Оперативник с ИИ. Том 3

Самолёт неумолимо снижался.

Я сидел в кресле второго пилота, пристёгнутый, и даже не пытался тянуться к системе управления.

Передо мной была бесконечная и непонятная панель: десятки переключателей, тумблеров, экранов, шкал. Как может быть в таком маленьком самолёте столько индикаторов?

Я понимал одно: если сейчас полезу — только наврежу. И полностью положился на Иби.

— Смотри! — воскликнул я, вглядываясь вперёд через лобовое стекло. — Там опушка леса. Можно попробовать сесть туда.

— Не успеем, — ответила Иби. — Скорость снижения слишком велика. Мы пролетим её.

— Тогда разворачивай.

— Я не могу. Рулевые тяги не отвечают. Управление по курсу ограничено. Что-то блокирует управление.

Мы падали.

Нет, формально мы снижались, но слишком резко, и прямо на сплошной древостой.

— Там молодняк! — крикнул я. — Видишь? Проплешина, там почему-то выгорело — и прет поросль. Попробуй туда. Там деревья мельче. Если зацепимся за них, наверное, они не пропорют самолёту брюхо, и мы не разобьёмся.

Иби скорректировала угол снижения, насколько ей давала повреждённая система.

Самолёт направился к выгоревшей полосе. Старые пни там стояли чёрные, как мазут, обугленные, а между ними тянулась молодая поросль, тонкая и гибкая.

— Держись! — крикнула Иби, а самолет уже цеплял макушки.

Ветки хлестнули по крылу. Потом по носу. Раздался треск. Самолёт, несмотря на то, что Иби выпустила шасси, подпрыгивал и мотылялся из стороны в сторону, словно по нему били кувалдами.

На мгновение показалось, что нас снова подбросит в воздух, но уже без крыла и без хвоста.

К счастью, джет был небольшим и достаточно прочным. Он срезал молодняк крылом, как косой траву. Стволики березняка ломались, крупными щепками летели в стороны.

Нас протащило еще сколько-то, развернуло, снова протащило, а потом за бортом что-то хлюпнуло, это был всплеск, будто мы сели на воду.

Как? Почему? Кругом лес.

Самолёт ещё несколько раз дёрнулся и вдруг резко замер. Всё?

Наконец, мы остановились. Прошла секунда, другая, я даже ощупал себя наскоро, не веря, что цел и невредим.

— Телесных повреждений нет, — подтвердила Иби.

Я действительно чувствовал себя нормально, даже ощутил какой-то прилив сил. За бортом больше ничего не трещало и не стучало, тишина, только птички поют.

Я выдохнул.

— Фух, неужели сели! Ты молодец. Надо Ингу проверить.

Но рано обрадовался. Едва я отстегнулся и встал, как Иби закричала:

— Уходим, Егор! Скорее!

— Ты что кричишь?

Я просто не мог поверить, что хоть что-то ещё могло пойти не так.

— Мы сели на болото! У нас мало времени!

И в этот момент я почувствовал, как корпус медленно, почти незаметно начинает опускаться. Пол под ногами дрогнул, будто мы на корабле. На тонущем корабле.

Самолёт проваливался.

— Твою мать… — прошептал я. — Это трясина.

Фюзеляж уходил вниз. Я глянул через стекло: под нами хлюпала и пузырилась чёрная жижа.

— На выход!.

Я рванул к Инге. Освободил её от ремня, подхватил на руки.

— Мы не успеем вызвать помощь? — спросил я на ходу. — Подключись к радиостанции, передай сигнал бедствия.

— Система связи повреждена. Нужен на перезапуск и ручная инициализация. Времени нет, — ответила Иби.

Пол под ногами уже накренялся.

Болото, давно, видно, не получавшее новых жертв, теперь жадно втягивало самолёт внутрь.

— Дверь заблокирована. Открой дверь, — крикнул я Иби. — Скорее, открой!

— Я не могу! — ответила она. — Электроника не отвечает. Питание частично пропало. Система управления не слушается. Черт бы ее побрал! Гадский самолётишко!

Иби редко ругалась, но сейчас из неё вырвался целый поток крепких словечек. И это звучало неожиданно живо.

Сердито усмехнувшись, я наскоро пристроил Ингу обратно в кресло. Попытался схватить столик, чтобы разбить иллюминатор. Но тот оказался намертво прикручен к полу.

Чёрт. А на что я рассчитывал? Конечно, в самолете он закреплён.

Самолёт продолжал уходить вниз. Зелёная жижа поднялась почти до уровня иллюминаторов.

— Твою мать!

Я ударил ногой по стеклу. Так, что сам едва не сломал ступню.

Стекло даже не треснуло.

— Здесь должен быть аварийный выход! Должен! — заорал я. — Иби, где он?

— В маленьких бизнес-джетах отдельного аварийного выхода может не быть, — отрешённо ответила она.

Самолёт снова качнулся. Фюзеляж медленно, но неумолимо погружался в болото.

— Нужен инструмент! — выкрикнул я. — Лом, кувалда, хоть что-нибудь!

— В самолётах вместимостью более девятнадцати пассажиров в комплектацию входит аварийный топор, — снова выдала кусок почти не обработанной информации Иби. — Но этот гораздо меньше…

— Ну а вдруг есть! А? Где искать?

— Проверь ящик под дальним сиденьем, — вдруг посоветовала она после секундного раздумья.

Я метнулся к ряду кресел. Под одним из них действительно оказался выдвижной ящик.

Я дёрнул его на себя.

Внутри лежали сигнальная шашка и маленький аварийный топор, выкрашенный в ярко-красный цвет.

Есть!

— Спасибо создателю этого самолёта… — выдохнул я. — Он меня услышал!

Я схватил топор.

Удар.

Лезвие соскользнуло с плоского ударопрочного стекла.

Второй удар. Третий. Стекло не поддавалось, а вот руки страшно гудели. Сука!

Тогда я развернул топор и ударил обухом.

Есть. Пошла трещина. Ещё раз… Ещё… Стекло покрылось сеткой.

Ну же! Я приложил окно обухом изо всех сил. Иллюминатор сдался. Фрагменты вывалились наружу, в мутную зеленую жижу.

Внутрь хлынул влажный болотный воздух.

— Быстро! — крикнул я.

И снова подхватил Ингу.

— Мы не успеем! — сказала Иби. — Самолёт погружается быстрее!

— Успеем!

Жижа уже добралась до уровня пола.

Самолёт накренился ещё сильнее. Он продолжал уходить вниз, медленно, но неумолимо. Пол уже был под углом, жижа вот-вот готова была политься внутрь через разбитый иллюминатор. Я подхватил Ингу на руки и попытался протиснуть её в узкое отверстие.

Окно оказалось слишком маленькое.

Я толкал её вперёд, упирался плечом, чувствовал, как металл режет ладони.

— Давай, давай…

И тут в проёме показались чьи-то руки.

Сухие, жилистые, с тёмной, обветренной, как кора дерева, кожей.

— Шибче, шибче толкай, — прохрипел пожилой голос снаружи. — Поторопись, сынок, утянет ить тебя трясина.

Бородатый старик, крепкий, как пень столетней лиственницы, стоял на нашем крыле и заглядывал внутрь салона.

Я подал ему Ингу. Он подхватил её, вытянул наружу.

Несмотря на седую бороду, возраст и невысокий рост, силы в нём оказалось предостаточно. Да и Инга за то время, что лежала без всякого движения, сильно похудела. Лёгкая стала.

— Есть! — услышал я.

Теперь моя очередь. Я рванулся к иллюминатору. Просунул голову, но плечи застряли.

Ах ты! Почему-то мне казалось, что пролезу. На адреналине картинка искажается — тело кажется меньше, сильнее, быстрее.

Попробовал еще. Но нет. Черта с два! Бесполезно. Плечи не проходили.

— Иби! Нужно разбить лобовое стекло! — выкрикнул я.

— Нет, Егор. Оно рассчитано на столкновение с птицами на высокой скорости. Даже удар автомобиля выдержит. Это бесполезно.

Самолёт снова качнуло. Жижа поднялась выше и полезла через край проема, закапала в салон.

Я рванул к двери. Бух-бух — долбил по ней топором.

— Я пытаюсь открыть! — нервно говорила Иби. — Пытаюсь подключиться к системе, но не получается. Электроника повреждена.

Её голос звучал испуганно. Она старалась меня подбодрить, но каждое слово только подчёркивало — всё плохо, и ничего с этим не поделать.

Я же не останавливался.

Ударил по креплениям двери. По шарнирам.

Топором рубанул по какому-то жгуту проводов. Искры брызнули в лицо, запахло палёной изоляцией. Что-то зашипело — возможно, гидравлика, я не знал точно.

Дверь дёрнулась. Пошла.

— Есть! — выкрикнул я.

— Толкай! — донёсся голос снаружи. — Толкай, тебе говорю!

Руки деда вцепились в край двери. Он стоял уже по пояс в болоте, но держался, как вкопанный. Как ему это вообще удавалось и надолго ли, я предпочитал пока не думать.

Дверь опускалась вниз, превращаясь в импровизированный трап.

Я толкал изнутри. Старик тянул снаружи.

Самолёт под нами продолжал медленно погружаться в трясину.

Дед, как оказалось, был не один, рядом крутился ещё какой-то пацан лет двенадцати. В болото он не лез — боялся. Стоял на краю, прыгал с кочки на кочку, знал, где земля под ногами твёрже.

Я протиснулся через образовавшийся проём двери и плюхнулся в болотную жижу. Ушёл почти по грудь. Старик же стоял по пояс и не проваливался. Как он держал равновесие, я не понял. Видимо, ступал только по каким-то ведомым ему местам, подводным кочкам, которые обычному человеку не видны.

Он схватил меня за ворот и резко дёрнул.

— Куда ж ты, малохольный, в самую трясину-то прыгаешь? Вон, к берегу давай, к берегу!

Я закашлялся, хлебнул мерзкой болотной воды, тут же, отплёвываясь, спотыкаясь, выбрался на более твёрдую землю. Упал на твердь, в травку, отдышался.

Позади самолёт, пуская пузыри, медленно уходил в болото. Одно крыло уже утонуло. Корпус чуть повернулся, вот и второе крыло поднялось вверх, будто вытянутая рука, словно он просил помощи.

— Спасибо, — выдохнул я.

— Да на здоровье, — буркнул дед.

Я, наконец, разглядел наших спасителей внимательнее.

Дед — в самотканной льняной косоворотке, подпоясанной верёвкой, в безразмерных льняных штанах. Пацан — в длинной рубахе почти до пят, подпоясанной ремешком. Картина была такая, будто я шагнул эдак примерно в позапрошлый век.

И на минуту в голове зажглось: а что если это правда так?

— Скажи, отец… А год-то сейчас какой? — спросил я, подозревая неладное.

— Известно какой, — усмехнулся старик. — Какой вчерась был, такой и нонче.

Ответ, конечно, исчерпывающий.

Я решил зайти с другой стороны.

— А кто в России самый главный, отец?

— Бог самый главный. И не токмо в России-матушке, а во всём мирУ, — перекрестился дед.

Перекрестился ещё так странно. Не тремя пальцами, а двумя перстами.

— Это староверы, — сказала Иби.

— Какие ещё староверы? — мысленно спросил я.

Иби коротко объяснила мне про потомков отшельников — ещё тех, что не приняли реформу Никона. Тогда их преследовали, ну а теперь — теперь они жили по укладу своих предков, стараясь с современным государством не связываться и надеясь, что и оно за это оставит их в покое.

— А, вот оно что… — пробормотал я.

И всё-таки продолжал ещё озираться, ища подтверждение, что почти уже канувший в пучину самолет — не единственная примета современности тут я заметил на запястье старика часы. Электронные. Из девяностых, конечно, а вовсе не смарт, но всё же вполне современные.

Я усмехнулся.

— Ну ладно, значит, не в прошлое попал, уже отлегло.

— Звать-то как тебя, паренёк? — спросил дед, прищурившись.

— Егор.

— А-а, Егорка, стало быть. А я дед Ефим. Это мой внучок, Прошка.

Ефим, Прохор. Ну точно староверы.

— Авария нехорошая приключилась… Откель вы?

— Оттуда, — ткнул я пальцем в небо.

— Никто живота не сберег больше?

— Чего? — не понял я.

— Я говорю, остальные где? Боженьке душу отдали?

— А… да-да. Только мы вот выжили. Вдвоем.

— А девица-то что? — кивнул Ефим на Ингу. — Чувств лишилась? Небось лишку чувствительная она у вас, пужливая.

— В коме она, — сказал я.

— У-у-у… — протянул старик. — Эк её пробрало. Нечистая, нечистая её коснулась.

Я едва сдержался, но всё-таки не стал прямо сейчас ничего объяснять.

— Ладно, — продолжил он. — Знахарка у нас есть в деревне. Полечит. Приговором, заговором, травкой нужной окурит. Авось на ноги и подымет.

— Да бросьте, — усмехнулся я. — Тут врачи с самым современным оборудованием не смогли её в чувство привести. А ты говоришь, травница поможет.

Странные они люди, это точно, но зато вон как в себе уверены. Без датчиков, одними словами к живым вернуть думают…

— А ты не зубоскаль, Егорка, — с прищуром ответил Ефим. — Такой знахарки, как у нас, ты знай, на тысячи вёрст не сыщешь. Одна на десять мульёнов душ.

— Ну, пусть попробует, — сказал я. — Нам бы только побыстрее до вашего поселения добраться. Мы мокрые, уставшие, голодные.

— Вы мокрые? — старик внимательно посмотрел на меня.

Инга-то осталась вполне сухой, даже грязь не затронула её. Я спохватился. По привычке заговорил во множественном числе, имея в виду себя и Иби.

— Короче, день тяжёлый был, отец. Заговариваюсь.

Я попытался подняться, чтобы взять Ингу. Колени вдруг подкосились. Мир слегка качнулся.

То самое ощущение, которое я испытал в самолёте после драки с Разумовским, вернулось. Пустота в мышцах, слабость.

— Иби, что происходит?

— Сканирую параметры организма, — быстро ответила она. — Давление снижено, пульс нестабилен.

— Да я же…

— У тебя истощение, Егор.

— Какое истощение? Я вполне здоров, мы не сидели в лесу неделю. Как так быстро?

— Во время поединка с Разумовским я мобилизовала твои физические возможности сверх нормы. Сейчас идёт откат. Это естественная реакция организма после предельной нагрузки.

Вон оно что. Я присел на корточки и прикрыл глаза ладонью.

— И что теперь?

— Ты жив. И восстановишься. Только нужно время.

— Сколько?

— Не могу точно сказать. Несколько часов. Возможно, до утра. В крайнем случае, день-два.

Я посмотрел на Ингу.

— Я не смогу сейчас нести её?

— Нет. Тебе не хватит сил.

— Блин, — мысленно усмехнулся я, — а я-то уже почувствовал себя супергероем. Убил Разумовского, уничтожил Селену. Сделай что-нибудь, напарница.

— Я не волшебница, — грустно сказала Иби. — Я научное создание. Эликсир Астерикса нам недоступен.

— О, какие познания. Жаль, — пробормотал я. — И что теперь? Старик её один точно не утащит.

— Ты с кем там гутаришь? — прищурился дед.

Я говорил мысленно, но, видимо, на лице всё отражалось. Возможно, губы шевелились.

— Да так, про себя рассуждаю, — сказал я. — Вымотался, не донесу я Ингу.

— Так мы иначе, мы вместе пойдём в поселение за подмогой, она здесь подождет, — спокойно предложил старик. — Куды тебе нести? Ты еле на ногах стоишь.

— Нет. Я её не оставлю в лесу одну.

— Да и не одну, — старик посмотрел на меня, как на слабоумного. — Прошка ж с ней посидит.

— Один несовершеннолетний будет в лесу охранять девушку без сознания?

— Да он этот лес вдоль и поперёк знает, — отмахнулся дед.

— А если медведь?

— Потапыч сейчас сытый. На ягодах и грибах жирок нагуливает. Год урожайный нынче в лесу.

Я посмотрел на него.

— Слушай, у тебя телефон есть? Позвонить?

Старик скривился.

— Телефоны, телевизоры — всё это бесовство.

— Ясно. А у кого-нибудь в поселении?

Он нахмурил брови.

— Я ж говорю — бесовство, — повторил он, глядя в землю.

Даже ногой притопнул.

— Подожди… У вас что, с внешним миром связи нет?

— Ну…

— Зашибись, — пробормотал я. — И как мне до города добраться?

— Так никак. Живи у нас, — невозмутимо ответил дед.

Я так опешил, что даже на ноги вскочил, будто намеревался бежать прямо сейчас. Правда, от этого меня здорово повело.

— Эй, погоди, дед. Я на это не подписывался.

Он вдруг усмехнулся и хлопнул меня по плечу.

— Да шучу я. Доставим тебя в город — в лучшем виде, чем сейчас. А ежели не хочешь идти… я с Прошкой схожу за подмогой, а ты здесь останешься.

— Нет, — возразил я. — Внук твой пусть со мной останется. Чтобы ты точно вернулся.

Старик поднял кустистую бровь.

— Не доверяешь деду Ефиму? — повторил он, внимательно глядя мне в глаза.

Я выдержал взгляд.

— Время такое.

Он хмыкнул.

— Ладно. Прошка с тобой останется. Но если что — смотри, не обижай. Он хоть и пацан, а за себя постоять умеет.

В этот момент у меня снова закружилась голова. Всё поплыло. В глазах потемнело, будто кто-то медленно прикрыл штору.

— Егор, присядь, — настойчиво сказала Иби. — Срочно сядь.

— Ох… что так хреново-то…

Я пошатнулся и опустился на корточки.

— У тебя выраженное обезвоживание. И падение давления. Тебе нужно срочно попить воды.

Я поднял взгляд на деда.

— Вода-то есть питьевая?

Старик развёл руками.

— Так в деревне только. Мы тут недалече ходили, с собой воду не берём. В ручье пьём.

— Так покажи, где ручей. Пить хочу, — прохрипел я.

— До ручья дальше, чем до деревни. Пошли в деревню. Вижу, плохеет тебе, сынок. А Прошка с девахой твоей побудет.

— Чёрт с тобой… пошли.

Я ткнул пальцем в сторону Инги.

— Смотри. Отвечаешь мне головой за неё.

Старик хмыкнул.

— Ой, напужал. Не в тех ты условиях, чтоб мне условия ставить.

— Я просто предупредил, отец. Ну, чтобы если что, не серчал.

— Да ты не бзди, Егорка, — добавил он уже мягче. — Нормально всё с твоей бабёнкой будет.

«Не моя бабенка», — хотел сказать я, но промолчал. Пусть думают, что моя. Пусть понимают, что я за неё глотку перегрызу.

Хотя, по сути, они нам помогли, Ингу спасли. Не должно быть подвоха. Но я не мог смотреть на них спокойно — уж больно вовремя они тут появились, да и на болоте с нами двумя сдюжили. Как так?..

— Ладно. Веди в поселение. А Прошка пусть здесь подежурит. Дай ему нож или что-нибудь.

— Ножик? — усмехнулся дед. — Ружо ему дам.

— У тебя ружьё есть?

— А то.

Он шагнул к кустам и достал оттуда двустволку. Видимо, пока вытаскивал нас из болота, просто отбросил её в сторону.

Старая, затёртая до желтого блеска двустволка. Лак на цевье и ложе облез, местами, где хват частый был, дерево потемнело от времени и рук. Тыльник приклада подбит войлоком вместо штатной пластмассовой детали.

— Ну тогда я спокоен, — пробормотал я.

— Не боись, дядька! — воскликнул Прошка, схватив ружьё с неожиданной ловкостью. — Кроме наших тут никого нет на сто вёрст. А зверь нынче спокойный. Олени жирные, волки сытые, медведи тоже. На ягодку перешли, они сейчас как коровки пасутся.

Я посмотрел на своих новых знакомых.

— Мы вообще в какой области? Или крае? Какой город поблизости?

— Много тут городов разных, — туманно ответил старик. — Но далече все они. Ох как далече.

— А самый-то большой какой? — всё же попытался уточнить я.

***

Мы дошли до поселения. И правда недалеко, если смотреть по карте. Но с моим состоянием, с этим самым «откатом», как назвала его Иби, эти пару километров показались вечностью. Шли часа полтора, не меньше. Ноги наливались свинцом, голова периодически плыла, приходилось останавливаться, чтобы не рухнуть лицом в мох.

Но лес, наконец, расступился, и передо мной открылось небольшое поселение на огромной поляне.

Бревенчатые избы из потемневшего от времени кругляка. Срубы сложены плотно, явно без единого гвоздя. Дощатые крыши, кое-где перекрытые свежими досками, но общий вид — будто из учебника по истории. Дерево почернело от дождей, ветров и веков.

И при этом наблюдалось странное соседство с современностью.

У некоторых домов стояли мотоциклы с коляской. «Уралы». Старые, но не хламье, а относительно ухоженные. Конечно, здесь они к месту, везде пролезут, если только в болото не заезжать. Среди мотоциклов «Уралы» — как танки среди байков.

А вот машин не было. Да и дорог, собственно, тоже. Только просеки да укатанные тропы. Здесь автомобиль просто не пройдет, а мотоцикл протиснется. Еще были телеги. Значит, и лошади где-то имеются.

Я сам себе усмехнулся, понимая, что даже почти в отключке весь «автопарк» деревни сразу на заметку взял, чтобы спланировать потом свой отъезд.

— Ладно, если что, и на мотоцикле до города можно, — выдохнул я.

— Егор, — сказала Иби, — я не фиксирую в радиусе ни одного крупного населенного пункта. Я пыталась подключиться к любой доступной сети. Ни мобильной связи, ни спутниковых каналов, ни Wi-Fi. Абсолютно пусто. И я не чувствую ни одного цифрового сигнала на десятки, а возможно, и сотни километров.

— Ну конечно, не видишь, — хмыкнул я. — Мы же в лесу.

— Нет, — возразила она, — это не просто лес. Это… глушь. Связи нет вообще.

Я огляделся.

— Ну, живы будем — не помрем, — пробормотал я. — Напоят, накормят, на ночлег определят.

Блин… что-то то я сам стал разговаривать, как дед.

Я заметил, что на нас уже косятся. Девицы румяные, плотные, с широкими бедрами, крепкие, как молодые берёзки в расшитых рубахах, поверх сарафаны. Кто-то с косами, кто-то в платке. На груди непременно бисер, еще броши разглядел, да и застежки какие-то диковинные.

Я улыбнулся им.

— Смотри, какие, — сказал я мысленно, чтобы чуть поддеть Иби. — кровь с молоком.

— А у нас тут, — сказал дед Ефим, — праздник намечается. Чего косишься на наших невестушек? На выданье они.

Он прищурился, заметив, как я невольно оглядываю девушек.

— Завтра сватовство будет. Но не про твою честь, Егорка. У тебя, вон, баба есть, на её и гляди. Правда, тоща и без чувств. У нас бы такую не сосватали, худа больно. Вон, гляди, какая баба должна быть.

При этом Ефим сам кивнул на деревенских.

Я усмехнулся.

— А что, у вас стройных, ну, то есть, худых не бывает девушек?

— Слава Богу, почти нет, — фыркнул дед. — А если и случается, то на сватовстве им юбок поболе надевают, для объёму, так сказать.

Он махнул рукой.

— Пошли, определю тебя на постой. А сам возьму мужиков, сходим за твоей зазнобой.

Мы вошли в дом. Сначала в сени — полутёмное помещение с запахом дерева и сухих трав.

И тут я увидел гроб.

Не фабричный, не лакированный. Выдолбленный из цельного ствола, будто лодка. Грубый и тяжёлый. Но, несомненно, это был именно гроб — длинный и с крышкой.

— Хм… Кто-то умер? — спросил я.

— Типун тебе на язык, Егор, — перекрестился дед двумя перстами. — Мой это гроб. Сам себе тесал. Хороню, до поры.

— Болеешь чем-то?

— Из всех хворей — только нос чешется, когда медовухи хочется.

Я покосился на гроб.

— А зачем заранее делать?

— Так принято. Кто в семье главный, тот первым себе гроб делает. Чтоб всё по уму было, чтоб детЯм забот не чинить.

Я спорить не стал. В чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Поймал себя на мысли, что сам уже мыслю их оборотами.

Изба внутри была как музей.

Русская печь, полати под потолком, дощатый стол, лавки вдоль стен, сундуки. Ни телевизора, ни розеток, ни привычного бытового шума. Глазу не на чем было задержаться, взгляд скользил вольготно и охватывал как бы всё и разом.

Убранство нехитрое, но чистенько, ничего лишнего и всё на своих местах.

Я вдруг ощутил, как контраст между этим миром и тем, из которого я только что вырвался, режет глаза.

Там — самолёты, цифровые сущности, спецслужбы.

Здесь — гроб в сенях и сватовство по расписанию.

Видно было, что люди тут не играют в прошлое, не нарядились на денек-другой, а действительно живут так. При этом современные детали всё же проскальзывали. В углу на станине стояла швейная машинка. Правда, механическая, с ножным приводом. Иголки с нитками в силиконовом контейнере. В другом углу синеет пластиковое ведро.

Какое странное сочетание эпох.

— Агриппина! — позвал тем временем дед.

Навстречу нам выскочила бабушка. Невелика ростом, согнутая в три погибели, но двигалась юрко, словно стрекоза. Туда-сюда по избе, туда-сюда.

Я посмотрел на бабулю внимательнее.

— Странно, — пробормотал я. — Почему она не разгибается? Такое ощущение, что искривление позвоночника. Но при этом такая подвижная.

— Это привычка, — сказала Иби.

— В смысле?

— Посмотри на двери. Какие низкие проёмы. И в комнаты, и в сени, и на улицу. Они с детства пригибаются, чтобы пройти. Со временем тело запоминает это положение. Потом уже не распрямляются полностью.

Я огляделся.

И правда. Проёмы низкие, потолки тоже. Чтобы выйти, нужно наклониться.

Я хмыкнул.

Никогда не задумывался. А ведь действительно — в старых деревнях пожилые часто ходят вот так, слегка согнувшись.

— А для чего такие низкие двери делать? — спросил я вслух.

— Тепло берегут, — ответил дед. — Меньше улицу топить, больше в дом.

— Ой, что ж ты такой замученный-то, — всплеснула руками Агриппина. — Белый, как гриб лесовик.

— Можно мне воды сначала? — попросил я.

— Воды? — крякнул Ефим. — Налей-ка ему, мать, медовухи лучше.

— И воды тоже, — добавил я.

Мне поставили крынку воды и кружку медовухи.

Я выпил воду залпом, потом всё-таки глотнул медовуху. Сладковатую, тёплую, с пузырьками.

Сразу стало легче. Щёки порозовели, в голове немного прояснилось.

— Ну, я пошёл за твоей зазнобой, — сказал дед Ефим. — А ты тут подкрепись, чем Бог послал.

А Бог, как оказалось, послал немало.

На столе уже стояла заварная халва, рассыпчатая, пахнущая мёдом, пироги с черёмухой, каша из какой-то крупы, настолько разваренной и воздушной, что я не понял, что это. Наверное, пшено или ячмень.

Бабуля живо метнулась в соседнюю комнату и через пару минут вернулась, протягивая мне аккуратно сложенную одежду. Это оказалась широченная льняная рубаха и штаны.

— На-ка, переоденься, — сказала старуха, добродушно улыбаясь. — А то вон чумазый какой.

Я уже немного пришел в себя и внятно её поблагодарил. Умылся, переоделся в чистое и сел к столу.

— Ешь, ешь, кашу, — кивнула Агриппина. — В печи часов пять томилась. Лучшая пища, силушку возвращает, здоровье мужское поддерживает.

Я едва не поперхнулся, но поблагодарил.

Ещё была кровяная колбаса, зелень, огурцы и помидоры с огорода, сало, лук.

— Спасибо, конечно, — сказал я, — но вы столько не накладывайте. Я всё равно всё это не съем.

— Не съешь — так попробуешь, — спокойно ответила бабуля. — А сейчас и сыночки мои с работы придут, пообедают.

Я взял ложку, вдохнул духмяный пар и впервые за сутки почувствовал, что жив.

От автора:

Опер Бешеный, убитый в 95м, оказался школьником в нашем времени и обнаружил, что некоторые бандиты из девяностых процветают до сих пор.
У него есть свой кодекс, а справедливость для него всегда была выше закона. И если закон слеп, он сам наведёт порядок. От школьника-второгодника мало кто ждёт удара. И это большая ошибка.
ЧИТАТЬ: https://author.today/work/470570
Оторваться невозможно.