Опер КГБ СССР: Зона категории "90"

Дождь не просто шел — он давил. Тяжелые, ледяные капли монотонно и зло секли по жесткой прорезиненной ткани плащей ОЗК, превращая ночную тайгу в бесконечное серое месиво. Казалось, эта вода проникает не только под воротник гимнастерки, но и в самую душу, вымывая из нее остатки тепла.

Сержант внутренних войск Хромов тяжело переставлял ноги, с громким, тошнотворным чавканьем выдирая кирзовые сапоги из вязкой глины. Каждый шаг давался с трудом. Защитный плащ на холоде стоял колом, натирая шею, брезентовая сумка с противогазом, бестолково болтающаяся на длинном ремне, методично и раздражающе била по бедру. Ремень тяжелого автомата врезался в плечо.

За ним, тяжело дыша и спотыкаясь о скрытые под жижей корни, тащился рядовой Летов. Молодой, призванный всего полгода назад, он уже успел возненавидеть эту тайгу, этот бесконечный дождь и этот проклятый маршрут.

Впереди них, натягивая брезентовый поводок, мерно вышагивал Буран — крупная, почти черная восточно-европейская овчарка. Пес шел опустив голову, недовольно отфыркиваясь от попадающей в нос воды.

Они двигались вдоль «колючки» третьего периметра. За периметром — сплошная, непроглядная стена леса, скрывающая объект «Кедр-14». Закрытая зона. Место, о котором в казармах говорили только шепотом.

Хромов остановился. Повернулся спиной к ветру и, распахнув полы плаща, чтобы создать хоть какое-то укрытие от дождя, достал из внутреннего кармана измятую пачку «Примы».

— Стой, Летов. Перекур, — глухо бросил сержант, чиркая спичкой. Сера зашипела, вспыхнула желтым. Сержант глубоко затянулся, лицо его на секунду выхватило из мрака неровным светом. Закопченные, усталые глаза, резкие тени на скулах.

Летов тяжело оперся на ствол автомата, словно на посох. Его гофрированная трубка противогаза торчала из приоткрытой сумки, как хобот мертвого слона.

— Товарищ сержант... а правда, что дозики в прошлом месяце на пятом квадрате фонящую лужу нашли? Такую, что прибор зашкалило? — голос молодого дрожал то ли от холода, то ли от нервного напряжения.

Хромов сплюнул горькую слюну прямо в лужу.

— Меньше трепись в курилке, Летов. И меньше думай. Наше дело — периметр топтать да следы смотреть.

— А мы тут... кого мы тут охраняем? От кого? Тут на пятьдесят километров ни одной живой души.

— Разговорчики, — беззлобно оборвал его Хромов, выпуская струю сизого дыма, которую тут же разорвал порыв ветра. — Приказано охранять — значит, есть что.

Сержант машинально поправил тяжелый футляр дозиметра ДП-5В, висевший на ремне через плечо. Зонд был закреплен на длинной ручке-удлинителе, а наушник Хромов носил сдвинутым на висок — чтобы слышать фон, но не глохнуть от него.

*Щелк... щелк...*

Редкие, ленивые щелчки. Обычное дело для этого периметра.

Хромов бросил окурок в грязь, растер сапогом.

— Пошли. До пятого пикета еще два километра месить.

Они двинулись дальше. Буран снова натянул поводок, но вдруг, буквально через десять шагов, резко встал как вкопанный.

Хромов по инерции дернул брезентовую ленту, но пес не сдвинулся с места. Овчарка, элита питомника, зверь, натасканный рвать нарушителей без страха и сомнений, повела себя абсолютно противоестественно.

Буран не зарычал. Он припал на передние лапы, вжал уши в голову и издал тонкий, жалобный, почти щенячий писк. Шерсть на его загривке поднялась дыбом, несмотря на то, что была насквозь мокрой. Пес начал пятиться, упираясь всеми четырьмя лапами в скользкую глину, пытаясь вырвать голову из строгого ошейника.

— Буран! Рядом! — рявкнул Хромов, но голос сорвался.

В этот момент ритм в наушнике сержанта изменился.

*Щелк-щелк-щелк-щелк.*

Звук уплотнился. Стал быстрее. Тревожнее.

Летов за спиной лязгнул затвором, досылая патрон в патронник. Звук металла в лесу показался оглушительно громким.

— Товарищ сержант... что там? — прошептал Летов.

Хромов не ответил. Он вскинул автомат одной рукой, левой выхватывая с пояса тяжелый армейский фонарь и нажимая тугую кнопку. Мощный луч с трудом пробил стену дождя, выхватив из мрака переплетение мокрых веток по ту сторону «колючки».

*Треск-треск-треск.* Дозиметр на груди начал срываться на мелкую дробь.

Хромов повел лучом правее. Что-то массивное, тяжелое медленно раздвигало кусты. Не кралось, не ломилось в панике, как испуганный зверь, а шло напролом, равнодушно ломая ветки.

В круг света шагнуло существо.

У Летова за спиной со свистом вырвался воздух сквозь стиснутые зубы. Буран забился в истерике, захлебываясь лаем пополам со скулежом, путаясь в поводке вокруг ног сержанта.

Это был кабан. Таежный секач громадных размеров. Но то, что с ним сделала эта земля, заставляло желудок сжаться в ледяной комок. Животное было чудовищно асимметричным. Правая сторона его массивной, покрытой жесткой щетиной туши казалась раздутой, с буграми неестественных наростов. А левая половина морды словно оплыла, как расплавленный на огне пластик. Кожа там лопнула, обнажив почерневшие десны и кривые, торчащие в разные стороны клыки. Правого глаза не было вообще — на его месте зияла влажная, пульсирующая впадина, затянутая гнойной белесой пленкой. Шерсть вылезла огромными плешивыми кусками, открывая серую, покрытую мокнущими язвами кожу, по которой стекали потоки дождя.

Но самым страшным было не уродство. Самым жутким было его поведение. Любой дикий зверь, ослепленный лучом фонаря, оглушенный истеричным лаем собаки, бросился бы бежать или атаковал. Этот — нет.

Он просто стоял в грязи за колючей проволокой. Его единственный, заплывший кровью левый глаз смотрел прямо на людей. В этом взгляде не было ни ярости, ни страха, ни животного инстинкта. В нем была абсолютная, мертвая пустота. Кабан тяжело и хрипло дышал, из его порванной пасти на землю капала черная слюна, но он даже не пытался сдвинуться с места. Он просто стоял и смотрел на них сквозь проволоку, словно ожидая чего-то.

*Тр-р-р-р-р!*

Карболитовый наушник Хромова взвизгнул, превратив щелчки в непрерывный, режущий барабанные перепонки скрежет. Стрелка на шкале ДП-5В дернулась, с сухим стуком ударилась об ограничитель и намертво залипла в крайнем правом положении.

Воздух вдруг стал плотным, тяжелым. В нос ударил резкий, до рези в глазах, неестественный запах грозы. Концентрированный озон, словно молния ударила прямо им под ноги.

Хромов сглотнул.

— Твою мать... — прохрипел сержант. Он хотел скомандовать отход, но горло перехватило спазмом.

И тут началось то, что сломало психику обоим. Прямо в воздухе, прямо перед глазами Хромова, начали лопаться ослепительно-белые искры. Словно кто-то бил его по затылку, вызывая оптические галлюцинации. Искры гасли, оставляя после себя черные, плавающие пятна.

Он заморгал, пытаясь смахнуть наваждение, но стало только хуже. Лужи под ногами урода-кабана вдруг начали едва заметно светиться. Это было мертвое, тошнотворно-синее, призрачное свечение, исходящее прямо из грязной воды.

Пространство за колючей проволокой дрогнуло. Сквозь пелену дождя и искрящиеся помехи в глазах, Летов закричал. Протяжно, срывая связки.

Там, в глубине леса, среди синеватого тумана, двигались силуэты. Высокие, вытянутые, абсолютно неестественные тени. Они не имели четких контуров, они ломались, изгибались под немыслимыми углами, игнорируя законы физики. Они скользили между деревьями, отделяясь от темноты, и текли... прямо к ним. Бесшумно. Неотвратимо.

Одна из теней метнулась вперед, растягиваясь длинным черным щупальцем прямо к покосившемуся столбу ограждения. Стальное кольцо на ошейнике не выдержало рывка и лопнуло с металлическим лязгом. Буран, издав последний полузадушенный визг, развернулся и рванул во тьму, бросив хозяев, врезаясь в кусты и не разбирая дороги.

Дисциплина, устав, выслуга лет — все это испарилось за долю секунды. Животный, первобытный ужас ударил по нервам кувалдой. Мозг отказался воспринимать реальность.

— Бежим! Сука, бежим!!! — заорал Хромов не своим голосом, бросая луч фонаря вниз и разворачиваясь.

Он толкнул остолбеневшего Летова в плечо так сильно, что тот покатился по глине. Рядовой вскочил, роняя автомат в лужу. Он даже не попытался его поднять. Оружие здесь было бесполезно.

Они рванули назад, прочь от периметра, прочь от синего свечения и танцующих теней. Тяжелые плащи мешали, путались в ногах. Летов споткнулся о корень, рухнул грудью в грязь, изодрав руки в кровь, но тут же вскочил, подгоняемый волной липкого панического страха. Противогазная сумка отлетела в сторону, лямка больно хлестнула по лицу.

Хромов бежал первым, хрипя простуженными легкими. Фонарь выскользнул из его мокрых пальцев и упал в траву. Перед тем как скрыться за поворотом просеки, сержант обернулся. Луч брошенного на землю фонаря бил снизу вверх. В его косом, дрожащем свете сквозь пелену дождя было видно, как кабан все так же неподвижно стоит у проволоки. А прямо над ним, переваливаясь через ржавую «колючку», текла, извиваясь, абсолютно черная тень.

В ушах Хромова продолжал биться сводящий с ума непрерывный треск дозиметра, сливаясь с шумом дождя и стуком собственного сердца.

Резкий, дребезжащий звонок телефонного аппарата разорвал тишину квартиры, как пулеметная очередь. Я мгновенно открыл глаза. Привычка, въевшаяся на уровне спинного мозга: просыпаться до того, как рука дотянется до трубки. Рывком сел на кровати, нащупал тяжелую эбонитовую трубку и прижал к уху.

— Слушаю, — хрипло сказал я. Горло пересохло. Часы на тумбочке показывали половину третьего ночи.

— Спишь, Ланцев? Отменяется. — Голос подполковника Батурина звучал сухо, по-протокольному четко, без малейших признаков заспанности.

Казалось, новый начальник направления по Зоне категории «90» вообще никогда не спал.

— Ноги в руки и бегом в изолятор.

— Что стряслось, Анатолий Сергеевич?

— ЧП на третьем периметре «Кедра-14». Два бойца из роты охраны ВВ оставили маршрут, побросали оружие и драпанули в тайгу. Оба невменяемые, несут какой-то бред про светящиеся лужи и черные тени. И фонят, как рентгеновские аппараты. Сейчас их везут в изолятор. Проведешь первичный опрос.

Я потер лицо свободной рукой, пытаясь запустить в мозгу оперативную логику.

— Понял. Машина за мной выслана или своим ходом добираться?

— Ты забываешься, лейтенант, — металлом лязгнуло в трубке.

Голос Батурина даже не повысился, но от него повеяло таким холодом, что я окончательно проснулся.

— Ты забыл, где находишься? Думаешь, ты всё ещё на Лубянке свои порядки диктуешь?

Я стиснул зубы.

— Никак нет, товарищ подполковник.

— Ни хрена ты не помнишь, — отрезал Батурин. — Тебя сюда отправили не умничать. Зуев дал мне четкие инструкции на твой счет. Сказал не щадить. Ты здесь в статусе чернорабочего, Ланцев, и это надолго. Твое дело — землю рыть. Ясно излагаю?

Возражать Батурину было бессмысленно. Деспотичный, безжалостный аппаратчик, он был поставлен руководить этим особым направлением именно за умение выжимать людей досуха, ломать их об колено ради результата.

— Так точно. Ясно, — ровно ответил я, подавив глухую ярость.

— Утром доложишь. — В трубке раздались короткие гудки.

Я положил трубку на рычаг. Несколько секунд посидел в темноте, слушая шум ледяного дождя за окном. Взял с тумбочки сигарету, но прикуривать не стал. Бесшумно встал, прошел в прихожую. Быстрые, вбитые в мышечную память движения: брюки, свитер, пиджак. Плащ.

Допросная ИВС встретила меня спертым запахом хлорки, старой краски и чужого животного страха. Тусклая лампа в металлической сетке отбрасывала на обшарпанные стены резкие, ломаные тени.

Рядового Летова завели первым. Конвойный усадил его на прикрученный к полу табурет. Парень был абсолютно невменяем. Он сидел, сгорбившись, мелко и безостановочно дрожал, уставившись в одну точку стеклянным взглядом. Губы беззвучно шевелились.

Я молча посмотрел на его расширенные зрачки, на неестественную бледность с проступающими красными пятнами — первой весточкой лучевого поражения.

— Уведите, — глухо бросил я конвойному. — В медблок его.

Следом завели сержанта Хромова. Этот держался, но на одном лишь голом упрямстве. Лицо серое, под глазами залегли черные круги, руки ходили ходуном. Когда я молча пододвинул ему открытую пачку сигарет, он долго не мог выцепить сигарету непослушными пальцами, а потом жадно, в три затяжки, спалил половину сигареты.

И Хромов заговорил. Сбивчиво, перескакивая с одного на другое, вывалил всё: про воющую собаку, про изуродованного кабана, у которого напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения, про синее мертвое свечение воды и черные силуэты, текущие сквозь дождь.

— Они прямо из леса шли... Тени. Длинные такие, извиваются. И тишина, только дозик в наушнике орет так, что череп трещит. Это не люди были. И не звери...

Я слушал, не перебивая и ничего не записывая. За годы оперативной работы повидал достаточно перепуганных людей.

Поднявшись, я открыл тяжелую металлическую дверь и кивнул дежурному:

— Зови старшего смены и дежурного врача. Живо.

Через минуту в коридоре вытянулся заспанный прапорщик и хмурый капитан медицинской службы.

— Слушайте, — сказал я тихо, но так, что оба подобрались. — Обоих срочно в спецмедблок, в санпропускник. Полная дезактивация. Утром я приду и буду с ними работать, так что до утра они должны быть в сознании.

Выйдя из здания ИВС, я поежился от сырого, пронизывающего ветра. Возвращаться домой не было никакого смысла — на часах половина пятого, скоро рассвет. Батурин требует доклад с самого утра.

Оперативный опыт Черепа говорил: никаких привидений в уральской тайге не бывает. Как не бывает и диких зверей, внезапно и по своей воле лишенных базового инстинкта самосохранения. Любой мистике, любой чертовщине всегда есть либо физическое, либо уголовное объяснение. Третьего не дано.

Идти к Батурину с докладом, в котором фигурируют «черные извивающиеся тени» и «светящиеся лужи», — это прямой путь на психиатрическую экспертизу. Мне нужны были факты. Железная, неоспоримая физика процесса, способная перевести бред перепуганных караульных на сухой язык протокола.

Поэтому из изолятора я поехал не в отдел. Сел в холодную, пропахшую бензином и сыростью служебную «Волгу», до упора вытянул подсос, заводя остывший двигатель, и направился прямиком к Громову.

Александр Николаевич вставал рано — старая, неискоренимая привычка человека, отдавшего жизнь утренним сменам на реакторах, где цена ошибки измерялась периодами полураспада. Когда я въехал во двор его ведомственной пятиэтажки, город еще спал под тяжелым, свинцовым небом.

Я поднялся на третий этаж и коротко нажал на кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу, словно хозяин ждал меня. Громов, в накинутой поверх фланелевой рубашки плотной шерстяной кофте, молча впустил меня в прихожую. Он оценивающе мазнул взглядом по моему мятому, влажному плащу, по серому от бессонницы лицу, и, не задавая лишних вопросов, кивнул в сторону кухни.

Там пахло старым деревом, крепким табаком и озоном — на подоконнике тихо гудел ионизатор. Пока на плите закипал пузатый эмалированный чайник, я сел за стол, закурил и коротко, без эмоций, выложил ему картину ночного происшествия на третьем периметре «Кедра-14». Я передал всё: от асимметричной морды кабана до синего свечения и танцующих теней, заставивших бойцов побросать оружие.

Громов слушал внимательно, не перебивая. Его узловатые, покрытые пигментными пятнами пальцы механически протирали стекла роговых очков куском мягкой ткани.

— Никакой мистики, Виктор, — скрипучим, абсолютно спокойным голосом произнес он, когда я замолчал. Он водрузил очки на переносицу и посмотрел на меня так, словно читал лекцию первокурснику. — Чистая, незамутненная радиобиология и физика высоких энергий. Твой кабан — не мистическое чудовище и не оживший мертвец. Это классическое, терминальное поражение центральной нервной системы тяжелыми изотопами или мощным направленным нейтронным потоком.

Ученый снял чайник с огня и плеснул крутой кипяток в заварочный чайник, где уже лежала щедрая горсть крупнолистового черного чая.

— Радиация в таких дозах буквально выжигает миндалевидное тело мозга, — продолжил Громов. — Это та самая зона, которая отвечает за формирование эмоций, страха и агрессии. Животное превращается в биологический автомат. Двигательные функции остаются, сердце бьется, а инстинкты полностью стерты. Он не чувствует боли, не чувствует опасности. Асимметрия морды, вылезшая шерсть, слепота — прямое следствие локального некроза тканей от запредельных доз. Этот зверь уже мертв, просто его тело об этом еще не знает.

— А свечение? — я стряхнул пепел в массивную хрустальную пепельницу. — Бойцы клянутся матерью, что лужи под ногами зверя светились синим, а в воздухе над периметром летали черные тени. И дозиметры не просто трещали, они срывались в сплошной визг.

— Эффект Вавилова-Черенкова, — Громов разлил по чашкам крепчайший, черный как деготь чай и придвинул одну ко мне. — Базовая физика. Это свечение возникает, когда заряженные частицы движутся сквозь прозрачную среду — в данном случае воду в лужах или плотную взвесь дождя — со скоростью, превышающей фазовую скорость света в этой среде. Это верный маркер того, что там, на периметре, произошел колоссальный по своей мощности локальный выброс активности.

Громов сделал глоток, не морщась от кипятка.

— А что касается теней… — ученый усмехнулся одними губами, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Тяжелые ионизирующие частицы, прошивая пространство, воздействуют напрямую на стекловидное тело глаза и зрительный нерв. Возникают так называемые фосфены — мощные визуальные искажения, вспышки, слепые пятна. Плюс сильнейшая ионизация влажного воздуха, отсюда резкий запах озона и привкус меди во рту, о которых ты упомянул. Мозг твоих перепуганных срочников запаниковал. Он взял эти оптические помехи, помножил их на первобытный ужас и дорисовал монстров.

Картина сложилась. Мистика испарилась, оставив после себя лишь голую физику, колоссальный фон на грунте и зияющую прореху в периметре.

Поблагодарив Александра Николаевича, я вышел на улицу. Воздух казался ледяным. Я сел в «Волгу» и вдавил педаль газа, направляясь в отдел КГБ.