Оператор вероятностей

Пролог

Звезды ровно сияли на черном небе. Великий Космос – мириады миров, каждый из которых посвящен единому Замыслу и Идее и выполняет свое назначение в беспредельности, именуемой Вселенной. В этих мирах осуществляется все, что только можно представить, о чем можно только мечтать, чему можно ужасаться. Но сейчас они мало интересовали Арканаима. Его занимал лишь один мир.

Он смотрел на великолепный голубой шар, зависший в бездне на расстоянии двадцати своих диаметров от станции Наблюдателя. Станция и планета были соединены воедино, слиты в одну структуру, подчинены одним законам, царствующим в этой части Галактики.

Сколько времени существуют в Галактике Станции – не ведомо никому. Может, они появились, когда только зарождались звезды и туманности. Но не исключено, что они существовали и раньше, до того, как появилось Все Сущее. Так получалось из эпохи в эпоху, от мира к миру, что разум, вырываясь в просторы Великого Космоса обнаруживал сеть Станций и овладевал Ими, а они овладевали Им. И начиналось Большое Служение...

Наблюдатель не мог оторвать взгляда от планеты. Он будто ласково прикасался к ее покрытой на две трети океанами, поросшей лесами поверхности, отягощенной стеклянными ледниками полюсов поверхности, ощущал биение ее пульса, упивался ею.

Он ясно видел прозрачную розовую дымку, по которой расползались черные и коричневые грязные пятна. С каждым столетием пятна расползались все шире, а это означало, что хаос, тьма, зло все глубже пускают там свои корни. Возможно, близится момент, когда они окончательно восторжествуют, и этот мир окажется в их безраздельной власти. Впрочем, это не должно трогать Наблюдателя.

Добро, зло, свет, тьма – не все ли равно? Звездные диверлоки, чей разум преодолел границы Галактики, живут в совершенно иной системе нравственных, энергетических констант, и они воспринимают извечную борьбу добра и зла лишь как процесс, свойственный этой части Вселенной. От воздействия этого мира Наблюдатели защищены мощной броней. Они должны быть отстранены, равнодушны... Но сейчас наступило время, когда эволюция планеты приблизилась к опасному рубежу, пределу, и нужно принимать решение.

Странно, но Арканаим начинал воспринимать и ощущать страдания голубого мира. Огненными иглами они пробивались сквозь броню и пронизывали его насквозь. Он поддавался, и больше не мог противостоять им. И знал об этом не только Арканаим. Это было известно Тому, Кто Всегда Рядом – таинственному сверх‑Я, непостижимому биокомпьютеру, которому подчинены пути и судьбы. Арканаим ждал мгновения, когда он напомнит о себе. И вот в нем зазвучал, отдаваясь в каждой клетке тела, в каждой частичке души рокочущий голос:

– Ты здесь чужой, Арканаим. Ты никогда не станешь в этом мире своим. Здесь все иное.

– Я знаю.

– Возвращайся. На станцию придет другой Наблюдатель.

– Хорошо.

– Поторопись. Ты можешь не успеть...

– Я повинуюсь... Я иду.

Он еще раз взглянул на планету. Защищавшая его броня равнодушия и отстраненности продолжала распадаться. Горе, отчаяние, безысходность тяжелой волной, от которой не может быть спасения, нахлынули на него. А после с еще большей силой навалилось чуждое Наблюдателю чувство – сострадание, превратившееся в страдание. В Арканаиме погибал Наблюдатель. Он начинал ощущать, что такое любовь, ненависть, отчаяние. А главное – он стал проникаться ответственностью за этот мир, находившийся на грани погружения во Тьму.

Он отстраненным взором увидел себя со стороны... Человеческое лицо (откуда оно у диверлока!?), и по этому лицу катится слеза. Он жалел этот мир.

– Не смей! Пути назад не будет! – прозвучал в нем громоподобный теперь голос. – Ты не вернешься в миры Большого Звездного Крута!

– Я знаю... Я все знаю...

Сознание Арканаима начало сужаться. Уходило как песок сквозь пальцы несметное богатство мыслей и чувств, исчезали гигантские возможности, позволявшие держать на ладони целые миры. Сознание его сжималось в ту слезу, вобравшую в себя всю личность Наблюдателя, его изменчивое, текучее тело, все, что было им, Арканаимом. Слеза вспыхнула и устремилась вниз, к планете, в самый центр черного циклона. Она пробила мрак и взорвалась мириадами сияющих искр, затем снова собралась в точку и погасла. С трудом можно было заметить, что теперь на планете тлел уголек, который и принадлежал, и не принадлежал ей.

Не прошло и мгновения, а на станции появился новый Наблюдатель. Полный уверенности в собственных силах, готовый служить Делу, очень далекий от того порога, который только что перешагнул его предшественник. Новый диверлок, послушный лишь Тому, Кто Всегда Рядом. В нем нет сомнений и сострадания. В нем только холодная насмешка, ироничное непонимание. Арканаим был не первым из тех, кто не выдержал испытания. Он ушел на погибель. Он рухнул в пропасть. И не будет ему теперь ни возврата, ни помощи, ни пощады...

Часть первая

Знак магистра

Брошь лежала на моей ладони, и лучи солнце, пробивавшиеся сквозь низкое маленькое оконце, играли и переливались в бесчисленных гранях драгоценных камней. Тончайшая работа по серебру радовала глаз: в центре броши – солнце, большой круглый рубин, вокруг него обвилась змея из маленьких изумрудов. Этот шедевр ювелирного искусства притягивал взор изумительной красотой, мастерским исполнением и наверняка стоил огромных денег. Без сомнения, создатель броши обладал изысканным вкусом. Правду говорят в народе: дело рук настоящего умельца надолго переживет его самого. Вот и эта прекрасная вещица блистала множество веков, став лучшим памятником ювелиру из далекого прошлого, чье имя уже занесено песками времени.

– Божественно, – прошептал я.

Сам не знаю почему, но с первого взгляда на эту удивительную находку я ощутил абсолютную уверенность в давности ее происхождения. В ней было что‑то от таинственного обаяния древнего Востока... Подобное чувство я испытал, когда впервые застыл у подножия Великой пирамиды в Египте и взглянул в мудрое лицо знающего сокрытые от смертных тайны Сфинкса.

Брошь я обнаружил в ларце, стоявшем на пыльной полке в углу комнаты. Лежала там и увесистая книга, Ее коричневый кожаный переплет местами потрескался, тонкий узор на золотой застежке был затерт многочисленными прикосновениями. Поразительной Откуда могли взяться эти вещи в небольшом белокаменном домишке с узкими окнами‑бойницами, на окраине большого города в дебрях северной непостижимой страны?

Вселился сюда я только вчера, и притом совершенно случайно. Хозяин дома, немецкий мастер‑стеклодув, почил в бозе, угорев на недавнем пожаре, во время которого выгорело ни много ни мало пол‑Москвы. Его молодой наследник отправился в далекое путешествие на родину. Он‑то и уговорил меня снять домишко и, взяв за два месяца вперед плату‑как мне сказали, достаточно незначительную, – сгинул, как демон после крестного знамения, правда, без особого воодушевления обещав вернуться назад. Так что расспросить о находке было решительно некого.

Мне казалось сомнительным, что подобные вещи могли принадлежать бывшим хозяевам дома – простым горожанам. Такие драгоценности обычно ласкают взоры вельможных особ и хранятся за семью замками в обитых железом шкатулках, которым не страшен никакой пожар.

В этом беспокойном, суетном и беспорядочном городе, именуемом Москвой, я уже три дня. Первые две ночи мне пришлось провести на более‑менее чистом постоялом дворе в Немецкой слободе, где нашли временный приют немало моих соотечественников. И вот я снял этот дом.

На склоне лет (а сорок уже вполне солидный возраст, когда нужно думать больше о том, как достойно, в тепле и достатке встретить старость) попал я в эту холодную, бескрайнюю, варварскую страну, славящуюся на весь христианский мир непроходимыми лесами, гиблыми болотами, обилием дичи и разной диковинной рыбы. До этого судьба изрядно потерла и потрепала меня, по своей прихоти, да еще благодаря моей беспокойной натуре, помотав по свету. Персия, Индия, Египет, жаркие италийские города и брега туманного Альбиона – да мало ли чего хранит моя память! Во многих из этих стран побывал я благодаря моему доброму покровителю герру Христофору Кундорату – великому зодчему, мастеру каменного и палатного строения земли Саксонской. Он путешествовал по всему свету, изучая архитектуру, а я, его ближайший друг и личный доктор, следовал за ним. Именно мне удалось излечить его от смертельной желтой лихорадки, вовремя распознав ее... В общем, герр Кундорат не зря считал меня ближайшим помощником и добрым товарищем. Вот и в далекую Московию он отправил сначала меня, чтобы я подготовил условия для его успешной работы и сносного быта. Дело заключалось в том, что моего господина вытребовал для руководства строительством Цейхгауза‑арсенала у Кремлевской стены сам Петр Великий, решивший заменить сгоревшие деревянные дома на каменные строения. Хотя царственный преобразователь в том, 1703 году больше занимался закладкой и устройством своей новой северной столицы на острове Луст‑Эйланд, недавно отвоеванном у шведов, он не забывал и о старой Москве, пытаясь сделать из нее град каменный по нашему цивилизованному образцу. Уж слишком часто горели деревянные российские поселения! Огонь в считанные часы превращал жилье и прочие постройки в пепел и головешки, ничего не оставляя несчастным хозяевам...

Да, для русских с их незатейливым укладом жизни все это было непростой задачей. И германский гений, славящийся во всех землях, должен был помочь им в этом деле. Но упаси Господь меня и моих земляков от того, чтобы снисходительно и грубо навязывать другим достижения германского духа. Народы, стремящиеся к совершенству, сами придут к источнику мудрости и высоких знаний. И я способствовал этому в меру моих скромных сил.

Никогда еще столь рьяно не отговаривали меня от путешествия в холодную Московию родные и близкие. Они считали своим долгом неустанно и довольно нудно повторять: «Опомнись, Фриц! Куда тебя влечет тщетная и бесплодная жажда странствий? Разве ты не знаешь, что там по улицам деревень бродят бурые медведи, а от стужи трескаются деревья? Да и так ли уж нужно на себе испытать необузданный нрав тамошних правителей и бояр?..» Однако мой покровитель был другого мнения. «Там богатство, Фриц! Мы сможем значительно поправить наши пошатнувшиеся финансовые дела. Я знаю, что ты не сребролюбив, но нищета вряд ли может служить украшением» Он был прав, и он хорошо знал меня. С юных лет влекли меня новые страны, манила возможность возвыситься в лекарском искусстве, обрести знания, которые никогда не будут лишними целителю, даже закончившему некогда Гейдельбергский университет.

Мое нынешнее путешествие было долгим и нелегким. Прекрасные города с воздушными, белокаменными, златоглавыми соборами на возвышенности, сменялись убогими поселениями, где, казалось, навсегда воцарился мрак нищеты, запустения, беспросветной тоски и голода. Широкие полноводные реки и бескрайние поля уступали место непроходимым болотам и дремучим лесам. Лихой люд, бросавший угрожающие взгляды в спину, и вместе с тем гостеприимство и радушие, какие редко встретишь в наших землях. Все это было, было! И вот дорога моя завершилась здесь. В начале очень жаркой, особенно после затянувшихся холодов, весны.

Москва произвела на меня двойственное впечатление. Со стороны город был прекрасен, и дух захватывало, когда он открывался глазу со своими золотыми куполами, белокаменными стенами Кремля, царящими над множеством строений. Но очарование блекло, когда пересекаешь границу города. Вспоминались слова одного моего соотечественника «Со стороны этот град кажется великолепным Иерусалимом, внутри же это‑бедный Вифлеем». Улицы там очень широкие, но неровные, грязные, беспорядочно застроенные большей частью деревянными бедными домишками, как правило, на две семьи. Церквей здесь огромное количество, мне показалось, на пять‑шесть домов приходится по церкви, оно и неудивительно – любой более‑менее знатный горожанин стремится возвести при своем доме церковь, чтобы молиться вместе с родными и дворней, и некоторые церкви совсем крошечные В городе очень много моих земляков, особенно они стали съезжаться при царе Петре Алексеевиче. Я без груда отыскал их в Немецкой слободе, которая, к моему удовольствию, по архитектуре и чистоте была эдакой маленькой Германией, там были лютеранские церкви, аккуратные деревянные и каменные домишки, и соотечественники ходили в западном платье.

Земляки приняли меня радушно, тем более что у меня имелись рекомендательные письма к весьма авторитетному среди них герру Зонненбергу, преуспевающему торговцу, чьи родственники в Айзенахе смогли убедиться в моем таланте искусства врачевания. Я застал его в каменном здании гостиного двора в Китай‑городе, где шла бойкая торговля немецкими товарами. Тесная комната, служившая купцу кабинетом, была завалена толстыми книгами для учета товара.

– Вы лютеранин, герр Эрлих? – посмотрел на меня Зонненберг строго и с некоторым напряжением, и я увидел на самом видном месте в его конторке затертую от постоянного чтения Библию.

– Да, конечно.

– Это очень хорошо, – расслабился он и расплылся в улыбке. – Надеюсь, вы будете добрым прихожанином... Кроме того, католиков в России не любят... И русских можно понять, – в его глазах мелькнули немножко фанатичные искорки. Как я успел узнать, раньше он был священнослужителем и к делам веры относился очень серьезно, не давая покоя в этих вопросах моим землякам. Его стараниями был отстроен недавно новый лютеранский храм...

Зонненберг..., Возможно, первое ощущение обманчиво, но он мне сразу понравился. Мне он показался забавным и безвредным чудаком. Высокий, какой‑то узкий и длинный, как шест, с застывшей на лице неизменной улыбкой, внимательный, знающий все обо всех, он, узнав о цели моего визита, взял меня крепко под локоть и, улыбнувшись еще шире, провел в свои покои, где, в ожидании слишком обильного для наших краев обеда, тут же начал вываливать на меня местные сплетни, в которых, понятное дело, я пока разобраться не мог.

Как я понял, дела у герра Зонненберга шли хорошо и он был вхож в дома московской знати. Так что он пообещал ввести в достойный круг и позаботиться о моей клиентуре.

И точно, слово его с делом расхождения не имели. Он помог мне снять небольшой каменный дом в спокойной части города, где, по его словам, проживает несколько наших земляков – в основном купцов и мастеровых. Он же свел с моим первым в Москве пациентом.

– Я знаю одного человека, который будет счастлив вас видеть, как родного отца, которого искал с детства, – усмехнулся Зонненберг.

– Почему? – спросил я. – Он настолько болен?

– Увидите...

Бауэр действительно был необычайно рад мне. Не то чтобы он обнаружил во мне какие‑то громадные человеческие достоинства. Просто он болезненно не доверял, а в присутствии рядом квалифицированного знатока лекарского дела нуждался как в воздухе. Он жил неподалеку от монастыря у Спаса на Всходне... имел лошадиное лицо, крупные желтые зубы и мощные широкие плечи. Он был чрезвычайно горд тем, что его дом стоял на том самом месте, откуда, по стародавнему преданию, началась Москва.

– Именно здесь поселились первые местные жители, – тут же сообщил он мне, обнимая за плечи и показывая вдаль через узкое окно на втором этаже его дома. – Ведь отсюда очень удобно было добираться по водному пути до Новгорода по знаменитому Волоку Дамскому... Но об этом я еще поведаю вам подробно. А сейчас мне хотелось бы приступить к делу... Да, я люблю этот город. Но здесь тяжелый климат. Тяжелая жизнь. Это не может не сказываться на здоровье. И моем, и членов моей семьи, – он так глубоко и скорбно вздохнул, так что я обеспокоился, а не опоздала ли моя помощь. И незамедлительно приступил к исполнению своих обязанностей.

Диагноз я поставил быстро. Главной его болезнью была мнительность касательно своего драгоценного здоровья. Этим заболеванием он заразил свою супругу и трех дочерей. Правда, у его жены время от времени опухали ноги, но беспокоило ее не это, а боли в загрудинной области. «Кор пульмонале ацитум!» – поставил я про себя безрадостный для нее диагноз. Однако, как показало время, я, слава Богу, ошибся. Это Острая сердечно‑легочная недостаточность – были обычные колики. Я прописал ей необходимые снадобья и мазь наружно.

В общем, жизнь достаточно быстро налаживалась. И город уже начинал мне нравиться каким‑то варварским очарованием, которого начисто лишены наши цивилизованные, облагороженные европейские города и мне пока совершенно не хотелось в Европу...

На моем небе не было ни тучки, и настроение у меня было под стать – безоблачное. В тот роковой день я, гладко выбрившись, направился в трактир, где столовалось большинство моих соотечественников, я не мог представить, что мое суденышко уже преодолело спокойное море и входите полосу черных штормов...

После сытного обеда я вернулся домой и уселся за письмо в родной фатерлянд. К написанию писем я всегда относился добросовестно, привык излагать события спокойно и последовательно, поэтому доставленные домой мои произведения читали всей семьей, да еще и соседям. Справился я с этим делом около шести часов, когда пора уже было отправляться на вечерний визит к Бауэрам. Но перед этим я решил еще раз тщательно осмотреть свое новое жилище. Тогда и обнаружил ларец и книгу. Протягивая к ним руку, я еще не знал, что открываю ящик Пандоры, из которого на меня посыпятся несчастья...

Книга меня покоробила, и, пролистнув несколько страниц, я с омерзением положил ее на место. В ней по‑латыни описывались какие‑то темные, противные Богу и человеку действа, в могущество которых я не особенно верю. Зато брошь намертво приковала мой взгляд.

Видит Бог, никогда я не был поклонником красивых безделушек, неизменно оставляя любование и восторжение ими натурам менее серьезным, зато куда более богатым и беззаботным. Для меня вещи вообще немного значили. Недаром, презрев их, пространствовал я всю жизнь в поисках новых знаний и необычных ощущений. Но от этой драгоценной вещицы даже я не мог оторвать глаз. Какое‑то колдовское очарование таилось в ней.

Я провел пальцами по гладкой поверхности броши. Чья же она? Что с ней делать?

Нет, мысли о том, чтобы присвоить ее, у меня не возникало. Разумнее всего было бы положить ее обратно в ларец, спрятать подальше от любопытных глаз и при случае вернуть молодому хозяину дома, хотя, как я уже говорил, у меня были сильные сомнения, что он и его покойные родственники имели хоть какое‑то отношение к ней.

Я совсем уже было собрался положить драгоценность на место, и моя рука уже устремилась к ларцу. Но пальцы сами собой сжали холодную металлическую оправу. Тогда я еще не знал, что уже не принадлежу себе, что моя судьба делает поворот, и противиться ей я уже не в силе. И неожиданно возникла шальная мысль, почему бы хоть один‑единственный раз не позволить себе попользоваться этой красотой? – была определена всем ходом событий и просто не могла не возникнуть.

Удивляясь сам себе, что искус оказался настолько серьезен, я не стал ему противиться. На один вечер эта брошь моя, решено!

Положив брошь на стол, на самое видное место, будто боясь, что если она пропадет из моего поля зрения, то пропадет вовсе, не забывая оглядываться на нее, я оделся. И с удовольствием, радуясь, как дитя, прикрепил дорогую вещицу к своему довольно потертому камзолу. Она, блеснув рубином, затерялась в складках одежды.

Между тем часовая стрелка моих карманных швейцарских часов миновала цифру «шесть». Пора отправляться к Бауэрам. Первые пациенты. Их нельзя заставлять ждать.

Я шагнул на улицу, еще не зная, что колесо моей жизни раскручивается, и что время теперь – мой враг. Слишком мало у меня его осталось...

* * *

Я обладаю воистину уникальной зрительной памятью. Достаточно один раз побывать где‑то, и я через десять лет не заблужусь на местности. Поэтому я достаточно быстро отыскал жилище Бауэров? Хорошо, что располагалось оно не больше чем в четверти часа быстрой ходьбы – расстояние для Москвы смешное. Главная проблема состояла в том, чтобы не замызгаться в грязи, которую будто специально собирали на московских улицах.

Дверь отворила миловидная служанка с простецким веснушчатым круглым личиком. Без разговоров, потупив взор и почему‑то покраснев, она провела меня к фрау Бауэр. Та лежала в постели. По ее лицу можно было прочитать, что она уже морально созрела для того, чтобы писать завещание. Ох уж эта мнительность!

– Простите, доктор, что я встречаю вас в постели, – едва шевеля губами произнесла она.

– Ничего. Наша задача – поднимать людей с постели... И я подниму вас...

Осмотрев пациентку, я утвердился во мнении, что она вовсе не страдает тем серьезным заболеванием, о котором я подумал вначале. Мне оставалось только возблагодарить Бога и ободрить фрау.

– Вам лучше? – осведомился я вежливо.

– Да, доктор, чуть полегче, – безжизненным тоном произнесла она. – Но я не уверена, что это облегчение надолго. Болезни так глубоко сидят во мне...

– Ничего страшного, милая фрау. Многие болезни живут исключительно в нашем сознании и являются его порождением. Вы сами призываете их на свою голову. Не думайте о плохом – и вы будете здоровы!

– К сожалению, ко мне это не относится. Здоровье я потеряла навсегда. Да, да, в этой стране, взамен богатства, приобретенного мужем.

Как же, потеряла она здоровье!.. Ее сил хватило бы на троих, однако праздность и лень, в которых она пребывала, заставляли ее слишком уж часто прислушиваться к себе, преувеличивая каждый незначительный симптом Однако о своих подозрениях насчет фрау Бауэр и ее симуляции я промолчал, зная, что усомниться в болезнях подобных людей равноценно нежеланию признать их добродетели.

Когда я заканчивал со втираниями, появился сам господин Бауэр в ладно сшитом камзоле, в парике, с большими золотыми перстнями на пальцах. Он вежливо поздоровался со мной и обратился к жене:

– Ну как, Марта, тебе полегче? Взгляд его был рассеян и не задерживался ни на чем. Говорил он скороговоркой.

– Легче, – слабо улыбнулась фрау Бауэр.

– В таком случае, дорогой мой герр Эрлих, вы творите чудеса. Пожалуй, вы первый лекарь, который смог облегчить бесконечные страдания моей супруги. Не откажетесь отужинать со мной?

– Буду премного благодарен.

Я подумал, что в Москве каждый мой визит будет заканчиваться обедом или ужином. Мои земляки очень быстро переняли многие обычаи местного населения, в том числе и такие несвойственные нам, как хлебосольство.

В большом зале за обеденным столом, на котором нашли место незнакомые до приезда в Россию ранее кушанья, такие, как грибы с хреном, соленые огурчики, квашеная капуста с брусникой, черная и красная икра, моченые яблоки, миноги, редька с квасом, холодная зайчатина и заливная телятина, рубленые яйца с чесноком, спаржа, гусиный паштет, молока свежей рыбы... А в самом центре стола возвышались башенки бутылей с русской водкой и немецким шнапсом. А еще небольшой кувшинчик с нашим любимым светлым пивом, от которого все Бауэры были в восторге.

– Я очень люблю здешнюю кухню, – заметил хозяин дома. – Поживете здесь подольше, тоже полюбите.

Мысленно я с ним уже согласился

Служанка разлила по маленьким стаканчикам пиво.

– Божественный напиток, малоизвестный здесь, – улыбнулся самодовольно хозяин.

– Моя жена очень болезненна, – со вздохом произнес Бауэр, возвращаясь к любимой теме. – И на нее тяжело действует местный климат. Я тоже болезнен, но не могу уделять своим болезням достаточно внимания. Торговые дела отнимают все время.

– Это, конечно, грустно, – кивнул я с сочувствием, подумав при этом, что и самому Бауэру здоровья не занимать

– Вы правильно сделали, что приехали в эту страну. Местные жители просты, как дети, и мало кто из них владеет цивилизованным искусством врачевания. Так что знатные и богатые люди предпочитают обращаться к нашим лекарям. Тут очень быстро можно стать богатым человеком, если, конечно, проявить осмотрительность и послушание Тогда вас ждут богатство и успех.

– Успех – может быть, – усмехнулся я. – А вот богатство – вряд ли. Слишком долго меня носило по свету. Слишком много золота утекло сквозь эти пальцы. Слишком тяжелый груз прожитых лет за спиной, чтобы мечтать о богатстве.

– Тогда мечтайте о плотских утехах. При желании их здесь можно найти предостаточно. Хотя, надо заметить, местные жители и жительницы очень набожны.

– Я тоже.

– Все мы набожны, пока не доходит до плотских утех, – засмеялся хозяин дома, прикладываясь к стакану с пивом. – Все мы...

Он не договорил... Я услышал какой‑то лошадиный всхрап, потом стук стекла о дерево.

Я обеспокоено поднял глаза от своей тарелки. И застыл в изумлении.

С герром Бауэром произошла метаморфоза – он прямо на глазах начал бледнеть. В расширившихся зрачках отразилось сияние граней броши, прикрепленной к моему камзолу.

Рукой он прикрывал рот, потом не выдержал и закашлялся.

– Бог мой, поперхнулся, – выдавил он, прокашлявшись...

– Что случилось? – спросил я, пораженный переменой, происшедшей с герром Бауэром.

– Н‑нет, ничего, Фриц. – Он овладел собой, попытался поднести стаканчик с пивом к губам, но поставил его на место – рука мелко подрагивала. – Какая необыкновенная у вас брошь.

И тут на меня как озарение нашло. Я вдруг с замиранием в неясном предчувствии сердца понял, что в один момент вывело благодушного и спокойного, уверенного в себе и озабоченного лишь торговыми делами и своим здоровьем Бауэра из себя... Брошь! Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы хозяин дома едва не отдал концы, поперхнувшись пивом. Меня это озадачило. Конечно, брошь превосходна, но не настолько же, чтобы реагировать столь странным образом...

– Подарок отца, – к своему стыду я не нашел ничего лучшего, как солгать. Меня можно понять – ведь если признаться, что я без спроса взял чужую вещь, – это может быть истолковано превратно. А репутация среди людей, исповедующих протестантскую веру – это капитал.

– Отца... – как‑то дергано закивал Бауэр, пряча глаза. – Понимаю, понимаю...

В один миг непринужденная атмосфера исчезла, в комнате повисло нервное напряжение. Густав Бауэр, казалось, по‑прежнему был предупредителен и словоохотлив, но я чувствовал, что его что‑то гнетет. О причинах этой перемены можно было только гадать. Я понимал лишь, что произошла она после того, как он увидел эту злосчастную брошь.

Остаток вечера был испорчен, так что я испытал облегчение, когда, сославшись на дела, встал из‑за стола и распрощался.

Идя по улице, я ощутил какое‑то неудобство. Будто мурашки побежали по спине. Это было чувство упершегося в затылок чьего‑то пристального взгляда...

Пройдя пару десятков метров, я не выдержал, придержал шаг. Резко обернулся.

Железные ставни крошечного окна были распахнуты. И в самом окне я увидел силуэт. Герр Бауэр напряженно смотрел мне вслед.

* * *

Я был разбужен переливчатым колокольным звоном. В Багдаде меня будил голос муэдзина. Здесь – разноголосица колоколов. Звон был куда приятнее для слуха... Но только не для человека, который намеревался хорошенько выспаться.

Звон шел со всех сторон. В каждой из трех тысяч московских церквей было минимум пять колоколов, так что можно представить, какой фантастический звук плыл над утренним городом.

Солнце с раннего утра щедро делилось своим теплом. Люблю солнце. Может, и не так уж не правы были древние, когда утверждали, что великое светило наполняет каждую тварь земную жизненной силой. Действительно, когда после долгой зимы и хмурого неба одаривает оно нас своими ласковыми лучами, возвращаются забытые желания и стремления, хочется жить без конца, хоть миллион лет. Поэтому настроение у меня вновь было светлое, напрочь забыт неприятный осадок от вчерашнего разговора с герром Бауэром Солнечный свет имеет обыкновение развевать по ветру вечерние страхи и неприятности. Сейчас мне казалось все произошедшее вчера неважным, незначительным. Мало ли у кого какие странности. Каждый человек имеет право на причуды, а также на то, что ему не будут напоминать о его мелких недостатках.

День для меня, как обычно, начался с утренней молитвы, в которой я просил у Бога удачи в моих начинаниях. А день обещал быть напряженным. Я честно строил планы, которые просто обязаны были принести мне успех.

Приведя себя в порядок, я направился по делам. Первый мой визит был к герру Зонненбергу.

На улицах была толчея. Скрипели по деревянным настилам улиц телеги. Спешили по своим делам люди – москвичи предпочитают ходить пешком, притом ходят очень быстро. Служивый люд передвигался верхом, равно как и вся знать. Для знатных людей считалось приличествующим ехать верхом, и даже когда они шли пешком, многочисленные слуги вели за ними коней. Экипажей, ведомых, как правило, одной лошадью, было не слишком много, большей частью в них ездили дородные, богато одетые женщины.

– Разойдись! – проревел извозчик, гоня куда‑то свой экипаж, на меня брызнула лужа.

Вслед ему понеслась забористая ругань.

Протряслась по бревнам богатая, запряженная шестью лошадьми карета – это ехал кто‑то из князей. Много было русских в европейской одежде, гладковыбритых – результат действий царя Петра, жестоко насаждающего западные порядки.

Я позавтракал в гостином дворе в окаймленном белокаменной стеной Китай‑городе, потом нашел конторку герра Зонненберга. Он, видно, с раннего утра был на месте, парик его сполз на затылок. Купец, меряя шагами маленькое помещение, диктовал писцу, который, высунув язык, писал гусиным пером в толстую амбарную книгу:

– Получено одиннадцать собольих мехов по три рубля за штуку...

Мне он обрадовался.

– Через полчаса нас ждет князь Одоевский... Вы должны произвести на него впечатление, герр Эрлих.

– Я постараюсь...

Князь Яков Никитович Одоевский проживал тут же, в Китай‑городе. Эта часть Москвы достаточно значительно пострадала от последнего пожара, поскольку все здания здесь были каменные. Но просторный дом князя, располагавшийся неподалеку от Греческого двора, почти не пострадал. Он был наполнен прислугой, большинство из которой что‑то делали по хозяйству, но, как я сразу оценил, в основном имитировали бурную деятельность, как это любят делать слуги в любом конце земли.

– Егорка, к барину пришли, – завидев важную делегацию, крикнул молоденький босоногий слуга с хлюпающим красным носом,

– Вот холера! Сейчас, – прокричали у ворот.

К моему удивлению, нас встретил у ворот гладковыбритый привратник в камзоле и ливрее, и видно было, насколько тяжело пребывать ему в таком виде. Да и вообще смотрелся он карикатурно.

Внутри убранство дома было богатым, европейским, вниз вела широкая мраморная лестница. Поговаривают, еще двадцать‑тридцать лет назад подобных строений здесь не было и в помине, москвичи, даже самого знатного рода, ютились в тесных, закопченных строениях, пользовались неудобной мебелью и утварью – в общем, жили как и тысячи лет назад их предки. Но в последнее время русские распробовали вкус цивилизации, и, кажется, многим он понравился. Поговаривают, что царь Петр, строя новую столицу на Севере, грозит превзойти даже Париж... Посмотрим...

Румяный, высокий и статный князь, одетый в несколько старомодный, но богатый камзол с пуговицами с вделанными в них драгоценными камнями, был достаточно учтив и образован, притом обязанность быть учтивым и образованным не досаждала ему и не вызывала внутреннего протеста, как у большинства местных знатных особ, в которых западные манеры вбивались нынешним царем палками. Его приятно поразило мое неплохое владение русским языком.

Вообще‑то я знал больше десяти языков и усваивал их с легкостью необыкновенной. Русский мне помог выучить мой сосед герр Тимошка. Судьба занесла его, беглого крестьянина, в наш город, где он вполне успешно занимался кузнечным делом. Мне было приятно, что уроки его я хорошо усвоил и к тому же имел отличную возможность усовершенствовать знание русского в пути. Тимошка учил меня языку, а иногда, выпив, плакал, вспоминая родные края, и рассказывал о них истории, которым, я не знал, верить или нет.

– Приятно узнать, что наш язык имеет хождение и в Европах, – произнес князь.

– Ваша страна сегодня необычайно популярна. И в этом заслуга вашего Государя...

Состоялся обмен любезностями. Затем князь поведал историю последнего московского пожара и даже дал мне ознакомиться с письменной грамотой к нему самого государя Петра Алексеевича.

«Здесь иных ведомостей нет, только июня в 19‑й день {1701 года) был пожар в Кремле; загорелось на Спасском подворье, от чего весь Кремль так выгорел, что не осталось не токмо что инова, но и мостов по улицам, кроме Житнева двора и Кокошкиных хором, которые остались; разломанные хоромы в Верху и те сгорели; также и садовники все от моста до моста; а Каменный мост у пильной мельницы отстояли мы; на Ивановской колокольне колокола, обгорев, попадали, из которых Большой и Успенский, упав, разбились».

– Это же в который раз пожары на Москве! – пожаловался боярин. – Ну да ничего! Наш мудрый государь повелел описать всю местность вокруг Кремля, поломать остатки деревянных строений и приступить к возведению Оружейного дома, именуемого Цейхгауз‑арсенал. А строить его будет ваш господин Христофор Христофорович Кундорат.

Естественно, что я тут же осведомился, какова будет нам оплата. На что князь Одоевский ответил сразу, как о деле решенном: «Сто пятьдесят рублей годового жалованья!»

В общем, все остались довольны. Зонненберг – тем, что доставил удовольствие боярину. Князь Одоевский – тем, что выполнил указания Петра, а заодно развеял немного скуку. А я – тем, что проникаю в среду знати и что князь обещал показать меня своей престарелой тетушке, которая обожает лекарей и необычайно щедра.

– Вы быстро закрепляетесь в этом городе, – сказал Зоннеберг, когда мы шли по направлению к гостиному двору. – Глядишь, и осядете здесь.

– Вряд ли...

– Вас тянет домой?

Я пожал плечами... Нет, меня, старого бродягу, вовсе не тянуло домой. Мне хотелось снова двигаться вперед. Я не раз пытался понять, что, же я хочу найти, путешествуя по земле... Меня с детства гнало вперед Ощущение чего‑то важного, нужного не только мне, но и всем людям, что я должен отыскать. Годы шли за годами. И моя неясная мечта не только не оставляла меня, но становилась все сильнее. В моем возрасте непозволительно то, что позволительно молодым романтикам. Но я ничего не мог поделать с собой Я знал, что родился на свет не просто так. И знал, что мой час когда‑нибудь настанет...

И мне почему‑то стало казаться, что час этот настанет именно здесь!

* * *

К середине дня небо затянулось тучами, подул порывистый ветер. Что‑то тревожное чувствовалось в парящих огромными стаями птицах, в косых полосках редкого дождя, но мой заряд утреннего хорошего настроения и благостного расположения духа сохранился.

Ближе к полудню людей на улицах резко поубавилось. Улицы будто вымирали. Объяснялось это просто – в это время лавки закрываются, все люди разбредаются по домам, где спокойно обедают, а потом падают в приличествующую нормальному православному послеобеденную спячку.

Пешком возвращаясь домой, я немножко заблудился. И пришлось поплутать по городу. Зарядившись от него какой‑то шальной, безалаберной энергией, покрутившись мимо проплешин недавнего пожара, мимо заборов, огораживающих владения, я наконец добрался до места более‑менее чистого, опрятного и наконец увидел несколько аккуратненьких каменных домов, которые суеверно обходили местные жители, некоторые осеняли себя крестным знамением. Здесь жили мои соседи – как мне говорил старый хозяин, среди них несколько немцев‑мастеровых и купцов, два армянина и грек. А к иноземцам у простолюдинов отношение настороженное.

Мой каменный, с толстенными стенами, отлично задерживающими тепло зимой и холод летом, был невелик, с чересчур большими для московских домов окнами, и состоял всего из трех комнат. Две из них были каморками, где едва повернешься. Третья же, в которой я и жил, была достаточно просторной и была заставлена немногочисленной мебелью западного образца – длинным столом с узкими и очень неудобными деревянными стульями, большим, достаточно грубо сколоченным бюро. В углу стояла широкая кровать с периной. На полках была расставлена немногочисленная утварь – глиняные горшки, тарелки, несколько блюд. В самом доме кухни не было – в Москве, которая боится пожаров, принято готовить во дворах. Но я пока ничего готовить не собирался. Со временем, если задержусь здесь надолго, найму прислугу.

На меня напала какая‑то истома. Делать ничего не хотелось. А хотелось, подобно местным жителям, завалиться на кровать и заснуть. Но пересилил себя. И сел писать первый отчет герру Кундорату, где описывал мои впечатления от города и его жителей, а главное, о том, что узнал во время посещения боярских хором князя Одоевского. Стрелки часов подбирались к шести, письмо получилось длинным, но мне всегда доставляло удовольствие оставаться наедине с пером и бумагой.

Приближалось время очередного визита к пациентам, когда в дверь постучали.

Вошел болезненно полный, с пепельно‑серыми волосами юноша. На ломаном немецком языке он произнес:

– Господин, меня направил господин Бауэр

– Со мной можно говорить по‑русски, – поморщился я.

– Еле нашел ваш дом, господин Эрлих, – склонил голову юноша. – Господин Бауэр не знает вашего адреса, пришлось идти к господину Зонненбергу и узнавать, где вы проживаете.

– Не зря постарался.

– Господин Бауэр просил передать, что ждет вас сегодня немного позже, часов в восемь. Господин Бауэр будет очень благодарен вам, господин Эрлих, если вы соизволите прийти в назначенный час

– Что ты заладил – господин да господин?

– Господин Бауэр требует называть всех его знакомых господами.

– Ладно, спасибо, – я протянул юноше мелкую монету. – Это тебе за труды. И промочить язык, который не устает называть всех господами.

В восемь так в восемь. Значит, у меня будет возможность дописать начатое письмо.

Перо, ведомое умелыми пальцами, порхало по бумаге, и будто по волшебству из бездонной черноты чернил на свет являлись каллиграфически выведенные строки...

– Исполнено, – с удовольствием произнес я, беря подсыхающий лист с последней прощальной строчкой и с удовлетворением разглядывая его. Те мысли, что жгли меня, те ощущения, которые волновали меня будто получили силу закона, попав под власть написанных на листе бумаги слов... – Все, пора...

Я встал из‑за стола и закутался в плащ.

И тут меня качнуло, как на палубе... Я взялся за крышку стола, чтобы не упасть.

В меня будто вонзили копье, – и копье это кололо тревогой и ожиданием...

– Пережить вечер, – чужими губами прошептал я.

Мне вдруг показалось очень важным пережить этот вечер. Почему? Пока он не таил в себе никаких угроз... Но какая‑то частичка моего существа знала, что рядом затаилось что‑то темное, громадное... Я ощущал это всем телом...

Я перевел дыхание и встряхнул головой. Прочь дурные мысли!

– Прочь! – воскликнул я вслух.

* * *

На улице было еще светло. Походка моя была легка. Ноги сами несли меня вперед (эх, если бы мне тогда знать куда!)

День уже выдохся, толчея на улицах сошла, как сходит вода после наводнения. Для местных привычка некоторых моих соотечественников к ночным забавам была достаточно необычна.

Ровно в восемь я переступил порог дома Бауэров. Встретил меня сам хозяин. От вчерашнего отчуждения не осталось и следа. Мне уже начинало казаться, что вчерашняя метаморфоза мне только привиделась, настолько искренен был в своем радушии хозяин дома... И все‑таки меня не оставляло какое‑то напряжение. Мне почему‑то было здесь неприятно.

Нога у фрау Бауэр почти прошла. У изголовья ее кровати сидела младшая дочь – шестнадцатилетняя худая и жизнерадостная Эльза, не унаследовавшая, к счастью, внешности своего отца.

– С ногой легче, – проинформировала меня фрау Бауэр. – Хотя надолго ли? Нога отпустила, но теперь я вспомнила о стеснении в груди. Герр Эрлих, правду говорят, что от этого умирают?

О Господи, взмолился я, и зачем только ты наделил человечество пустым и никчемным чувством самосохранения! Перкусия и аускультация позволили мне еще раз убедиться, что легкие у фрау работают как кузнечные мехи и абсолютно чисты. Для успокоения пациентки я пообещал ей самые эффективные лекарства, привезенные из Европы, после чего хозяин дома произнес:

– Стол накрыт, Эрлих. Я не отпущу вас без того, чтобы вы не разделили со мной скромную трапезу.

– Время‑то позднее, – из вежливости возразил я.

– Девять‑то часов? Ну что вы! Правда, русские ложатся очень рано и встают с петухами, чтобы не проспать заутреннюю... Но я не вижу греха, чтобы вечер посидеть в доброй компании с человеком, который только что прибыл с родины...

Стол снова ломился от яств, да и вина было вдосталь! Густав Бауэр был разговорчив и доброжелателен – даже чересчур. И иногда мне казалось, что в его улыбке проглядывала нервозность. – Простукивание, выслушивание.

– Почему вы не живете с земляками в Немецкой слободе? – спросил я.

– Этот дом просторен, и обходится дешевле... К тому же благодаря новому царю отношение к нам улучшилось. Сегодня мы можем жить, где хотим.

– А раньше?

– Раньше местные жители с трудом терпели нас рядом. Упрекали, что мы им подаем дурной пример пьянством и разгульностью жизни...

– Пьянством, – озадаченно почесал я щеку. Насколько я видел, в этом деле русские сами могли подавать пример... Но мои соотечественники тоже большие любители зела вина...

В разгар ужина Густав, насытившись, позвал дочь.

– Эльза, сыграй для нас на клавесине... Она прекрасно играет на клавесине... Герр Зонненберг сказал, что у нее талант...

Его восхищения успехами дочери в музицировании я разделить не смог, поскольку играла Эльза весьма посредственно, да еще без особого желания. Мне ее игра действовала на нервы. Время от времени она бросала живые, озорные взгляды на нас, ей было бы гораздо интереснее послушать, о чем беседуют взрослые.

Потом Бауэра потянуло на философские разговоры. Люди, всю жизнь проведшие за конторкой, подсчитывая прибыли, склонны порой посудачить о высших материях, в которых ровным счетом ничего не смыслят. Впрочем, есть ли на грешной Земле человек, действительно разбирающийся в высоких вопросах бытия?

– Пятьдесят лет. Жизнь неумолимо клонится к закату, дорогой Эрлих. Как вы думаете, есть ли что‑нибудь там? – Бауэр указал вверх. – И каков он будет, тот самый высший суд?

– К чему бояться смерти? – без особой охоты поддержал я умную беседу. – Для тех, кто верует в Господа, старость и смерть так же естественны, как рождение и молодость. И потом, зачем ожидать плохого от Божьего суда?

– А если душа запятнана грехами? – вздохнул Густав.

– Думаю, Бог милостив гораздо больше, чем принято считать. Иначе в вечной борьбе Света и Тьмы победил бы враг человеческий. Дьявол идет вслед за отчаянием и безнадежностью, а Бог – за надеждой и прощением.

– Лихо вы говорите, – насмешливо прищурился Бауэр. – Складно, прямо как по писаному. Прощение за грехи... А что есть грех? Непросто все это Ох непросто... Мы знаем десять заповедей. Не убий А если смертного врага? Не укради. А если ради сбережения от голодной смерти детей своих? И что я сделал сегодня – взял на душу грех или спас душу?

– А что вы сделали сегодня? – неожиданно я понял, что разговор между нами нешуточный. Густава что‑то гложет, он хочет в чем‑то признаться, но откровенно боится.

– Ничего, – встрепенулся он. – Это я просто так. Выпьем еще?

– Нет. Я люблю, когда сознание остается ясным. И не люблю пустых иллюзий.

– А я люблю. – Бауэр опрокинул кубок.

Через некоторое время, когда темень за окнами сгустилась, я будто очнулся от каких‑то дурных чувств, накативших на меня, и произнес:

– Пожалуй, мне пора.

– Хорошо посидели, Эрлих?

– Хорошо посидели, герр Бауэр. По московским улицам можно ходить без опаски?

– Здесь вас вряд ли кто тронет... Разбойный люд шалит в основном вне городов, на больших дорогах.

На улице задул пронизывающий, гнавший отсвечивающие в свете луны серебристо‑желтые облака. На крыльце Густав порывисто обнял меня, и я увидел в его глазах пьяные слезы.

Слуга дал мне фонарь со свечой внутри. Я пообещал отдать его завтра.

– Прощайте, Эрлих!

– До завтра.

– До завтра, – вздохнув, кивнул он и вернулся в дом.

Я шагнул в темноту вечера, и по спине моей поползли мурашки. Когда за мной задвинулся тяжелый засов, я вдруг почувствовал себя одиноким и беззащитным, как тогда, на торговом паруснике, терпящем бедствие близ острова Родос.

– Эх, лекарь, ты тоже стал мнителен, – подбодрил я себя шепотом. И бодро направился вперед.

Я шел по дощатому настилу улицы, подсознательно стараясь держаться на середине. Я всегда любил добрые вечера с достойными людьми, легкий разговор и хорошую еду. Мне в общем нравился Бауэр, как нравились многие люди, встречавшиеся на моем пути. Некоторые уходили, оставаясь лишь в памяти, иные навсегда оставались друзьями и могли перед Господом засвидетельствовать, что Фриц Эрлих не такой уж дурной человек и всегда старался жить с людьми по‑хорошему. Вот только почему меня так давит тревога?

Шаги за собой я услышал метров через двести от дома Бауэра. Наконец размытое ощущение тревоги оформилось в резкий укол – я ощутил реальную опасность, как ощущал ее всегда каким‑то мистическим чувством. За годы странствий я привык к опасностям и тревогам и побывал во многих переделках, в которых меня не раз выручало обостренное чутье.

Резко обернувшись, я увидел две тени, слишком быстро скользнувших за сплошной забор и растворившихся где‑то в кустарнике. Кто они? Случайные прохожие? А может... Ох как мне не хотелось в этот вечер думать о плохом...

Пройдя еще метров пятьдесят, я окончательно уверился, что меня преследуют. Кто? Зачем? Разбойники, душегубы, злодеи? Может быть...

Я сжал рукоять длинного, очень дорогого, не тупящегося кинжала толедской стали, доставшегося мне как плата за то, что я вытащил с того света знатного испанского гранда. С этим кинжалом я будто сроднился, не расставался ни днем, ни ночью, и он не раз помогал мне в самых опасных ситуациях, выручал даже тогда, когда помочь казалось не мог никто и ничто.

По телу прошла холодная волна. Мне вдруг захотелось очутиться отсюда подальше, там, где трещат поленья в очаге, где тепло и безопасно... Так всегда бывает перед боем. Главное, не поддаться этому чувству, не впустить в душу страх. Негоже бежать от опасности – выживает тот, кто смело встречает ее.

Я широко улыбнулся, ощущая, как вслед за холодом по телу прокатывается жар, как сердце колотится сильнее, туго гоняя по жилам горячую кровь... Хорошая драка – что еще нужно после сытного ужина?!

Я обернулся. Меня в лицо ударил холодный порыв ветра, будто ветер был заодно с таинственными злоумышленниками, встал посредине улицы и вызывающе крикнул по‑русски:

– Выходите, коль честь и благородство еще живы в вас! И сразимся лицом к лицу!

Будто ожидая моего вызова, из темноты вынырнули Двое. Один высокий, сутулый, резко взмахнул рукой, и я увидел, как тускло блеснуло в свете появившейся на миг луны лезвие топора. Второй, широкоплечий, с невероятно кривыми ногами, в короткой руке сжимал эфес слишком длинной для него шпаги. Лиц их я не видел, одежду рассмотреть внимательно не мог, но, по‑моему, они были закутаны в темные, будто стремящиеся слиться с чернотой ночи, плащи.

– Идите сюда, – усмехнулся я, хотя мне вовсе было не до смеха. – Молились ли вы перед своей бесславной кончиной?

Я поставил на землю фонарь и приготовился к драке.

Они безмолвно, не нарушая тишину ни руганью, ни жадным сопением, отличающими людей жестоких и необузданных, коим жажда крови и смерти застилает свет, двигались ко мне. Бесшумные, словно призраки ночи Они были уверены, что мне не отпущено ни единого шанса выжить в будущей схватке. Но я считал по‑другому. Фриц Эрлих, врачеватель и скиталец, никогда не станет легкой добычей презренных грабителей. Ибо кто, как не он, сражался с варварами в песках Сахары и с разбойниками в гористых лесах Шотландии! Чья рука славилась своей твердостью во время битвы при осаде русскими Нарвы в 1700 году, правда, на стороне короля шведского Карла Двенадцатого! И кого, как не его, обучал владению оружием великий боец мсье де Ла Мот. И ничего, что из оружия у меня только кинжал – в умелых руках и трость не хуже пистоля.

Итак, они приближались ко мне, медленно и уверенно, а я пятился назад, сжимая кинжал. Мой каблук наткнулся на жердь, и я ловко подобрал ее левой рукой. Теперь я почувствовал себя увереннее. Нападавшие пытались обойти меня с двух сторон, но я отступал и не давал окружить себя. Из‑за туч снова выглянула луна, и я смог разглядеть под плащом одного из врагов богатый камзол. Простолюдины здесь такие не носят. А дворянам или служивым зачем грабить ночных прохожих? Что же все‑таки нужно от меня этим людям?

Детально обдумать этот вопрос мне не оставили времени. В свете слабо горящего фонаря блеснул топор, который по замыслу душегуба должен был раскроить мне голову, но попал в пустоту. Я довольно ловко успел отскочить в сторону и рукояткой кинжала ударить длинного по голове. Тот со стоном – первый звук, который он издал, – повалился на землю, а я тем временем палкой отбил направленный мне в грудь удар шпаги. Я не столько рассмотрел в темноте клинок, сколько ощутил его приближение. Это чувство не раз спасало меня. Лезвие соскользнуло, легко задев мне бок. В пылу схватки боли я не почувствовал. Не теряя времени даром, я прыжком кинулся вперед и воткнул по самую рукоять кинжал в живот кривоногого, отскочил назад. Противник, не издав ни звука, будто действительно был не человеком, а демоном, родившимся во тьме этого города, упал на колени, как падают, собираясь помолиться перед смертью...

Убрав кинжал в ножны, я оглянулся и успел заметить, что длинный очень проворно пробежал на четвереньках метра три, затем вскочил на ноги и резво бросился наутек. Поистине низость чувств и трусость идут рядом.

– Сатана тебя забери! – по‑немецки процедил стоящий на коленях кривоногий.

Только теперь я ощупал свой бок. Из раны сочилась кровь. Хоть боли и не было, голова изрядно кружилась.

Я нашел в себе силы склониться над противником. Как лекарь, я понимал: ему уже ничто не поможет. Но надо было попытаться выяснить причину нападения.

– Что тебе нужно было от меня? – выдавил я. – Кто ты такой? Ты убиваешь из‑за денег, заблудшая душа?

– Из‑за денег! Благослови меня сатана! – страшно захохотал кривоногий, обхватив двумя руками распоротый живот. Голос у него был какой‑то безжизненный, шуршащий, будто пересыпался гонимый ветром пустыни сухой песок. – Ты шутишь... Ты должен за все ответить! Пришел час возмездия, Магистр!

Он плюнул мне в лицо, и на это ушли его последние силы. Кривоногий повалился на землю, глаза его закатились. Несчастный, упокой Господи его душу, расстался с жизнью.

Я еле поднялся и, с трудом передвигая онемевшие ноги, поплелся к дому Бауэра. Мне удалось добраться до него. Окна были темны, видимо, хозяева задули свечи и готовились отойти ко сну.

Я забарабанил кулаками в дверь. Наконец из‑за толстой двери донеслось шарканье ног, заскрипел отодвигаемый засов, дверь распахнулась, и на пороге возник Густав Бауэр в халате и с подсвечником в руке. На его лице плясали желто‑красные блики, придавая зловещий оттенок.

– Господи помилуй! – отшатнулся он, узнав меня, и глаза его блеснули зло и испуганно.

– Помогите, Густав! Меня ранили... Я... Я умираю... – прошептал я, держась за поручни лестницы.

– О, Господи! – опять воскликнул Бауэр и сделал шаг мне навстречу.

Я оторвался от поручней и готов был обессилено упасть ему на руки, но тут дверь захлопнулась, и моя ладонь наткнулась на обитую металлическими полосами дверь.

– Густав, помогите же!.. – взывал я.

– Уйди от моего дома! Сгинь, сатана! – В голосе, глухо доносившемся из‑за дверей, ощущалось настоящее бешенство.

Поняв, что мне здесь не ждать помощи, я оторвался от двери и, шатаясь, поплелся к своему дому. Может, мне стоило постучаться в другое жилище, закричать, позвать на помощь, но тогда я никак не мог этого сообразить Мысли путались. Я шел, одержимый болезненным стремлением добраться до своих ворот.

Как мне это удалось?! Не знаю... Наверное, просто не оставила меня жажда жизни, которая заставляла всегда биться со смертью до последнего! И не изменил мне мой ангел‑хранитель, которому всегда было со мной немало работы! Теперь бы еще открыть дверь, сделать перевязку, смазать рану живительной мазью, секрет которой я привез с берегов Африки. Только вот хватило бы на это сил...

С трудом я вновь поднялся, цепляясь за забор, устремился к двери. И в этот миг с невероятной ясностью понял, что открыть замок у меня не хватит сил и что я так и умру на этой пыльной улице, и меня похоронят на чужой мне земле. Понял бессмысленность бесконечной гонки за призраком знаний и приключениями. Смерть ставит точку всему и подводит все итоги. Земля неуклонно потянула меня к себе, призывая расслабиться, отдаться ей. Я бы с удовольствием послушался, если бы не понимал, что это навсегда. Но сопротивляться тяготению планеты уже не мог.