Оправдание человека

Куолек никогда не проигрывал, но это была его последняя осень.

Трое сыновей несли вождя племени Бритов на прибрежный мыс, дабы покойный охранял их берега от захватчиков – такова была последняя воля отца. Но не избрал он наследника: «Каждый во многом хорош, да не было среди них лучшего». Старший податлив был как болотная ива, средний глуп как обрубок, а младший не вышел ни телом, ни духом. Ноги их вязли не только в осенней грязи, но и в опавшей, гниющей листве неубранных полей. Запах тления смешивался с соленым ветром. Урожай скуден – все силы ушли на последний набег, на триумф, за которым последовала лишь пустота в закромах да стариковский хрип в груди вождя.

Положили Куолека на сырое дно каменного ложа. Жгучая боль в груди ушла вглубь. Ни рук, ни ног уже не чувствовал. Сожалений о жизни не было, лишь горькая обида грызла его. Знал: племя без вождя пропадёт. И клан это знал. Женщины плакали, проливая слёзы по убийце своих отцов. Одна, с лицом, изборожденным морщинами глубже, чем трещины в скале, прошептала сквозь слезы, глядя на вождя: «Плачем по отцам нашим, коих ты сразил. Но плачем и по тебе, Артур. Ибо без твоей секиры мы бы давно стали прахом под сапогами южан. Кто теперь нас сбережет?» Ложился первый снег, предвестник голодной зимы.

Из толпы выступил жрец, разведя сыновей, встал позади вождя. То был трусливый предатель, отравивший прошлого вождя накануне битвы с Куолеком, отчего презираем всеми. Его тоже звали Артуром – имя, которое вождь запретил ему носить. Жрец меж тем не плакал. Глаза его, узкие щелочки, скользили не по старику, а по краю леса, где меж корней виднелись припорошенные первым снегом узкие норы барсуков. Он знал их все – каждую тропу к ним, каждую складку местности, где можно затаиться.

«Умираешь ты вместе с осенью, – прохрипел старик. – Впереди сумерки и снег. Но затем будет весна, и племя обновится с ней».

Жрец же сказал: «Скоро смерть твоя, но племя ждут тяжёлые времена. В слабости – его сила. Жаркое лето побед сменят суровые зимы – деревья шепчут: зимы будут всё холодней, потому что корни их подточены твоими кострами побед, Артур. Земля истощена войной, как твое тело. Где побеждать не нужно – выживать». Последними словами старика стало: «Я встретил тысячи врагов, множество умирающих лиц. Победил каждого. Если не дано победить смерть, борьба моя будет вечной, а имя – жить в этих землях!»

«Только так, – с удивлением для старика ответил жрец. – Никак иначе».

Пока старик хрипел, на дозорной башне вспыхнули огни. Через мгновение на горизонте вынырнули корабли под вражеским знаменем. Сыновья запаниковали. Пока сыновья метались, жрец негромко щелкнул пальцами. Его ученики – оборванные, немощные – как по сигналу схватили заранее сложенные у скал мешки и связки. В их движениях не было паники, только сосредоточенная поспешность муравьев перед ливнем. Старший пытался образумить безумного среднего, но тот решил, что пришло время переворота, и отрубил брату голову. Младший сын, тот самый, что не вышел ни телом, ни духом, рванул в деревню. Не к оружейным складам – к пустым хижинам стариков и калек, чей шепот он один слушал во время пиров победителей. Женщины разбежались. Старик с горечью наблюдал, как сила, что он удерживал при жизни, рассыпалась вместе с ним.

На фоне криков и дыма из деревни к Артуру подошел жрец. Рядом теснились его ученики, готовые к уходу.

«Желание жить – оправдание человека, – сказал жрец. – Нас не запомнят героями, не свершим подвигов. Спрячемся в горах, будем жить скромно. Весенние дожди смоют кровь, потушат огонь – мы вернемся. Всегда есть сила могущественней. Если победить нельзя, истинная воля отринет поражение». Жрец побирал остатки со стола, не праздновал с другими, за что его не уважали.

***

Внезапно на дозорной башне зажглись огни. И взгляд племени обратился на море: из чёрных волн вынырнули вражеские паруса. Их слишком много, даже для нас – пронеслось в голове у каждого.

***

Беженцы дошли до щели в скале – входа в логово. Протиснуться мог лишь изможденный голодом селянин или ребенок. Воин бы застрял. Через сырость, тьму и острые камни открылась пещера с ящиками еды, шкурами, припасами. Тут они переждут зиму.

Через семь дней жрец умер. Завещал похоронить его здесь – единственном достойном месте. А жители, ведомые шепотом старух да тенью младшего сына, что вернулся не с войском, а с вестью о гибели всего знакомого мира, забрали припасы и ушли на северо-запад, в глухие леса, пустые земли, где никто не хотел жить.

Так они до сих пор охраняют людей, каждый своим путем: Гневом – с высокого утёса под взглядом орлов, Терпением – из затопленной пещеры, где свет чужд, но где больной и голодный найдет утешение. Две стороны одной силы – выживания. Или так все говорят.

***

Старик пытался что-то сказать, но передумал. Взгляд его, уже мутнеющий, скользнул с римских галер на жреца, потом на окровавленный топор среднего сына, валявшийся в грязи, на мешки в руках учеников у скал. И вдруг – не хрип, а тихий, почти беззвучный выдох, похожий на смешок. Он упал замертво. На губах – улыбка, заметная лишь жрецу. Тот молча поднял с земли горсть земли, смешанной с первым снегом и кровью старшего сына, и бросил ее в саркофаг поверх ног вождя. Жест не погребальный, а... соединяющий. Прах земли, снег зимы, кровь жертвы силы – всё вместе.

В глазах Куолека навеки застыли приближающиеся корабли Римлян. На лицах вождя и жреца – одинаковая улыбка понимания. Запомнят каждого как Артура. Не победить больше захватчикам, берега эти впредь под надежной защитой.

Пир на празднике ждет не того, кто убил больше врагов, а тех, кто смог устоять после бойни.

Брат поднял руку на брата. Селяне попрятались по домам, уповая на милость богов.

За осенью всегда зима. Ты знал участь племени – к холодам не готовы. Ты разгонял мороз костром из сгоревших домов. Сегодня нас застал первый снег.

Мужики избивали старика после пьянок, а тот учил их детей, как в один день победить отцов.

Куолек никогда не проигрывал. Но это была его последняя осень.