что ли. И начал считать.

Ветров развернул листок и разгладил его на столешнице. Я приподнялся, заглядывая. Весь лист был исписан мелким, бисерным, «мушиным» почерком. Формулы, векторы, проценты. Посредине жирно была обведена фамилия: ЛАВРОВ.

— Что он сказал? — тихо спросил Серов.

— Он не гадал, Юра. Никакой мистики, — быстро, словно оправдываясь, заговорил Ветров. — Он сказал: «У Лаврова критический дефект алгоритма принятия решений. Матрица-шматрица перекошена в сторону агрессии, логика отсутствует. В опасной ситуации он выберет опасный путь с вероятностью 98%. Но его личный коэффициент удачи — отрицательный. Он — ходячая зона поражения. Радиус разлета осколков его глупости — пятнадцать метров».

В кабинете повисла тишина. Слышно было, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.

— Он сказал мне: «Не ходи за ним, Леша. Держись на дистанции. Математика говорит, что он умрет и заберет всех, кто будет в радиусе пятнадцати метров».

Ветров ткнул пальцем в грязный листок.

— Вот здесь. Видите? «Вероятность выживания группы Лаврова — 4%». Четыре процента, Витя! Я тогда посмеялся. Сказал: «Илья, иди лечись». А неделю назад, под Чарикаром...

Ветров замолчал. Желваки на его скулах заходили ходуном.

— Лавров полез не туда. Повел ребят к валунам. Самое очевидное укрытие. Я должен был бежать за ним. Но у меня в голове вдруг этот голос Ильи зазвучал. Сухой такой, скрипучий: «Зона поражения». И я остался. Упал в грязь у горящего бэтээра.

Майор поднял на меня воспаленные глаза.

— Лаврова и парней накрыло минометом. Прямое попадание. А я жив. Потому что послушал этого «чокнутого».

Я смотрел на листок. Цифры прыгали перед глазами. Бред. Чушь собачья. Перевел взгляд на Ветрова. Внутри включилась логика Черепа, повидавшего сломленных бойцов — холодная, циничная аналитика. Я видел не чудо, а психологическую травму.

«Поплыл майор», — подумал я, сохраняя на лице выражение вежливого участия.

«Классика ПТСР. Испугался в бою, не пошел за командиром, инстинкт сработал, а теперь совесть грызет. Вот и придумал себе оправдание. Нашел бумажку сумасшедшего родственника и молится на нее. Мол, это не я струсил, это высшая математика мне приказала. Удобно. Очень удобно, чтобы не застрелиться от стыда».

— Интересная история, — вслух произнес я, аккуратно отодвигая листок пальцем, словно тот был заразным. — Значит, говоришь, Нудельман?

— Нудельман, — кивнул Ветров, пряча листок обратно в карман, ближе к сердцу. — Илья Исаакович. Витя, возьми его в оборот. У него мозги нечеловеческие. Он видит то, чего мы не видим. Он людей как уравнения решает. Это же... это же оружие.

— Понял, Леша. Услышал, — я кивнул, делая пометку в своем блокноте. — ВЦ Академии Наук, Нудельман. Я гляну.

Ветров выдохнул, словно сбросил с плеч мешок с цементом. Ему показалось, что его поняли.

— Спасибо. Ладно, пойду я. К медикам еще надо.

Когда дверь за Ветровым закрылась, Серов тяжело вздохнул и потянулся к бутылке коньяка.

— Да... Потрепало мужика. Как думаешь, Витя, списали мы его? Или оклемается?

Я смотрел на закрытую дверь.

— Оклемается. Если найдет себе новую религию. Вон, пророка уже нашел.

— А с парнем этим что? С математиком? — Серов разлил коньяк по рюмкам.

Я усмехнулся.

— Фамилия звонкая. Нудельман... Еврей в математике — это классика, Юрий Петрович. Но пророк в КГБ — это перебор.

Вычислительный центр Академии Наук СССР на Ленинском проспекте напоминал храм новой религии. Вместо запаха ладана здесь пахло озоном и перегретым пластиком, а вместо молитв в коридорах стоял монотонный, низкочастотный гул. Это работали БЭСМ-6 — электронные мозги империи, перемалывающие тонны плановой экономики.

Кабинет директора ВЦ, академика Мастрюкова, был островком тишины и номенклатурного уюта. Дубовые панели, зеленый ковер, портрет Ленина, смотрящего с прищуром на графин с водой.

— Угощайтесь, Виктор, — академик подвинул ко мне вазочку с сушками. Сам он чай не пил, только крутил в руках карандаш. — Понимаю ваш интерес. Времена сейчас... динамичные.

— Динамичные, — согласился я.

Цепкий взгляд оперативника фиксировал детали: дрожащие пальцы ученого, стопки перфокарт на подоконнике, легкий налет страха, который всегда появлялся у интеллигенции при виде корочки КГБ.

— Юрий Владимирович возлагает на кибернетику большие надежды, — вежливо продолжил я. — Госплан захлебывается в потоках данных. Нам нужна оптимизация. Андропов хочет, чтобы страна работала как часы.

Академик вздохнул, снял очки и потер уставшие глаза.

— Юрий Владимирович — человек железной воли. Этого у него не отнять. Мы все надеемся, что он... успеет. — Директор понизил голос, хотя в кабинете были только они. — Здоровье у него, сами знаете. Почки. В Кремле шепчутся, что он на гемодиализе работает. Но голова! Голова светлая. Если он продержится хотя бы года три-четыре, мы успеем запустить необратимые процессы в экономике.

— Например? — я знал ответ, но мне нужно было разговорить собеседника.

— Энергетика, Виктор. Это фундамент. — Глаза академика загорелись. — Вот сейчас мы готовим расчеты для БН-800. Реактор на быстрых нейтронах. Это рывок на полвека вперед. Это же фантастика! Замкнутый топливный цикл. Мы перестанем сжигать уран впустую. Это вечный двигатель, о котором мечтал Александр Николаевич Громов.

При упоминании фамилии Громова я почувствовал легкий укол где-то в подреберье. Для всех он пропал без вести, но не для меня.

— Жаль Александра, — искренне произнес академик, глядя на пустой стул, словно Громов-старший сидел там. — Гений. Пропал так нелепо... Но его идеи живут. Если мы запустим серию БН, Союз станет энергетическим монополистом планеты к двухтысячному году. Никакая Америка с их «зелеными бумажками» нас не догонит. Мы будем продавать не нефть, мы будем продавать чистую энергию.

Я кивнул, мне нравился этот разговор. Он тешил мое самолюбие. Ведь это я, Череп, своими действиями в прошлом (или в этом настоящем?) защитил разработки. Казалось, история свернула с гибельной колеи. СССР не разваливается, а готовится к технологическому рывку.

— Значит, перспективы радужные? — улыбнулся я.

— Безусловно. Если нам не будут мешать...

Договорить он не успел.

Дверь в приемную не открылась — она распахнулась от удара, с грохотом ударившись о стену. Секретарша вскрикнула:

— Илья, нельзя! У директора совещание!

В кабинет влетел вихрь.

Это был молодой парень, на вид лет двадцати пяти, но выглядел он как старик, которого забыли в библиотеке на полвека. Растянутый, серый свитер в катышках, брюки с пузырями на коленях, волосы — черная, всклокоченная пакля, которую расческа не касалась неделю.

В руках он сжимал ворох бумажных лент — распечаток с АЦПУ, которые волочились за ним по полу, как шлейф безумной невесты.

— Нудельман! — Академик вскочил, побагровев. — Вон отсюда! Я лишу вас машинного времени! У меня…

Илья замер на секунду. Его взгляд, расфокусированный и острый одновременно, скользнул по мне, но не задержался.

— Я загрузил в «БЭСМ» модель устойчивости системы! — рявкнул Нудельман, швыряя распечатки на полированный стол. Бумаги накрыли вазочку с сушками. — Я ввел переменные и…

Он ткнул грязным пальцем, под ногтем которого чернела типографская краска, в график, похожий на кардиограмму умирающего.

— Смотрите! Вот!

Я, сохраняя внешнее спокойствие, наклонился к столу. График шел вниз. Стремительно.

— Переменная «Андропов», — быстро, захлебываясь словами, затараторил Нудельман. — Смена парадигмы! Андропов — 15 месяцев. Февраль 84-го — финал! Вероятность 98%. Смерть лидера.

Академик побледнел. Сказать такое в присутствии офицера КГБ — это статья.

— Молчите, идиот... — прошипел он.

Но Нудельмана было не остановить. Он был в трансе.

— Дальше — период турбулентности. Смена двух переменных с низким коэффициентом витальности. Следующий — труп еще до назначения! Дышит на ладан! А потом... — Нудельман истерически хохотнул. — Потом система попытается перестроиться. В 1985-м. Но точка бифуркации уже пройдена!

Он провел пальцем линию, которая обрывалась в бездну.

— 1991 год. Полный распад связей. Обнуление экономики. Развал государства на пятнадцать независимых кластеров. Математика не видит СССР в 1992 году. Его нет! Ноль! Пустое множество!

Я почувствовал, как по спине, под рубашкой, пробежал холодок. Слышал не бред сумасшедшего. Это пересказ учебника истории, который читал в своем будущем. Но ведь я, Череп, сделал всё, чтобы изменить это!

В кабинет ворвались двое дюжих охранников в синих халатах.

— Илья Исаакович, ну сколько можно! — один из них привычно заломил математику руки за спину.

— Пустите! — визжал Нудельман, пока его волокли к двери. — Учите топологию! Пространство сворачивается! 1991 год! Конец!

Дверь закрылась. Крик оборвался.

В кабинете повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тикают дорогие часы на стене. Тик-так. Тик-так. Уходящее время империи.

Академик Мастрюков дрожащими руками налил себе воды. Зубы стучали о стекло.

— Виктор Сергеевич... ради бога... не обращайте внимания. — Он вытер пот со лба. — Этот Нудельман... Он больной человек. У него справка есть. Шизоидный тип личности. Мы его держим только потому, что он... ну, он иногда выдает гениальные алгоритмы для шифрования. Но в политике он идиот. Переутомился. Весна, обострение...

Я медленно встал, подошел к столу, взял в руки распечатку с графиком, который черной змеей полз вниз, к отметке «1991».

— Нудельман... Шизоидный, говорите? — переспросил я.

Аккуратно свернул график и сунул его во внутренний карман пиджака.

— Организуйте мне с ним встречу, — во мне говорил голос Черепа, лязгающий, металлический.

— Но, Виктор Сергеевич, он же невменяем...

— Я хочу послушать эту невменяемость. Сейчас же.

Внимание!

Это вторая книга цикла. Чтение рекомендуется после первой части («Объект Атом»), иначе сюжетные линии будут непонятны. https://author.today/work/545634

Друзья, старт книги — самый важный момент. Если вы ждали продолжение — пожалуйста, поддержите книгу лайком ❤️, добавьте в библиотеку и подпишитесь на автора, чтобы не пропускать уведомления. Поехали!