Опер КГБ СССР. Объект "Атом" - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Дмитрий Штиль (самиздат)

Зеленая рябь в окуляре «ночника» — единственное, что доказывало: аул впереди всё еще существует, а не растворился в чернильной темноте. Гнетущая тишина, в которой опытный слух различает не дыхание страха, а характерный скрип снаряжения и лай собак на окраине.

Я вскинул кулак.

Группа за спиной замерла, словно рубильник дернули. Секунду назад они текли вдоль забора, как ртуть, а теперь слились со складками местности. Броня вжалась в стены, стволы контролируют сектора. Полное взаимопонимание. «Тяжелые» работали как отлаженный часовой механизм швейцарской сборки: без суеты, лязга и лишних движений. Профи.

По инструкции оперативный сотрудник должен находиться во втором эшелоне. Десять метров позади штурмовой группы, в роли «мозгового центра», координирующего операцию по рации.

Инструкции пишут теоретики в московских кабинетах. Я же боевой офицер, старший опер по особо важным делам отдела по борьбе с терроризмом. Позывной «Череп». Так прозвали меня сослуживцы за бритую налысо башку и жесткий взгляд человека, давно переставшего торговаться с судьбой.

Шлема на мне не было. Принципиально. Тяжелый «Алтын» давит на шею, глушит звуки и сужает обзор. А в горах звериное чутье и боковое зрение стоят дороже. Ночной воздух холодил лысину, и я кожей чувствовал вибрацию опасности.

На рукаве — неуставной шеврон: оскаленный череп. Молодые спецназовцы иногда косились: мол, опять этот отмороженный с нами.

Да. Опять. И слава Богу, что я, а не штабной офицер.

— Череп, объект на адресе, — ожил наушник гарнитуры. Голос снайпера шелестел на грани слышимости.

Коротко кивнул темноте. Я и так это знал. Вёл этот «адрес» три месяца. Прослушка, наружка, агентурные данные. Мог расписать по секундам, кто в этом доме схватится за ствол, а кто будет изображать мирного чабана. Изучил повадки объекта до мелочей, знал его психотип лучше, чем любимой боевой подруги.

Спецназ умеет стрелять. Но спецназ работает по шаблонам, а я — по людям. Поэтому я всегда шёл первым. Не из героизма.

Страх был. Холодный, профессиональный страх — естественный предохранитель организма. Просто я был достаточно наглым, чтобы игнорировать инстинкт самосохранения. И мне нечего было терять, поэтому проще лезть туда, где нормальный человек вызвал бы авиацию.

Дом — старая сакля, дверь перекошена, петли ржавые.

Шаг. Второй. Гнилая доска под ботинком скрипнула. В тишине звук показался сигналом тревоги.

Удар ногой в район замка.

Дверь слетела с петель, рухнув внутрь вместе с трухой косяка.

Я влетел в помещение.

Не картинно, как в боевиках, а грамотно: корпус сгруппирован, АК-105 описывает восьмерку, сканируя пространство. Сектор лево, сектор право. Мозг, разогнанный адреналином, мгновенно фиксировал обстановку.

Я думал, что готов ко всему. Я ошибался.

В комнате не воняло оружейной смазкой и мужским потом. Пахло пылью, кислым молоком и нищетой. На продавленных топчанах, укрытых рваньем, сидели дети.

Девчонка лет девяти. Взгляд недетский, колючий, оценивающий. В таких глазах нет слез, только ранняя, злая мудрость зверька, привыкшего к опасности. И пацан. Совсем мелкий. Он улыбался. Беззубо, искренне, словно к ним ворвались не вооруженные убийцы в масках, а Дед Мороз с подарками.

Процессор в голове дал сбой. Как я мог допустить такую ошибку? Где не досмотрел?

В углу метнулась тень. Объект. Тот самый, которого мы пасли полгода. По психопрофилю он должен был открыть огонь на поражение или попытаться уйти в окно. Но он не потянулся к поясу. Он сорвал кольцо.

Ф-1 — «лимонка» — уже сидела в его руке. Усики чеки выпрямлены заранее. Профессионально. Без фанатичных воплей и пафосных речей. Буднично, как окурок бросают.

— Ложись! — рявкнул я. Голос сорвался на фальцет.

Боевик катнул ребристый корпус гранаты в центр комнаты.

Сухой щелчок запала, затем глухой стук металла об пол. Граната завертелась юлой. Раз, два... Запал УЗРГМ-2. Время замедления — 3,2–4,2 секунды. В закрытом помещении — гарантированный фарш.

У меня было мгновение. Я мог всадить пулю в террориста. Я мог откатиться в коридор. Я мог упасть за перевернутый стол. Инстинкт выживания орал: «Беги!».

Но в комнате были дети.

Девчонка смотрела на гранату обреченно. Она знала, что это. Пацан всё еще улыбался, следя за вращающейся железкой. Ему было любопытно.

Мозг отключился. Сработали рефлексы, вбитые годами тренировок. Череп не думает. Череп действует.

Я не прыгнул в сторону. Я рухнул вперед.

Всем телом, всей массой. Животом на ребристый чугун. Вжать его в пол, накрыть собой, стать живым мешком с песком. «Броник пятого класса, — мелькнула шальная, чисто оперская мысль. — Керамика выдержит. Ребра переломает, кишки отобьет, но выживу...»

Я успел заметить, как в дверном проеме выросла фигура головного из группы захвата. Увидел, как зажмурилась девочка. А потом мир погас, сменившись ослепительно-белой вспышкой.

Тьма не наступила. Сознание не погасло. Мозг, лишенный притока крови, по инерции продолжал фиксировать картинку. Или это была галлюцинация умирающего сознания — последняя вспышка нейронов перед окончательным распадом. Я остался. В качестве зрителя.

Похороны проходили по первому разряду. Стандартная процедура для погибших при исполнении. Серое небо, мелкий, противный дождь, блестящие от влаги плащи. Все по уставу. Без истерик.

Оперативный состав стоял плотной коробкой. Мои волки. Обычно шумные, злые на язык, сейчас они молчали. Лица каменные, непроницаемые. Профессиональная деформация: эмоции — внутри, снаружи — бетон. Но я видел глаза. Там была пустота. Когда уходит вожак, стая чувствует растерянность.

Спецназ держался особняком. Парни стояли в форме, надвинув береты, их позы говорили красноречивее слов. Плечи опущены, кулаки сжаты. Вина. Тяжелая, въедливая профессиональная вина группы прикрытия. Не уберегли. Не успели. Не спасли «Черепа».

Здоровенный боец — кажется, пулеметчик — смотрел в землю, сжимая кулак до белых костяшек. Другой, командир группы, держал строй, но под глазом у него предательски дергался нерв. Я хотел рявкнуть: «Отставить сопли. Это был мой выбор. Работа такая». Но эфир молчал. Я был вне зоны доступа.

Смотреть на собственный гроб — занятие странное. Страха не было. Была досада. Как при срыве операции, которую готовил полгода.

Я скользнул взглядом по портрету в траурной рамке. Фото с удостоверения. Других не нашлось. За сорок пять лет я не нажил ни семейного альбома, ни жены, которая рыдала бы сейчас над гробом, ни детей, спрашивающих: «Почему папа спит?». Мой личный баланс был нулевым. Служебная квартира, служебная машина, служебная жизнь, служебное фото.

Зато государство расплатилось сполна. На красной бархатной подушечке несли Звезду Героя России. Посмертно. Высшая оценка эффективности сотрудника. Красивый финал для некролога в ведомственной газете. Я отдал стране всё. И не жалел. Размен был честным: моя жизнь за жизни детей. Арифметика в мою пользу.

Жалел я только об одном. О «глухаре», который висел на мне всю жизнь. Отец.

Незаконченное дело жгло сильнее, чем фантомные боли в разорванном теле. Я ведь и в Контору пошел не за романтикой. Я шел за допуском к архивам. Я думал, что «корочки» ФСБ — это универсальная отмычка к любой тайне СССР. Я облажался.

Громов Александр, главный конструктор закрытого НИИ, исчез 30 августа 1981 года. Человек, стоявший в шаге от запуска реактора нового поколения, просто растворился. Ни тела, ни следов, ни свидетелей. Тридцать лет я рыл землю. Поднимал дела, изучал архивы, вытряхивая крупицы правды. Строил версии: побег на Запад, ликвидация, несчастный случай. Результат — ноль. Пустота.

Если бы он тогда дожал тему… Страна получила бы энергетический козырь, способный перевернуть геополитику. Но история не терпит сослагательного наклонения.

Я смотрел на лакированную крышку гроба и понимал: меня держит здесь не жизнь. Меня держит незавершенное дело. Я так и не спросил: «Батя, ты где пропадал?»

Взгляд упал на табличку. «Громов Максим Александрович». Даты: 04.05.1966 — 30.08.2011.

Ирония судьбы ударила под дых. Отец пропал 30 августа 1981-го. Я погиб 30 августа 2011-го. Ровно тридцать лет. День в день. Круг замкнулся.

— Огонь! — скомандовал офицер почетного караула. Сухой треск холостого залпа СКС ударил по барабанным перепонкам, разрывая ткань реальности. Мир дрогнул. Картинка поплыла, как дешевая пленка в реактиве. Траурный портрет начал меняться, превращаясь в желтый бумажный квадрат. Цифры на нем заплясали. 2011 год рассыпался пеплом. Грохот выстрелов трансформировался в звонкий, бытовой звук.

Блям!

Я моргнул. Кладбища не было. Передо мной была стена с выцветшими обоями в цветочек. На стене висел отрывной календарь. Звук автоматной очереди оказался грохотом упавшей кастрюльной крышки за стеной. Я сделал вдох. Воздух пах не мокрой землей и ладаном, а жареной картошкой.

— Витя! — женский голос донесся словно из другой реальности: теплый, обволакивающе-домашний, с теми интонациями, которые начисто вымываются из памяти годами службы.

— Ты опять сидишь? Иди есть, всё остынет!

Я продолжал смотреть на стену. Взгляд уперся в обои с блеклым цветочным паттерном — типичный советский ситчик, вызывающий щемящее чувство тоски. Рядом висел отрывной календарь. Рыхлая желтая бумага, жирная типографская краска. Красный день календаря. 30 августа 1981 года. Воскресенье.

Поднес руку к лицу. Чужая конечность. Кожа гладкая, без въевшейся пороховой гари, без белых росчерков шрамов от осколков. Суставы сгибались бесшумно, без привычного хруста и ноющей боли, которая служила мне барометром последние десять лет. Тело дышало легко. Насос качал кровь ритмично, без сбоев. «Мотор» новый, с конвейера, еще не знающий, что такое перегрузки, спирт и адреналиновые ямы. В голове — оперативный опыт подполковника ФСБ с позывным «Череп». Того, кто накрыл собой «эфку».

Кем я стал? Я скосил глаза на стол. Красная корочка. Диплом Высшей школы КГБ СССР. «Ланцев Виктор Сергеевич». Выпускник. Лейтенант. Отличник. «Ботаник».

Я снова посмотрел на календарь. Потом на часы — массивный будильник «Слава» в металлическом корпусе. Секундная стрелка двигалась рывками, нарезая тишину на ломти. Всё сходилось. Отец пропал именно сегодня. Через два часа. Тридцать лет я рыл землю носом. Поднимал архивы, шел по следу. А теперь мне просто дали «окно». Оперативный простор шириной в сто двадцать минут. Ни один штабной аналитик не спланировал бы операцию чище. Я не верил в чудеса. Верил в баллистику, тактику и человеческую подлость. Но этот расклад не укладывался в нормативы. Шанс. Единственный.

— Витя! — в голосе матери зазвенели металлические нотки. — Я кому говорю?!

Я пружинисто поднялся. Тело отозвалось мгновенно, но как-то слишком резко, без инерции массы. В груди вместо вакуума контузии гулял горячий воздух.

«Спокойно, Череп. Отставить спецназ. Включай ботаника».

Вышел в коридор. Квартира-стандарт. Полированная «стенка» с хрусталем, который берегли для особого случая, книги, выстроенные по ранжиру, ковер на стене — символ достатка и звукоизоляции. В углу черно-белый «Рекорд», накрытый кружевной салфеткой. Из кухни пахло жареным луком и жареным мясом. Запах стабильности. Запах страны, которая еще не знает, что через десять лет рухнет в пропасть. Мама стояла у плиты. Халат, собранные волосы, на лице — печать вечной советской заботы: накормить, одеть, «достать».

— Слава Богу, — она не обернулась, но я почувствовал, как спало напряжение. — Руки мыл?

Я кивнул на рефлексе. И тут же понял: руки сухие. Тело Вити не знало моих алгоритмов гигиены.

— Сейчас, — буркнул я и свернул в ванную.

Зеркало с мутными краями отразило незнакомца. Лицо молодое, не битое ударами. Глаза чистые, без той свинцовой мути, что появляется, когда слишком часто смотришь в прицел. Подбородок мягкий. «Сырой материал», — оценил бы инструктор по рукопашке. Я плеснул в лицо холодной водой. Вытерся жестким вафельным полотенцем.

— Работаем, — прошептал я одними губами.

На кухне тикали ходики. Время утекало, как кровь из перебитой артерии. Я сел за стол.

— Мне надо уйти, — произнес я, отодвигая тарелку с котлетой.

— Куда это? — мама замерла с полотенцем в руках.

— Ты же с утра ничего не ел. И вообще, Витя... ты какой-то не свой.

Интуиция. У матерей она работает лучше, чем у оперов.

— По делу.

— По какому делу? Опять твои... факультативы? Ты уже всё сдал! Красный диплом!

Она осеклась, но взгляд договорил: «А не шляться неизвестно где».

Я подцепил вилкой котлету. Настоящее мясо. Вкусно до неприличия. Заставил себя прожевать, гася панику организма, требующего действий.

— Мам, я быстро. Честно. Одна встреча.

Она вздохнула — тяжело, с той покорностью женщины, которая привыкла ждать мужиков с работы, со службы, с войны.

— Осторожно только. И документы возьми.

Документы. Я встал, едва не опрокинув стул. Вернулся в комнату. Выдвинул ящик стола. Оно лежало там. Темно-бордовое удостоверение. Кожа еще пахла новизной. Щит и меч на обложке. КГБ СССР. Еще не «корочка», открывающая любые двери. Просто пропуск в Систему. Но сейчас это было мое единственное оружие. Я сунул удостоверение во внутренний карман пиджака. Привычным движением проверил, как оно лежит — чтобы выхватить за долю секунды.

Подъезд встретил запахом сырости, кошек и пережаренного масла. Я выскочил во двор. Вечерний город накрывала морось. Серый асфальт, серые стены, серые лица. Дождь не плакал — он потел. Я перешел на шаг, гася инерцию бега. Голова заработала в штатном режиме: маршрут, хронометраж, точки отхода. У меня два часа. Ошибки быть не может. Второй попытки Бог не даст.

Я добрался вовремя. Посмотрел на часы — семь вечера. Воскресенье. По логике мирного времени, проходная НИИ должна быть пустой. Вахтер, скучающий патруль, тишина. Но двери хлопали. Из здания выходили люди. Не толпой, как в час пик, а рваными группами. Усталые, с серыми лицами, с расстегнутыми воротниками. Они шли не домой — они ползли. Конец месяца. Сроки горят.

И вот вышел он сам. Узнавание ударило током. Не по фотографиям из личного дела — сработала генетическая память. По линии плеч. По тому, как он чуть наклонял голову вправо. По походке человека, который даже на ходу решает уравнение и не видит луж под ногами.

Отец. Громов-старший. Он вышел на крыльцо, поправил очки привычным жестом, оценил взглядом низкое московское небо и уверенно двинулся к стоянке. К машине. К точке невозврата.

— Папа! — Крик вырвался сам, минуя контроль рассудка.

В оперативной работе неверное слово было опаснее снятого предохранителя. Он обернулся. Замер. На лице мелькнуло удивление, смешанное с вопросом: «Кто ты?». Я был для него чужим. Но я уже бежал, сокращая дистанцию, уже почти сломал сценарий судьбы...

Захват. Жесткий, профессиональный, стальной. Пальцы клещами впились в локоть, пережимая нерв.

— Гражданин! — голос над ухом, резкий, командный. — Куда? Стоять!

Милиционер. Мокрая фуражка, тяжелый взгляд исподлобья, вежливая грубость, заменявшая в СССР психологию. Он держал меня не как хулигана — как объект. Грамотно. Блокируя сустав.

— Отпусти! — рявкнул я.

В голосе лязгнул металл «Черепа», от которого обычно приседают стажеры.

— Не дергаться! — он мгновенно усилил давление. — Режимный объект. Документы!

— Есть документы! — я дёрнулся, пытаясь разорвать дистанцию.

Он не отпустил. Наоборот — коротким рывком развернул меня, прижал к себе, лишая маневра. Слишком чисто для постового. Слишком уверенно.

— Документы! — повторил он.

Но глаза его оставались холодными. Ему не нужны были мои документы. Ему нужно было время. Я полез во внутренний карман, но он трактовал движение как угрозу. Рывок — и мою руку заблокировали окончательно.

— Руки! На виду держать!

— Ты что, слепой?! — я мотнул головой в сторону стоянки.

— Там человек! Мне нужно…

— Плевать мне, что вам нужно, гражданин, — процедил он сквозь зубы. — Здесь порядок. Не устраивать цирк.

Я взорвался. Тело сработало на рефлексах Кавказа: короткий подсед, удар плечом, попытка подсечки. Милиционер охнул, теряя равновесие, но хватку не разжал. Он знал, что делать. Он был «натаскан». В следующую секунду капкан захлопнулся. Рядом выросли двое. В штатском. Одинаковые серые костюмы, гладкие прически, лица, стертые, как старые монеты.

— Товарищ сержант, помощь? — голос ровный, будничный. Так спрашивают закурить.

— Да, — бросил милиционер.

Они взяли меня в клещи. Технично. Без суеты и криков «давай-давай». Просто заблокировали, превратив в недвижимость. Я сумел вырвать удостоверение.

— КГБ! — выдохнул я, раскрывая красную книжицу перед их носами.

Они посмотрели на меня внимательнее. Один из «пиджаков» скользнул взглядом по гербовой печати. В его глазах мелькнула тень профессионального удивления.

— Спокойно, не шуми. — тихо произнес он.

— Вы что творите?! — я попытался дернуться, но меня держали как в тисках.

— Тише, — второй перехватил мое запястье болевым приемом. — Не ломай комедию.

Я посмотрел на стоянку. Все кончалось. Отец уже стоял у машины. Водитель в фуражке предупредительно распахнул заднюю дверь. Отец на секунду задержался. Он что-то почувствовал. Обернулся. Наши взгляды встретились. Через дождь, через годы, через невозможность этого момента. В его глазах не было страха. Там было внимание. Чистое, аналитическое внимание ученого, фиксирующего аномалию. Я набрал воздуха, чтобы крикнуть.

— Не садись! Не…!

Широкая ладонь заткнула мне рот. Мягко, но абсолютно непреклонно. Кляп из живой плоти.

Отец сел в машину. Черная «Волга» хищно рыкнула мотором и мигнула стоп-сигналами. Тронулась. Я дернулся всем телом, пытаясь порвать связки, мышцы, саму реальность.

— Держи его! — сипло выдохнул милиционер.

Машина выкатилась с территории, повернула и растворилась в серой кисее дождя. Красные точки габаритов дрогнули и погасли.

Я обмяк. Стоял, зажатый чужими руками, и чувствовал, как внутри разливается холод. Не от дождя. От осознания. Боль — это не когда тебя бьют. Боль — это бессилие.

«Неужели всё зря?»

Медленно повернул голову к сержанту.

— Почему? — спросил я тихо.

Ярость ушла, остался ледяной расчет.

— Зачем ты в меня вцепился?

Он смотрел уже без злобы. Как на инвентарь, который нужно было временно изолировать.

— Режимный объект, гражданин, — дежурно ответил он и отвел глаза.

Я перевел взгляд на его товарищей. Тот, что усмехался, чуть наклонился ко мне. От него пахло дорогим табаком и опасностью.

— Не лез бы ты, парень, — прошелестел он. Дружески. Почти интимно.

И в этот момент я понял.

«Отец исчез не случайно. Его вели».

От автора: