Оптимум

Андрей Столяров

Ася Д., средняя школа, десятый класс.

В младших классах у меня была кличка Оса. Мембрана однажды сказала, что если меня задеть, то могу и ужалить. Не знаю, как-то не замечала. Мне вообще не нравится жа­лить людей. Хотя вот сейчас действительно захотелось вонзить в кого-нибудь ядовитое жало. Так вдруг все кувыркнулось: в глазах плы­вет. Короче, в последний день августа Оптимум выдал обычный итог, и там, помимо текучки, было про нас с Артемом. Генетическая сов­местимость – семьдесят два процента (это нор­мально), сексуаль­ная совместимость – восемьдесят один процент (ого-го!), психо­логическая совместимость – сорок девять процентов (ну – предположим) и социальная совместимость – тридцать один процент.

Вот тут меня и ударило. Тридцать один процент социалки – это же полная несовместимость! Так, во всяком случае, указывают таблицы. А если еще учесть и низкое психологическое соответствие (сорок девять процентов!), то получалось, что мы с Артемом абсолютно не подходим друг другу. Как же так? Меня это просто ошеломило. Весь август мы с Артемом очень плотно общались: он подтягивал меня по математике, где я ни в зуб ногой, я его, в свою очередь, по истории и литературе. Нормально ведь, да? Виделись почти каждый день, и от солнца, от близости, от случайных прикосновений, у меня лично было небольшое головокружение. Вокруг нас даже воздух слегка звенел. И Оптимум, между прочим, не подавал никаких тревожных сигналов. Значит, все было в пределах допустимых параметров. И вдруг – бац, лбом об стену, ни с того ни с сего. Ничего себе подарок к началу года!

На первой же переменке я побежала к Валечке (наш школь­ный психолог) и Валечка, посмотрев результаты, сказала мне, что, судя по показателям, это не любовь, а влюбленность. Типичная подростковая амплитуда: высокая сексуальная совместимость и низкая психологическая. Результат гормонального максимума, пояснила она. Если бы на месте Артема был кто-то другой, ты испытала бы то же самое. И добавила, что данная ситуация сопряжена с высокими рисками. Раньше, в эпоху до Оптимума, значительное количество браков заключалось именно в этот несбалансированный период. Людям казалось, что тут – на всю жизнь. Но проходил год-другой, чисто гормональное влечение истощалось, на первое место выдвигались психологические различия, брак распадался, и для многих это являлось настоящей трагедией.

- Я понимаю, что тебе трудно сейчас. Но поверь, это пройдет. Это эмоциональный барьер, который надо преодолеть. У меня в твоем возрасте был аналогичный случай: возник парень – казалось, жить без него не смогу. Любовь, все такое, на край света вместе пойдем. К счастью, Оптимум меня вовремя предупредил. И знаешь, встретила этого парня потом, через пару лет, удивилась, что я тогда в нем такого нашла?.. Ну все, беги в класс…

Ни в чем меня Валечка не убедила. Лишь повторила еще раз то, что нам уже рассказывали на уроках. Еще больше меня взбу­доражила. Я ведь чувствовала, обмирала вся, чувствовала, что это не так. У Валечки – да, у других – может быть, но только не у Артема, и не у меня. У нас именно что – на всю жизнь. К тому же ведь Оптимум, так сказано в методичке, ничего никому на­прямую не запрещает. Он лишь предупреждает о возможных ошибках и предлагает наиболее перспективную стратегию действий. Его рекомендациями можно и пренебречь. Правда, при этом, скорее всего, понизится рейтинг, а это, конечно, уже не есть хорошо. Особенно при той ситуации, которая сложилась у нас в семье.

В общем, я не могла дождаться, когда закончится эта школь­ная тягомотина. Тем более, что Мембрана как раз сегодня, в первый же день, решила осчастливить нас очередной порцией поучений. Дескать, десятый класс – это последний и решающий год. Он подводит итоги, он может во многом определить нашу судьбу. А потому каждому надо собраться… нацелиться… прило­жить все силы… сосредоточиться… наверстать… Ну и так далее – на сорок пять минут классного времени. Никто ее, конечно, не слушал. Все обдумывали свои прогнозы, только что полученные от Оптимума. И, судя по лицам, по осторожному блеску в глазах, у боль­шинства намечался сплошной позитив. Лишь я одна, как ду­рочка, переживала и все не могла понять – почему меня так и за что? Ну в самом деле – почему и за что? Ведь до сих пор все было нормально. Весь август Оптимум не посылал нам никаких тре­вожных сигналов. Ну что он вдруг увидел такое, чего не замечаем ни я, ни Артем? Правда Оптимум потому и на­зывается Оптимумом, что он видит намного дальше и лучше от­дельного человека. Он способен интегрировать сложные разно­родности, он учитывает тысячи и тысячи мелочей, которые со­зна­ние от­дель­ного человека просто не в состоянии охватить. Бессмыс­ленно оспаривать его прогнозы. И все равно, ну – почему, почему?

И так я была поглощена этими своими переживаниями, что не сразу заметила, что в классе наступила какая-то жутковатая тишина. Очнулась лишь когда Гетта слегка толкнула меня и прошипела что-то, чего я не смогла разобрать.

Впрочем, все тут же выяснилось.

Оказывается, Мембрана вперила в меня гневный взгляд, и ничего хорошего это не предвещало.

- Долинина, встань!

Я поднялась.

- Пожалуйста, повтори, что я сказала сейчас.

- Вы сказали: Долинина, встань!

По классу пробежало хихиканье. Я почувствовала, как вздрогнула Генриетта, сдерживая смешок.

Вот и ужалила.

Однако этим Мембрану было не прошибить. Она тут же постучала по столу согнутым пальцем:

- А ну – тихо!.. Кому тут смешно?.. – И затем с ядовитой улыбкой обратилась ко мне: – Все витаешь, Долинина? Ну-ну, продолжай витать. А когда вернешься на землю, пожалуйста, обрати внимание на свой рейтинг. Все, садись!..

- С ума сошла, - прошептала Гетта, когда я села. – Она тебя и так ненавидит.

- Начихать, - ответила я.

Мне сейчас было не того.

Я переждала пару минут, пока Мембрана вновь не начала что-то вещать, а потом, внутренне обмирая, прикрыла глаза. Так и есть! На моем социальном рейтинге появился красный флажок. Обращен он был острием вниз, что указывало на тенденцию к понижению.

Я чуть было не вскрикнула от неожиданности.

Мне только этого сейчас не хватало.

Из выступления президента страны по случаю юбилея государственной социально-медицинской программы «Оптимум».

Сегодня у нас знаменательный день. Двадцать лет назад мы начали грандиозный эксперимент по оптимизации всей нашей жизни. Мы начали его в обстановке неверия, в обстановке тотальной критики, особенно со стороны наших зарубежных партнеров. Нам предрекали всяческие напасти. Нам предрекали застой, нам предрекали падение уровня жизни и социальные потрясения.

Сейчас, спустя двадцать лет, можно с уверенностью сказать, что никакие из этих пророчеств не оправдались. Более того, они обратились против самих самозваных пророков. Достаточно по­смотреть на карту мира. Где ныне Соединенные Штаты с их ам­бициями глобальной империи? Увязли в хаосе. Где ныне Ев­ропа, мнившая себя светочем цивилизованного человечества? Пре­вра­тилась в скопище грызунов, бешено кидающихся друг на друга. Где ныне Великий Китай? Захлебывается от волн внутренних неурядиц. И это в то время как экономика нашей страны, напротив, устойчиво развивается. Темпы роста ее одни из самых высоких в мире. А что касается потрясений, которых так жаж­дали наши идеологические оппоненты, то опять же можно с уверенностью сказать, что еще никогда в своей долгой истории мы не достигали такой социальной гармонии, когда на место гражданских конфликтов пришло искреннее сотрудничество, когда надуманные политические разногласия сменились коллективным трудом на благо страны.

Теперь понятно, что двадцать лет назад мы сделали правильный выбор. Гениальное открытие наших ученых позволило нам благополучно преодолеть все бури нашей беспокойной эпохи. Программа «Оптимум» не только оптимизировала экономику, она на научной основе оптимизировала всю нашу жизнь, придав ей позитивный, одухотворяющий смысл. Она объединила миллионы наших сограждан. Та социальная энергетика, которая ра­нее прогорала в бесплодных дискуссиях, теперь аккумулиру­ется в мощный вектор, направленный в будущее. Именно благодаря оп­тимальной стратегии, благодаря инновационной программе «Оптимум», наша страна является сейчас континентом спокойствия в бушующем океане хаоса.

Конечно, общество, которое мы построили, не представляет собой окончательный идеал. Нам всем еще предстоит большая работа. Однако преимущества его очевидны уже сейчас. Скажите, ну разве плохо, что уровень преступности снизился у нас более чем в десять раз? Даже по данным зарубежных агентств, он является сейчас самым низким в мире. Или разве плохо, что у нас тоже более чем в десять раз снизился уровень дорожно-транспортных происшествий? От травм и смертельных исходов спасены десятки тысяч людей. Или разве плохо, что у нас резко возросла продолжительность жизни? Благодаря программе «Оптимум», граждане нашей страны стали значительно серьезнее относиться к своему здоровью. Отступают в прошлое так на­зы­ваемые «болезни цивилизации». Своевременная профилак­ти­ка, здоровый образ жизни становятся в нашей стране доми­нирую­щей реальностью.

Следует сказать еще об одном. Наши идеологические оппоненты постоянно упрекают нас в том, что программа «Оптимум» лишает человека свободы воли. Она, дескать, превращает его в ро­бота, даже в раба, покорно исполняющего спущенные правительством пред­писания. Заявляю со всей ответственностью: в этих утверждениях нет ни грана правды. Говорить так может лишь тот, кто не понимает сути наших великих преобразований. Или, быть может, намеренно не желает ее понимать. Программа «Оптимум» не ограничивает никаких гражданских сво­бод, на­против – она предоставляет человеку, гражданину возможность проявить себя во всей своей полноте. Сколько несчастий, сколько трагедий происходит в жизни только из-за того, что человек, не сумев проанализировать сложную жизненную ситуацию, принимает неправильное решение. Выбирает, например, такую профессию, для которой у него нет никаких природных способностей. Благодаря Оптимуму, мы избавились от проклятия слепого случая, от проклятия нелепых ошибок, делающих жизнь бессмысленной. В этом мы видим нашу заслугу перед всей нацией, перед каждым гражданином нашей страны. У нас практически каждый человек может теперь сказать, что он счастлив. А разве счастье каждого человека не является целью любого общества, целью, к которой человечество стремилось тысячи лет и которую оно наконец сумело достичь.

Закон об обязательной чипизации, который мы сейчас выносим на референдум – еще один шаг в наше общее будущее. Двадцать лет, прошедших со дня внедрения программы «Оптимум», это достаточный срок. У нас было время все обдумать, сравнить, проанализировать, выслушать все точки зрения. Мы достигли, как мне представляется, подлинной гражданской зрелости, мы ясно осознаем, что мы можем и чего мы хотим, и потому в день общенародного референдума ответственно и серьезно сделаем выбор, который определит и судьбу каждого человека и судьбу всей нашей страны.

Артем В., средняя школа, десятый класс.

Больше всего меня испугал красный флажок. Если бы Оптимум просто снял несколько баллов, я бы не слишком расстроился. Сегодня снял, завтра прибавит. Но красный флажок – это нечто совсем иное. Красный флажок означает устойчивую тенденцию к понижению. Тенденцию, понимаете? Тут несколькими баллами не отделаешься. Социальный рейтинг у меня, в общем, средний. Точнее чуть выше среднего, но разница такая ничтожная, что о ней не стоит и говорить. Правда, благодаря именно этой разнице меня год назад перевели в математический класс. Это, конечно, не специализированный лицей, отнюдь, но все же дает небольшой бонус при поступлении. Оптимум, во всяком случае, не возражает, что­бы я после окончания школы подал заявку на математический факультет. И Тензор, наш математик, тоже считает, что шан­сы у меня имеются. Надо лишь проявить упорство. Любит повторять – и не только мне – что способности и упорство могут дать больше, чем талант и лень. Я с ним совершенно согласен. И готов долбить проклятую математику с утра до вечера. А также, если потребуется, с вечера до утра. Мне обязательно нужно преодолеть этот барьер, потому иначе какие у меня перспективы? В качестве альтернативных версий Оптимум предлагает инженерно-кон­структорский институт или несколько колледжей, сугубо производственной ориентации. Ну это, откровенно скажу: ни за что! Тут мне достаточно посмотреть на отца, который как раз такой колледж окончил. Он, кстати, со мною вполне согласен. К тому же гуманитарных способностей у меня нет, способностей к бизнесу нет, способностей к администрированию – тем более. Все эти дороги для меня закрыты.

И что в такой ситуации делать? Главное, что понижающая тенденция, судя по всему, связана не со мной. Я ведь ни на шаг не отступаю от рекомендаций Оптимума. Связана она, скорее всего, с Осой, у которой в прогнозе тоже появился красный флажок. Лекса, с которым мы в классе идем голова в голову, например, убежден, что это именно из-за Осы я попал в нисходящий поток. Есть у него такая теория.

- Ты ведь нисколько не изменился? Ведь так? Ну значит, тебя не держит сам воздух. Социальный воздух, конечно. Ты рейтинг ее семьи смотрел?

- Смотрел.

- И что?

- Резкое понижение.

- Вот видишь, - и Лекса нравоучительно поднял палец. – Тебе надо уйти в сторону, вернуться в свой восходящий поток, сделать поворот на крыло.

Впрочем, что тут гадать. Через некоторое время Оптимум выдал прогноз: если мы расстаемся с Осой, то красный флажок у меня исчезнет.

Результат вполне однозначный.

Правда, у самой Осы флажок при этом все равно останется. Она тоже недавно запрашивала прогноз, и Оптимум подтвердил. Так что дело тут было действительно не во мне. Дело было либо в семье Осы, но что там случилось, Оса мне рассказывать не поже­лала: это, видите ли, касается только ее. Либо в том, что Оса последнее время явно пренебрегала рекомендациями Опти­мума. Например, до сих пор не определилась со специализа­цией. А ведь уже пора бы, десятый класс, времени осталось в обрез. И выбор у нее, на мой взгляд, неплохой. Оптимум рекомендует ей педа­го­гический институт, медучилище или колледж промышленного дизайна: у Осы имеются какие-то художественные способности.

- А ты сама что думаешь?

- Ничего не думаю.

- Но тебе вообще-то что больше нравится – медицина, педагогика или дизайн?

- Мне не нравится ничего.

- Как так – ничего?

- А вот так. Ничего, и все…

Разговаривать с ней иногда очень трудно. Вдруг натыкаешься на глухую стену, которую не прошибить и не обойти. Мы сбежали с торжественного собрания, посвященного двадцатилетнему юбилею Оптимума, и сидели на летней веранде кафе непо­далеку от школы. Посередине веранды росла буйная ива, скло­няюща­яся до пола, и со стороны улицы нас было не видно. Не­торопливо текла внизу зеленоватая масса воды, а на другой сто­роне канала, точно предвещая нашу судьбу, вздымались серые офисные громады. Кстати, за этот побег Оптимум снял с меня пару баллов, но я не жалел – такое здесь было волшебное уеди­нение.

Никого тут не было, кроме нас.

А два балла – пустяк, завтра же наверстаю.

Если бы еще Оса меня понимала! Ведь идти против Оптимума – это вредить себе самому. Все движутся в сияющую великолепную жизнь, все, как выражается Лекса, парят, поддерживаемые восходящим потоком, а ты один движешься, как стреноженный, топаешь по земле путаным, мелким шажком. И, как бы ни напрягался, как бы ногами ни перебирал, все равно – безнадежно отстаешь, отстаешь, отстаешь…

- Как ты думаешь, он нас подслушивает сейчас? – спросила Оса.

Я только вздохнул. Нет, все же есть в девушках что-то совершенно непостижимое. Десять лет ей чуть ли не каждый день втолковывают и втолковывают, что представляет собою Оптимум. Уже, казалось бы, разжевали, усвоили, и вот, пожалуйста, опять всплывает откуда-то этот абсурдный миф. Приходится в сотый раз ей объяснять, что Оптимум по природе своей не может ни подслушивать, ни подсматривать. Ну разве что через камеры наружного наблюдения. Однако в основном он воспринимает нас через медчип и воспринимает лишь действия и эмоциональное состояние человека.

- Говоря проще: как ты поступаешь и что ты чувствуешь. Он не считывает ни семантических вариантов речи, ни ее конкретных лексических форм, но вот если ты сейчас вдруг встанешь и гордо уйдешь, и если после этого мы с тобой больше не будем встречаться, то он сделает соответствующие выводы.

- Ну тогда я встала и гордо пошла, - сказала Оса.

Я даже вздрогнул.

- С чего это вдруг?

– Так ты ведь уже все решил, вот с чего. Возможно ты и сам не догадываешься, но внутри себя ты уже все решил. Или согласился с решением, которое за тебя принял Оптимум. Разве не так?

И тут она действительно встала и, поднырнув под низкие ветви ивы, процокала каблуками к выходу.

Затрепетали листья.

Миг – и она исчезла.

Самое интересное, что я не встал вслед за ней. Не встал, не кинулся сломя голову, не схватил за локоть, не попытался ее вернуть. Я так и остался сидеть за столиком над зеленоватой водой.

Позже я понял, что оцениваю эту ситуацию следующим образом. В жизни есть не только радости, но и неизбежные огорчения. Не только череда наслаждений, но и аскетический ежедневный труд. Всем нам, конечно, нравится сладкое. Но если непрерывно лопать конфеты, торты, пирожные, то расплатой за это будут ожи­рение и болезни. Точно также и здесь. Нельзя иметь все вообще. Если хочешь получить хоть что-то в будущем, надо от чего-то отказаться уже сейчас. Банальная, как жизнь, простота: за все надо платить.

Вот что я понял.

Однако это было позже, через несколько дней, когда я более-менее пришел в себя. А в тот момент, когда Оса поднялась и, отведя ветви ивы, нырнула за них, у меня в сердце будто лопнул шарик огня.

Значит – это я так решил.

Точнее – Оптимум решил за меня.

Не зря ее прозвали Осой.

Напоследок она меня все же ужалила.

Из популярной брошюры «Оптимум – без тайн». Рекомендовано Министерством образования и туризма для государственных библиотек, для продажи на вокзалах и в аэропортах.

Джереми Флейт (США), бизнесмен, член совета директоров корпорации «FG PLATIK».

Меня вот что здесь поразило. Мы, Соединенные Штаты, занимаем одно из первых мест в мире по количеству насильственных преступлений, прежде всего по числу убийств, и также – одно из первых мест по обороту наркотиков. А у вас, оказывается, тюрьмы прак­тически опустели. Говорят, что чуть ли не половину их за ненадобностью закрыли, превратили в картинные галереи, музеи и рестораны. Проблемы же наркомании, как я слышал, у вас нет вообще. И я вот подумал, а что если такую штуку, как Оптимум, поставить американцам? Может быть, тогда и у нас половину тюрем удалось бы закрыть? И молодежь тогда начала бы искать свое призвание, а не дозу. Мечты, конечно. Наша политическая элита этого никогда не допустит. Но, по-моему, было бы здорово. Мы тогда превратились бы наконец в страну, где можно нормально жить.

Яан ван Прутт (Голландия), член муниципального совета г. Брюгге.

Я сам, как турист приехав в вашу страну, сразу же попросил, чтобы мне поставили временный Оптимум. Хотелось лично, на себе ощутить, что это такое. Врачи заверили меня, что никаких последствий не будет: когда Оптимум отключат, я стану в точности таким же, как был. И вот теперь честно скажу: это следует испытать каждому. С Оптимумом я чувствовал себя в вашей стране, как дома. Как будто целый город, представьте, целый город друзей! Как будто я не турист, иностранец, чужой, а родственник или старый приятель каждого встречного человека. Совершенно необыкновенное ощущение! И это у нас, в Европе, почему-то называют «промывкой мозгов». Дай бог им всем так мозги про­мыть! Лично мне просто жаль было отключать Оптимум перед выездом. Как будто с солнечной стороны шагаешь под хмурый дождь. Думаю, что именно ради Оптимума я еще не раз вернусь в вашу страну.

Мартин Косински (Польша), депутат Сейма (парламента), член всепольской гражданской организации «Новая демократия».

Мне было любопытно взглянуть на «оптимизированное общество» со стороны. Мне давно казалось, что западные СМИ да­ют нам о нем намеренно искаженную информацию. И после недели пребывания здесь я убедился, что именно так. Реальность, подлинная «оптимизированная реальность», оказалась совершенно иной. Никто здесь строем не ходит. Никакого «психогенного излучения» я на себе не почувствовал. Навязанного политического единомыслия тоже нет: многие из моих собеседников открыто критиковали и правительство, и президента, и чиновников разных рангов. Однако у «оптимизированных», как их презрительно называют в нашей стране, действительно есть, на мой взгляд, одна существенная особенность: они точно знают, чего хотят, и они точно знают, что для этого нужно делать. В этом их отличие от нашего «свободного мира» и в этом их отличие от «общества бесплодных раздоров», торжественно именующего себя западной демократией.

Ася Д., средняя школа, десятый класс.

Сегодня на уроке по этике мы разбирали стандартную тему: что такое оптимизированный поступок и оптимизированная жиз­ненная стратегия? Мембрана, как всегда, изрекала сплошные ба­нальности. Дескать, раньше человек действовал, в основном опираясь на интуицию, и потому совершал множество нелепых ошибок, коверкавших его жизнь, а сейчас, имея в своем рас­поряжении рекомендации Оптимума, он может поступать правильно, выбрав соответствующий алгоритм.

Она нам долбит этим мозги с первого класса. Уже продолбила, по-моему, до самого мозжечка. И потому, когда Мембрана как обычно поинтересовалась, есть ли вопросы, я сказала, что интуиция вообще-то представляет собой интеграцию личного и коллективного опыта. Это, конечно, эвристическое обобще­ние, но, да­же будучи принципиально неточным, оно, тем не менее, достаточно эффективно. Оно помогает нам быстро ориентироваться в сложной социальной среде. Но ведь стратегии Оптимума тоже являются эвристическим обобщением: все параметры текущей реальности учесть невозможно. Оптимум интегрирует их с теми же приблизительными допущениями. Тогда в чем разница, и есть ли она вообще?

Мембрана секунды четыре стояла с открытым ртом, а потом, надрываясь от злости, проквакала, что я, видимо, плохо усвоила учебный материал. Мне следует заново проработать главы девятую и десятую.

- Займись этим, Долинина. На следующем уроке будешь по ним отвечать.

- Ну и на хрена ты выпендриваешься? – прошипела Гетта.

И сразу же получила строгое замечание «за посторонние разговоры».

День вообще был как скомканная бумага: отвратительно и бессмысленно выглядела каждая его грань. Во-первых, Мембрана, жаждая мести, но не рискуя тронуть меня, вызвала к доске Генриетту и, с удовольствием промучив ее минут пять, нарисовала в журнале жирный трояк.

- Это из-за тебя, - прошипела Гетта, усевшись на место.

И тут же получила еще один выговор «за посторонние разговоры».

Во-вторых, куда-то пропал Артем. На переменах его нигде видно не было, а когда я небрежно поинтересовалась у Лопушка, в чем дело, тот сначала по обыкновению удушливо покраснел, а затем, неловко пожав плечами, ответил, что Артем сегодня в школу вообще не пришел.

- Наверное, заболел.

Вот так-так, заболел! Я была совершенно уверена, что это Оптимум рекомендовал ему один-два дня пропустить, чтобы слегка прогорели эмоции. Полезный совет! К тому же, вернувшись в класс, я обнаружила, что тот же Оптимум рекомендует мне обратить внимание на Лопушка. И Лопушок, наверное, тоже получил аналогичную рекомендацию. То-то он на меня сегодня как-то странно смотрел. А покраснел так аж до ушей. Вот что меня окончательно взбеленило. Неужели Оптимум всерьез полагает, что лучше, чем Лопух, я себе никого не найду? Однако какого он обо мне мнения! Конечно, некоторые наши девчонки от Лопушка без ума: волосы у него русые, мягкой шапкой, глаза ярко-синие, на щеках нежный-нежный, словно у персика, пух. В общем, как пишут в сети, красавчег. Но мне-то с этого что? Ло­пушок ведь двух слов не может нормально связать. Если обра­тишься к нему, мычит, как теленок, хлопает кукольными ресницами… Опыт подобной рекомендации у меня уже был. В прошлом году Оптимум посоветовал мне подружиться с Сашком, тоже из параллельного класса. Так тот на первой же встрече ринулся меня лапать. Ну а чего? Ведь Оптимум рекомендо­вал. Однако рекомендация – это именно рекомендация, а не приказ и не лицензия на быстренький перепих. Так, по крайней мере, сказано в методичке. Вот чего многие наши идиоты не понимают. Пришлось дать ему по рукам. Интересно, что Оптимум, когда я Сашка отшила, даже баллов с меня не снял. Значит, правильно поступила.

И наконец, вернувшись домой, я вместе со всякой рекламной бурдой вынула из почтового ящика настоящую политическую листовку. Вот это да! До сих пор я только слышала о таком, но видеть своими глазами не довелось. А тут – желтоватого цвета листок с крупным текстом. Как я поняла, мельком его просмотрев, там в пух и прах разносилась программа «Оптимум», которая «превращает нас всех в рабов», и содержался призыв голосовать против обязательной чипизации. Подписано: «Комитет свободных граж­дан», тут же значок: руки, сжатые в кулаки, рвут цепь. Более подробно я прочесть ее не успела. В прихожей этот листок у меня сразу же выхватил Братец. Он сегодня решил осчастливить нас своим посещением. И поняв, что это такое, чуть ли не запрыгал от радости:

- Ага!..

- Отдай, - с ненавистью сказала я.

Но Братец лишь нагло оскалился, оттесняя меня рукой:

- Осина, не сепети!..

Считал, что называть меня осиной – классная шутка.

Очередной идиот.

Впрочем, тут же снизошел объяснить. Оказывается, теперь каждому, кто сдаст такую листовку в полицию, начисляется некоторое количество баллов.

- Ерунда, мелочь, конечно, но мне баллы сейчас во как нужны.

И, подмигнув, добавил, что после этого распоряжения возник «эффект кобры». Слышала о таком? В девятнадцатом веке англичане в Индии, которая тогда была их колонией, решили избавить столицу страны от ядовитых змей и объявили, что за каждую пойманную и сданную кобру будут выплачивать вознаграждение. Количество змей в Дели сразу же выросло. Предприимчивые индийцы начали специально их разводить.

- С листовками сейчас аналогичный случай. Пишут все, кому только не лень… А знаешь, почему их печатают на бумаге, а не пересылают по мейлу? Трафик легко отследить, с бумагой – сложней…

И опять мне подмигнул.

В общем, у меня возникло смутное подозрение, что листовку эту изготовил он сам.

Потому и подкараулил меня в прихожей.

Ну – законченный идиот.

Впрочем, вся эта чушь тут же отодвинулась на задний план. Выяснилось, что Братец появился сегодня не просто так: у нас намечено что-то вроде семейного совещания. Суть его заключалась в следующем. Тема, которую отец разрабатывал весь последний год, была признана бесперспективной и уже в конце месяца будет закрыта. Между прочим, Оптимум его об этом предупреждал, но отец полагал, что результаты, кото­рые в течение лета будут получены, изменят прогноз. Результаты ока­зались со­всем не такими, как он рассчитывал, и теперь речь идет о понижении нашего социального рей­тинга. Причем о весьма суще­ственном понижении, мы проваливаемся ниже среднего уровня пунктов на пять. Компенсировать нам его нечем: у матери рей­тинг стабильный, а мои школьные баллы – такая мелочь, кото­рая не способ­на ни на что повлиять. Ситуацию мог бы смягчить рейтинг Брат­ца, но Братец наш, свинья хитроумная, уже давно выде­лил свою собственную, независимую шкалу. Как только по­ступил в институт. Ему теперь на все начихать.

В общем, Оптимум предложил три решения. Либо отец остается на прежнем месте, но с понижением в должности и зарплате, тогда за излишки квартиры, не соответствующей новому ста­тусу, придется ой сколько платить. Либо он переходит в другую организацию, рангом пониже (Оптимум уже обозначил приемлемый вариант), но тогда придется пере­ез­жать в отдаленные новостройки, а но­востройки – это социальное дно. Либо во­обще пе­ре­браться далеко на восток: там, в новых промыш­ленно-сы­рь­евых го­родах, специалисты такого профиля идут на­расхват. Тогда и должность он сохранит, и социальный рей­тинг у нас бу­дет такой же, как здесь, и квартиру получим по габари­там, по крайней мере, не меньшую, чем сейчас.

- Вот, надо решать… – отец разводил руками.

Мне было просто больно смотреть на него. Он был сегодня совершенно на себя не похож. Какой-то скомканный, как и весь нынешний день: отводил глаза, мялся, без надобности передвигал на столе чашки, сахарницу, печенье. Уронил чайную ложечку на пол, долго ее искал. Мне хотелось подойти к нему, прижаться сзади, обнять: все наладится, как-нибудь, не переживай. Шепнуть еле слышно: я тебя все равно люблю. Но я не двига­лась с места: мне то же самое сейчас рекомендовал сделать Оптимум. А потому вот ему хрен. Ему – то есть Оптимуму, ра­зумеется, не отцу. Я лишь сжимала изо всех сил кулаки, так что ногти впивались в мякоть ладоней. И думала: ну почему, по­чему? Почему именно с нами? Почему – со мной?

За что это нам? За что?

Я беззвучно вопрошала неизвестно кого.

Я кричала без голоса, и мой крик уходил в какую-то безнадежную глухоту.

Я как будто выскочила за пределы нашей реальности.

И при этом прекрасно знала, что никто, никто в мире не даст ответа на мой вопрос.

Из популярной брошюры «Оптимум – вопросы и ответы». Рекомендовано Министерством образования и туризма для государственных библиотек, для учащихся среднего и старшего школьного возраста.

Попробуем развеять те заблуждения, которые иногда возникают вокруг программы «Оптимум».

Довольно часто приходится слышать, что Оптимум якобы читает все наши мысли, даже те, которые являются сугубо личными. Для него нет тайн, он как бы просвечивает человека насквозь. Скрыть от него ничего нельзя.

Скажем ясно и определенно. Это совершенно не так. Оптимум не может читать наших мыслей: многочисленными экспериментами установлено, что мысли невозможно читать вообще. Де­ло в том, что чело­век чрезвычайно редко «думает текстом», то есть сколь­ко-ни­будь отчетливыми словесными формулировками. Как правило, человек «думает» сложными комплексами ощущений и лишь затем, причем далеко не всегда, облекает некоторую часть их в слова. Именно эти комплексы ощущений, чувственные со­сто­яния человека, Оптимум воспринимает через медицинский чип, и на основе их судит о наших желаниях и предпочтениях. Однако выделить оттуда отдельную мысль Оптимум не способен: слишком сложна структура такого комплекса, слишком она насыщена изменчивыми, чувственными обертонами. Разложить его на составляющие нельзя, и потому не следует опасаться, что наши «секреты» станут известны кому-нибудь кроме нас.

Также иногда приходится слышать, что Оптимум – это некий искусственный интеллект, некий сверхразум, держащий человека в плену «нейронных команд». Он, дескать, отбирает у нас свободу воли, свободу выбора, контролирует все наше частное и общественное поведение. Из этого рабства не вырваться. Мы превращаемся в кукол, которыми управляет невидимый «нечеловеческий кукловод».

Это тоже совершенно не так. Оптимум не является ни сверх­разумом, ни искусственным интеллектом – такой интеллект, как полагают ученые, тоже невозможно создать. Оптимум – это всего лишь способ гармонизации психических и со­циальных про­цессов, алгоритм, который поддерживает целостность наше­го бытия. Он вовсе не контролирует сознание человека и – ни прямо, ни косвенно – не принуждает его ни к чему. Опти­мум ни­чего не приказывает и не навязывает. Он лишь, анализи­руя мно­жество самых разных параметров, сопрягает особенно­сти от­дельной личности с актуальными потребностями об­щества, в ко­тором данная личность живет, и на основе этого сопряжения вы­страивает для каждого наиболее перспективную онтологическую стратегию. Более того, Оп­тимум, как правило, предлагает сразу несколько вариантов ее, и среди них – обратите внимание! – те, о которых сам человек, возможно, даже не подозревал. Однако решение, какой вари­ант избрать, в любом случае принимает именно человек. То есть Оптимум не сужает, а расширяет нашу свободу. Делает ее более полной, более осознанной и позитивной.

В определенном смысле Оптимум представляет собой просто улучшенный медицинский чип, имеющийся сейчас практически у каждого гражданина. Никто ведь не возражает против медицин­ского чипа, который тоже анализирует наше физиологическое состояние, дает рекомендации по здоровому образу жизни, а так­же немедленно отправляет сигнал тревоги, если с человеком что-то случилось. Благодаря медчипу уже удалось спасти де­сятки и сотни тысяч людей, причем многие несчастья предот­вратить вообще. А если перевести то же самое в социальные ко­ординаты, то можно сказать, что Оптимум работает как своего рода психологический светофор: создает для каждого человека эф­фект «зеленой волны», позволяющий ему двигаться в режиме наибольшего благоприятствования, избегать опасного хаоса и столк­новений. Не случайно наше общество часто называют «об­ществом без конфликтов»: благодаря программе «Оптимум», нам дей­ствительно удается минимизировать массу ранее нераз­реши­мых противоречий. Сейчас мы даже вправе с гордостью утвер­ждать, что Оптимум создает у нас ту подлинную гармонию жиз­ни, тот мировоззренческий идеал, ту ат­мосферу осмысленного, целенаправленного бытия, к которой че­ловечество стремилось многие тысячи лет.

И наконец существуют возражения против социального рейтинга, против оценки статуса человека и связанных с ним льгот, непрерывно транслируемой каждому гражданину прямо в медчип. Дескать, это прямой механизм репрессий, ограничительная шкала, вынуждающая человека исполнять рекомендации Оптимума.

Нет ничего более далекого от истины, чем эти неквалифицированные суждения. Оптимум вовсе не наказывает человека за неподчинение, снижая его СР, напротив это человек сам снижает его, выбирая неоптимальное жизненное решение. Он сам снимает с себя социальные баллы, а Оптимум лишь фиксирует данный факт. Причем заметим, что не просто фиксирует: Оптимум немедленно предлагает рекомендации, как можно вернуться на эффективный и правильный путь. Это, на наш взгляд, важное дополнение. Оно свидетельствует о том, что никто в нашей стране не останется со своими бедами один на один, каждому будет протянута рука помощи, и каждый, если, конечно, он эту руку не оттолкнет, может уверенно и спокойно смотреть в завтрашний день.

Аркадий Д., Институт социального программирования, студент, третий курс.

Честно говоря, я не понимаю, из-за чего такой шум? Из-за чего столько переживаний, чуть ли не плача, как будто разразилась бог знает какая трагедия? По-моему, никакой трагедии нет. В конце концов, ведь не на улицу же отца выгоняют. На­против, ему предложен очень приличный, на мой взгляд, вариант: переселение в один из строящихся сейчас инновационных центров. Он даже в социальном статусе нисколько не потеряет. Не говоря уже о том, что перспектив там, где людей еще почти нет, будет гораздо больше, чем здесь, где за каждое место конкурирует по пять-шесть претендентов. Это ведь государственная про­грамма «Новые города Востока». У нас в институте по этой теме недавно был семинар. В связи с тем, что возрастают темпы развития Азиатско-Тихоокеанского региона, требуется создать в смежных с ним областях точки аккумуляции финансовых и то­вар­ных потоков. Иначе все это пойдет мимо нас. А в дополнение – несколько разгрузить от избыточного населения европейскую часть страны.

В проект вкладываются колоссальные деньги. Ожидается, соответственно, что они вызовут быстрый социальный и экономический рост. Я, между прочим, и сам подумываю, не перебраться ли мне туда после окончания института? На Востоке, при его нынешнем стимулировании, можно за несколько лет так резко взлететь, что потом нетрудно будет спланировать на хорошее место в столице. Настоящую карьеру всегда следует начинать в провинции.

И потом – это уже возвращаясь к отцу – если честно, без скидок, то кто виноват, что он так неудачно просел? Ведь целый год Оптимум, насколько я понимаю, твердил, что это его иссле­дование зашло в тупик. Затормозил ему накопление социальных баллов, поставил в рейтинге предупреждающий красный фла­жок. Казалось бы, достаточно: оглянись, подумай, но нет, отец с каким-то тупым упорством пытался прошибить лбом кирпич. Так кто в данной ситуации виноват? Отец – не отец, а следует все же признать, что виноват только он сам. Выбрал неправиль­ный путь, ошибся, за ошибки надо платить. И странно теперь тал­дычить, что это несправедливо. На мой взгляд, это как раз и есть подлинная спра­ведливость. Напротив, было бы несправед­ливо, если бы человек, допустивший в своей работе такой крупный и на­меренный сбой, а главное – несмотря ни на какие предостережения не попытавшийся испра­вить его – продолжал бы как ни в чем не бывало оставаться на прежнем месте. За ошибки, за научную слепоту, тем более за тупое упрямство, действительно надо платить.

И вообще, мне кажется, что основной принцип жизни предельно прост: играть следует по установленным правилам. И жить тоже надо по установленным правилам, их ведь для того и вводят, чтобы жизнь не превратилась в бурлящий водоворот. А кто по правилам играть не хочет, пусть потом жалуется сам на себя.

Между прочим, когда полгода назад мы организовали фирму по коммуникативному софту, Оптимум посоветовал нам взять в число учредителей некоего чиновника из районной администра­ции. Даже кандидатуру конкретную предложил. Так пример­но на де­сять-двенадцать процентов от прибыли. Никей, мой партнер, помнит­ся, скри­вился тогда: дескать это сословный на­лог, с чего мы должны кому-то платить? Фрол, наш третий партнер, кстати, тоже был недоволен. Якобы в «Положении о частном предпри­ни­ма­тельстве» этого тоже нет. Рычали на меня с двух сто­рон. Я тогда, апеллируя именно к Оптимуму, после трехчасовой дис­куссии все-таки настоял на своем. И что же? Прошло шесть месяцев и всем стало ясно, что Оптимум был абсолютно прав. Под таким прикрытием работать оказалось значи­тельно легче: и с арендой у нас теперь никаких проблем, и налоговая инспекция особо не придирается, и выгодные заказы через этого же чинов­ника пошли один за другим. В общем, никакой это не со­словный налог, а взаимовыгодное и соци­ально-ответственное со­труд­ни­чество. Чи­новник (фамилию его я называть не буду) вно­сит в на­ше дело достаточно ощутимый вклад, обеспечивая нормаль­ную работу фирмы в кон­курентной среде.

Вот как надо играть.

Вот как надо эффективно использовать то, что есть.

И только одно здесь следует непременно держать в уме: играть в эту игру надо лучше других. Тогда, быть может, со временем удастся выйти на уровень, где ты сам будешь устанавливать правила этой игры.

Вот чего многие не понимают.

Оса, например, когда я, поступив в институт, переехал жить в общежитие и изъял свой социальный пай из семьи, назвала меня ни много ни мало предателем. Сказала, чтобы я к ней больше не подходил. Осина, дурочка лу­поглазая. Теперь-то выяснилось, что это был очень предусмотрительный шаг, кстати сделанный именно по рекомендации Оптимума. Ведь даже с моим социальным паем, пока весьма небольшим, семья все равно неизбежно просела бы, но тогда бы и я просел вместе с ней. Ну и какой в этом смысл?

Конечно, всегда есть те, кто не хочет играть по правилам. В любом обществе всегда будут люди, считающие, что законы и правила написаны не для них. В данном случае я имею в виду даже не криминал, а тех, кто искренне верит в ничем неограниченную свободу. Те же «Свободные граждане», например, которые сейчас заполонили город своими листовками. Дескать, человеку не требуются никакие рекомендации, никакие стратегии, насильственно внедряемые в него. Он сам способен решать, как ему следует жить. По-моему, бред какой-то. Если тебе указывают прямой и короткий путь к цели, то не будешь же ты брести окольными тропами только лишь потому, что этот путь увидел не ты. Тем не менее, даже у нас на курсе есть пять или шесть таких, у кого программа «Оптимум» отключена. То есть они вообще не устанавливали ее. А у двоих, по слухам, отсутствуют даже медицинские чипы. Вот это, на мой взгляд, уже полный абсурд. А если ногу вдруг подвернешь? А если, не дай бог конечно, случится сердечный приступ? И вообще я что-то не слышал, чтобы успехов добился тот, у кого заблокирован Оптимум. Скорее наоборот. Кстати, преподаватели говорят, что «натуралам» при­ходится работать вдвое больше, чем нам, чтобы держаться по успеваемости хотя бы на среднем уровне. Так что их пафосный принцип «гениев рождает только свобода» на практике не подтверждается, факт.

И между прочим все те, кто – как бы! – отказывается от Оптимума, забывают или скрывают намеренно элементарную вещь: сами они пользуются всеми благами нашего оптимизированного социума, всеми его несо­мненными преиму­ществами, наличие которых не рискнут отрицать даже они. Они снимают те же пе­ночки с нашего молока, но при этом – заметьте – отрицают ту суть, из которой эти пре­имущества вырастают.

Между прочим, я сильно подозреваю, что Оса, например, появилась на свет только лишь потому, что существует общенациональная оптимизированная программа, рекомендующая каж­дой семье иметь не менее двух детей. Еще неизвестно, была бы сейчас у меня сестра, если бы не соответствующее целеуказание Оптимума. Я как-то ей об этом сказал, и надо было видеть, как Оса взбеленилась. Как у нее запылали щеки. Как у нее затекли белой мутью глаза. Честное слово, я испугался, что она сейчас с визгом бросится на меня и расцарапает все лицо.

Вот так они все – и «натуралы», и им сочувствующие. Брюзжат целыми днями в сети: Оптимум – то, Оптимум – сё, Оптимум, видите ли, мешает им жить. Голосуйте на референдуме против. А попробуй только кто-нибудь возразить, попробуй только напомнить им, что без Оптимума они – полный ноль, и не услышишь в ответ ничего, кроме истеричного крика.

«Человек – это свобода!». Из воззвания Союза свободных граждан, опубликованного в связи с приближением национального референдума об обязательной инсталляции программы «Оптимум».

Мы считаем, что нынешний референдум, нынешнее «свободное волеизъявление» – это просто декоративный жест, де­магогическая попытка, призванная скрыть от граждан тот факт, что наше общество уже давно превратилось в общество тоталь­ного единообразия. В общество, где контролируется каждый наш шаг, каждое действие или высказывание, каждая открытая или тайная мысль. В общество, где каждый гражданин обязан существовать лишь в гра­ницах навязанного ему поведенческого коридора.

Оптимум предписывает нам когда ложиться спать и когда вставать по утрам, какими питаться продуктами, какой комплекс упражнений делать в виде зарядки. Он нам указывает, какие книги читать, ка­кие фильмы смотреть, какую музыку слушать, какие сайты посе­щать в интернете. Он определяет для нас вы­бор профессии. Он формирует круг наших приятелей и друзей. Он даже диктует нам, с кем создавать семью, видимо руко­водствуясь при этом принципами социальной евгеники. Тех же, кто пытается сохранить в себе остатки свободы, тех, кто не приемлет его авторитарный диктат, он вытесняет из жизни на периферию, где «скудна почва и солнце не несет людям свой свет».

Вспомните, когда вы в последний раз принимали решение самостоятельно?

Вспомните, был ли у вас в жизни поступок, не совпадающий с рекомендациями Оптимума?

Пока не поздно, задумайтесь!

У нас нет сомнений, что в нынешних условиях, когда из жизни исключена любая свободная мысль, подавляющее большинство наших граждан проголосует на референдуме за новый закон. Мы также твердо убеждены, что результатом этого будет социальная смерть. В стране не останется больше людей, способных критически мыслить, людей, могущих посмотреть на на­ше общество со стороны, заметить его ошибки, его негативные стороны, принять меры, чтобы эти ошибки не переросли в масштабный трагический катаклизм.

Согласно некоторым косвенным данным, которые мы намерены опубликовать через несколько дней, программа «Оптимум» первоначально была разработана для оптимизации военных действий. Она была призвана интегрировать сложную динамиче­скую ситуацию в простой концепт, рождающий, в свою очередь, мощный и эффективный удар. И если вы вспомните конфликты последнего времени, то убедитесь, что эта программа действительно оправдала себя.

Однако то, что хорошо для войны, необязательно хорошо для гражданской жизни.

Война – это предельная унификация, безусловное подчинение цели всего и вся. А гражданская, то есть мир­ная жизнь, напротив требует разнообразия, ибо порождение нового – это и есть собственно жизнь. История свидетельствует: общество, которое упорствует в единомыслии, неизбежно впадает в застой.

Вот в чем состоит наша трагедия.

Мы променяли свободу на застойное благоденствие. Оптимум, снизошедший в наш мир, стал выполнять у нас функции Бога. Но если собственно Бог уже давно отринут и развоплощен, поскольку он не оправдал наших надежд, то Оптимум, занявший его место, присутствует с нами зримо, ежечасно, ежесекундно. Он обволакивает нас аурой социальных грез, и нам даже в го­лову не приходит, что у него может иметься какая-то своя, неве­домая нам цель. Что у него могут иметься свои – нечеловече­ские – интересы, и что ради них он способен пожертвовать такой мелочью как человек.

Нас это уже не волнует.

Мы просто в восторге от своего всеведущего божества.

Мы слепо верим в него.

И если в один прекрасный день он вдруг отдаст некий приказ, если вдруг вознесет над нами свой указующий перст, то мы как панургово стадо начнем стройными рядами маршировать.

Маршировать… маршировать… маршировать…

Вот только – куда?..

Ася Д., средняя школа, десятый класс.

Я посмотрела в интернете на этот Билярск. Название произо­шло от реки Биляры, возле которой он расположен. Невероятной красоты сопки вокруг города: багровые, желтые, зеленые, пепельно-серые. Невероятной синевы река, уходящая плавным по­лукругом за горизонт. Лес на другой стороне – тайга, тянуща­я­ся, как сказано в сопроводительном тексте, на четыреста кило­метров. Сам город раскинулся в речной низине: стандартные пя­ти­этажки из блоков мыльного цвета, коричневый прямоуголь­ник школы, два разномастных параллелепипеда административ­ного центра. В одном из них – заводоуправление. Население – два­дцать четыре тысячи человек. Предполагается, что в бли­жайшие годы оно вырастет тысяч до сорока. Вот в каких декора­циях будет теперь протекать наша жизнь.

Я не случайно упоминаю о декорациях. Весь сентябрь мы старательно разыгрываем дома какой-то спектакль, где у каждо­го – заданная, четко определенная роль. Отец – глава семьи, при­няв­ший серьезное, но ответственное решение и теперь обос­новы­вающий его все новыми и новыми аргументами: и социальный ста­тус в Билярске у него будет высокий, и зарплата в точ­ности такая, как здесь (но, заметьте, это при более низких рас­ходах!), и перспективы в Би­лярске более перспективные, и на следующий год Инженерно-строительный институт открывает там свой филиал, я смогу туда посту­пить. Мать, в свою очередь – заботливая хозяйка, неизменно поддерживающая его: и природа там удивительная, и дачу есть где по­стро­ить, и грибы с ягодами будем каждый год соби­рать, вообще – воздух в Билярске сказоч­ной чистоты (про за­вод, извергающий из трубы оран­жевый дым, она предпочитает не вспоминать). Ну и нако­нец я – послушная дочь, лишь хлопающая глазами и соглашающаяся с родителями во всем.

Мне эта роль дается без особых усилий. Я словно нахожусь в каком-то смутном безвременьи: одна жизнь закончилась, другая еще не началась, а между ними – наполненное призраками ожидание. Я точно пребываю во сне: ни на что можно не обращать внимания.

Точно во сне, я сижу на уроках. Мембрана меня теперь демонстративно не замечает. К доске за весь месяц ни разу не вызвала, а за письменную работу «Оптимум в моей жизни» без всяких обычных подчеркиваний и замечаний выставила четвертак. Все уже всё обо мне откуда-то знают. На феминных аккаунтах нашего класса идет оживленное обсуждение моей дальнейшей судьбы. Боль­шинство соглашается с тем, что так мне и надо, Оса ужалила саму себя, не будет нос задирать. Но как ни странно, кое-кто мне завидует: у нее (у меня то есть) начнется теперь новая жизнь. Эх, девки, здорово, мне бы так!.. Я эти раз­говоры, конечно, не комментирую, хотя Гетта уже два раза пы­талась мне втолковать, что именно мое равнодушие всех и бе­сит.

- Ну ты хоть бы вот полстолечко написала …

- А зачем? – отвечаю я и смотрю сквозь нее, опять-таки точно во сне.

Генриетта даже не обижается.

И точно во сне, я на большой перемене отправляюсь к Валечке в кабинет и спрашиваю ее: нельзя ли отключить у меня Оптимум по состоянию здоровья? Есть же, наверное, какие-ни­будь медицинские противопоказания. Например, голова от не­го болит, или подташнивает меня, или что-то еще. Валечка при этом заметно пугается и, понизив голос до шепота, отвечает, что это возможно лишь в самых исключительных случаях: явные психические расстройства, бессвязная речь, навязчивые галлю­цинации. Не дай бог тебе, чтобы – такое. И вообще тогда назна­чат специальную медкомиссию: терапевт, психолог и психиатр, ты ее не пройдешь. Даже я простым глазом вижу, что у тебя все в порядке. А затем Валечка сообщает мне еще тише, что по правилам, которые существуют для школьных врачей, она обя­зана зафиксировать данное обращение в моей медицинской карте. Но она пока этого делать не будет. Ты только, пожалуй­ста, никому об этом не говори.

И наконец мы внезапно сталкиваемся с Артемом. Я заворачиваю в тупичок школьной библиотеки, и тут – он.

- Привет, - говорит Артем.

- Привет, - говорю я.

- Ну ты – как?

- Никак, - совершенно искренне отвечаю я. – А как ты?

Артем некоторое время молчит, а потом сообщает:

- Я тоже – никак.

Затем мы уже вместе некоторое время молчим, и в эти пять-шесть секунд укладывается целая вечность. Высвечивается строчка Оптимума: «Чрезмерное нервное напряжение. Успокоиться».

Хороший совет.

- Ну ладно, тогда я пошла, - говорю я.

- Пока, - говорит Артем.

- Пока.

И я ухожу, теряясь в суматохе школьного коридора.

Мне кажется, что это мутное состояние «точно во сне» в определенной мере меня и спасает. Иначе бы я просто кричала от непрерывных уколов, пронзающих мне сердце насквозь. И все равно после встречи с Артемом я, вероятно, сижу на уроке с таким остекленевшим лицом, что даже Мембрана не выдерживает и спрашивает:

- Что случилось, Долинина?

- Голова, - коротко отвечаю я.

- У всех – голова, - автоматически замечает Мембрана.

В задних рядах кто-то хихикает. Мембрана бросает туда предупреждающий взгляд и уточняет:

- Нет, голова, видимо, не у всех. – А потом поворачивается ко мне. – Ладно, если ты себя плохо чувствуешь, можешь идти домой.

Класс в шоке от этой внезапной милости. А я собираю свой ранец, спускаюсь сквозь непривычную лестничную тишину на первый этаж, пе­ресекаю двор, протискиваюсь в задней части его через искривленные прутья ограды, и в скверике, где сейчас почти никого нет, сажусь на скамейку около небольшого пруда. Вода в нем уже по-осеннему черная. По глади ее, как парус­ники, заплу­тавшие в океане, дрейфуют желтые, наполовину по­груженные листья. Я вновь, точно во сне, слежу за их обречен­ным перемещением и думаю, а как живут те, кто принципиально отказался от Оптимума? Мне-то, как и другим, поставили его еще в первом классе, и сейчас, конечно, уже не вспомнить, что в тот день изменилось. Мне интересно: как это так – обходиться без ежедневных рекомендаций? Как это так – самой делать выбор в той бесконечной изменчивости, которую представляет собою жизнь? Можно же утонуть в проблемах. Однако ведь «натуралы» при этом как-то живут? Вопреки Оптимуму, вопреки всем нашим социаль­ным установлениям, вопреки самой жизни, вопреки черт знает чему.

Да, вот как они с этим живут?

Мне непонятно.

И еще я думаю вот о чем. Оптимум оценивает Артема таким, каким он является в данный момент, и предлагает стратегии, со­ответствующие именно этой личностной конфигурации. Это – один аспект. Но ведь если Артем (ну, предположим) и дальше будет со мной, он несомненно изменится, и тогда рекомендации для него тоже должны быть изменены. Не так ли? И это – уже совершенно другой аспект. Учитывает ли это Оптимум? Я далеко не уверена. Зато я совершенно уверена в том, что меня Оптимум видит совсем не такой, какая я есть, и здесь его настойчивые указания только вредят. Он не выявляет во мне «меня», как это обещано в методичке, а лишь подгоняет нестан­дартную форму к определенным параметрам. Аккуратно и почти незаметно обта­чивает заготовку. Он просто встраивает меня в свой психо­соци­альный конструкт.

Или я опять чего-то не понимаю?

Так я провожу на скамейке почти два часа. Воздух холоден, уже ощущается в нем веяние зимы. Начинает накрапывать, сквер погружается в дождевой рыхлый туман. Мысли у меня расползаются, я чувствую, что замерзаю – поднимаюсь и, нахохлившись, надернув на голову капюшон, бреду прочь от школы.

Домой, домой…

А куда еще мне идти?

Из учебного пособия «Программа Оптимум: теория, механизмы, практика». Рекомендовано Министерством образования и туризма для студентов соответствующих факультетов колледжей, институтов и университетов.

Здесь следует учитывать важный фактор. Оптимум – это самообучающаяся и самоорганизующаяся программа. Он непрерывно развивается, совершенствуется, сканируя и мгновенно учи­тывая динамику меняющейся реальности. В этом смысле Оптимум – не искусственный интеллект, не монстр, не некий «механический бог», властвующий над людьми. Оптимум – это коллективное, интегрированное и согласованное, со­знание граждан нашей страны. Каждый граж­данин, включенный в программу «Оп­тимум», вносит в него свой вклад, и каждый такой когни­тивный вклад становится достоянием всех. В результате возникает мощный национальный, однако уже естествен­ный, а не искусственный интеллект, который учитывает и интересы всей страны, и интересы каждого отдельного человека. Именно в естественном согласовании их и состоит наша сила.

Это, разумеется, не означает, что программа «Оптимум» каким-либо образом подавляет (репрессирует) личность, «упаковывает ее в коробочку», как иногда говорят. Это совершенно не так. Оптимум не накладывает на личность никаких насильствен­ных ограничений. Другое дело, что если человек был, например, талантливым инженером, имел высокий социальный рейтинг (СР) и соответствующие ему блага, а потом внезапно решил стать художником (чего запретить ему не может никто), то собственно «инженерные баллы» с него снимаются. И это вполне оправдано. Ведь к его новой профессии они никакого отношения не имеют. Однако если такой человек со временем проявит настоящий художественный талант, если ока­жется, что его живопись – подлинное, вдохновенное творчество, а не сиюминутная блажь, то его социальный рейтинг очень быстро восстановится до прежнего уровня, а может быть, даже существенно его превзойдет.

Следует также учесть, что программа «Оптимум» опирается на органические особенности психики человека. Сложность мира и множественность возникающих в нем проблем не позволяют ана­лизировать каждый такой случай per se*. Случаев тысячи, миллионы – это неизбежно приведет к когнитивному ступору, к психологическому тупику. Поэтому сознание человека опирается на стереотипы – комплексы стандартных реакций, соответствующих той или иной типовой ситуации. Это минимизирует уси­лия, необходимые для существования в биологической или социальной среде. Программа «Оптимум» представляет собой сум­мирование этих стереотипов, более того – их непрерывный ап­грейд, обновление, соответствующее требованиям среды. Причем, что важно: процесс идет в режиме онлайн. То, на что человек тратит обычно дни, месяцы, годы, Оптимум совершает буквально за пару секунд.

И подчеркнем еще один принципиальный момент. Когда перед вами встает некий трудно разрешимый вопрос, вы обращаетесь за помощью к специалисту. Насморк, разумеется, можно лечить и самим, а вот при более серьезном заболевании не обойтись без врача. Иначе это может привести к печальным последствиям. А ведь на­ша жизнь неизмеримо сложнее, чем нас­морк, неизмеримо сложнее, чем простуда и грипп, и последствия неверных решений здесь могут быть куда тяжелей. Так вот, Оптимум, если продолжить метафору, это квалифицированный специалист по вашей жизни. Он изучает ее уже много лет. Он знает о вас столько, сколько не знаете вы сами. Он видит в вас то, чего вам самому не разглядеть никогда. И он, конечно, объективней, чем вы, может оценить ваш личный потенциал, предложив на основе этой оценки эффективные действия по решению всех ваших проблем.

В общем, Оптимум снимает с человека груз обыденных мелочей. Он освобождает наше сознание для решения более важных задач. Он как бы сдувает с нашей жизни слой пыли, счищает накипь, забивающую все поры и мешающую дышать. Благодаря Оптимуму жизнь наша обретает новое измерение. Она поднимается с уровня быта до уровня высокого бытия. Она полностью преображается. Она становится той подлинной жизнью, которой жаждет и к которой стремится лю­бой человек.

Артем В., средняя школа, десятый класс.

Совершенно не ожидал, что это будет так тяжело. Первые дни я еще как-то держался, вероятно, исключительно на инерции, по-настоящему еще не дошло, но стоило нам с Осой столкнуться при входе в библиотеку, как внутри у меня что-то переключилось, неслышно щелкнуло, свет померк. Только что горела яркая лампочка, ватт этак на сто, и вдруг – едва-едва двадцать пять. Все вроде бы то же самое, но – тускло, темно. С трудом, мучительно напрягаясь, разбираешься, где там и что.

Я как-то безнадежно и окончательно отупел. Читал страницу учебника и не понимал, что там написано. Просматривал видеозапись урока и после не мог вспомнить из нее ни единого слова. Не хотелось ни двигаться, ни разговаривать. Не хотелось ни спрашивать, ни отвечать. Точно все тело у меня заполняла какая-то тухлая болотная муть, какая-то тьма, растворяющая в себе любое желание. Я даже перестал совер­шать обязательные утренние про­бежки, хотя Оптимум за каждый такой немо­ти­вированный про­гул аккуратно снимал с меня несколько бал­лов. Мне было без разницы, пусть снимает.

Кончилось это тем, что когда Тензор примерно через неделю вызвал меня к доске, я позорно поплыл: никак не мог допереть, что делать с обычной расходящейся функцией. Минут десять, на­верное, мекал и бекал, пока наконец не сообразил, как ее можно свернуть. В результате получил от Тензора скудный трояк и жестокий, унизительный выговор, чего уже давно не было.

Это меня несколько отрезвило. Слушая потом, как бодро и уверенно барабанит у доски Лекса, как у него решения отскакивают от зубов, я задал себе элементарный вопрос: а что, собственно, произошло? Почему я впал в такое муторное состояние? Да, конечно, Осу я потерял, это факт, но ведь это вовсе не означает, что жизнь закончилась. Трудно? Разумеется трудно. Больно? Разумеется, больно, так что временами просто невозможно вздохнуть. Однако станет ли лучше, если я оконча­тельно утону?

В общем, на следующее утро я встал без четверти семь, натянул треники, зашнуровал кроссовки и затрусил по знакомой дорожке в парк, постепенно наращивая темп и стараясь, чтоб в голове не было ни единой мысли.

Уже чувствовалось наступление осени: асфальт испятнала листва, кусты и деревья по сторонам были обметаны желтизной, воздух, будто с крупинками льда, плавился в горле и затем легким прозрачным паром срывался с губ. А на повороте к главной аллее, когда от невнятного приступа боли я все же прикрыл глаза, на меня натолкнулась девушка, выбежавшая с боковой тропинки.

Видимо, не успела притормозить.

Я-то, ничего тогда не видя, проламывался вперед, как танк.

- Привет!

- Привет…

Это была Генриетта.

Она, как я помнил, сидела за одной партой с Осой.

Почему-то я нисколько не удивился.

- Тоже бегаешь?

- Да…

- Что-то я тебя раньше не видел.

- А мне Оптимум расписание изменил. Были среда и суббота. Вдруг со вчерашнего дня поставил – вторник и пятница.

- Ага! – сказал я.

- Ага!.. Ну что, бежим вместе?

- Бежим.

На всякий случай я запросил прогноз. Оптимум вроде бы не возражал.

- Ты только не торопись. А то я за тобой не успею.

Мы добежали до памятника, который как бы благословил нас бронзовой, вытянутой вперед рукой, а оттуда пошли тропинками вдоль пруда, чтобы успокоить дыхание. На узких местах я пропускал Гетту вперед и наблюдал, как она от спортивной, напряженной ходьбы постепенно возвращается к расслабленно-жен­ской.

Фигура у нее была – вполне ничего.

Так это Оптимум, значит?

Ну ладно.

Пусть так.

Большую часть пути мы с ней молчали, и только уже за воротами парка, прежде чем разойтись, Гетта с тяжелым вздохом сказала, что сегодня у них сдвоенная математика. Сначала – урок, потом – контрольная по нему… Кошмар!.. Я в математике этой ни в зуб ногой…

- А когда?

- Это последняя пара…

- Ну давай я на большой перемене тебя подтяну. Что там у вас за тема?

- Кубические уравнения…

- Ерунда!

Гетта аж, как при молитве, сложила перед грудью ладони.

– Ой, пожалуйста!.. Темчик!.. За это – хоть что!.. Знаешь, я так боюсь, так боюсь…

Грудь у нее тоже была ничего. Стоя дома, под душем, я вдруг послал Оптимуму уже конкретный запрос и буквально через мгновение зеленоватыми строчками всплыла межличностная развертка. Генетическая сов­местимость – семьдесят три процента (нормально), сексуаль­ная совместимость – семьдесят пять процентов (оп-ля!), психо­логическая совместимость – шестьдесят девять процентов (тоже нормально) и социальная совместимость – представьте – восемьдесят один процент.

А главное, главное – с моего рейтинга исчез красный флажок. Правда, зеленый, острием вверх, указывающий на возрастание, пока еще не появился, но зато – тут я прямо-таки ошалел – Оптимум дал нам добро на сексуальные отношения.

Вот это да!

До окончания школы – редчайший случай. По слухам, на все наши десятые классы такое разрешение получили лишь пять или шесть пар.

От удивления я даже открыл глаза, куда немедленно затекла вода.

Я затряс головой.

А как же Оса?

– Нет, - сказал я.

Потом сказал:

– Да.

Потом снова:

- Нет.

Глаза от воды щипало.

Шумела вода.

Лампочка светила теперь как минимум в двести ватт…

На большой перемене мы с Геттой устроились в библиотеке, и я разложил ей по полочкам весь предстоящий урок.

От Гетты исходил некий жар. Она тоже получила от Оптимума соответствующее уведомление. Случайные прикосновения нас обжигали. По-моему, Гетта ничего в моих объяснениях не поняла. А у меня пару раз, как от затекшей воды, вдруг защипало глаза.

Однако я сморгнул, и это прошло.

Из обращения президента страны по поводу общенационального референдума «Об обязательной социально-медицин­ской оптимизации граждан».

В данном случае наши цели просты и понятны всем. Мы назначили этот референдум, потому что хотим, чтобы наша страна была современной, высокотехнологичной страной, чтобы она шла в ногу с эпохой и, если получится, даже немного опережала ее.

Вряд ли кто-нибудь сумеет отвергнуть очевидные факты. За двадцать лет, прошедших с момента внедрения государственной социально-медицинской программы «Оптимум», наша страна со­вершила колоссальный рывок вперед. Она превратилась в одну из лидирующих мировых держав, в одного из самых авторитет­ных членов мирового сообщества. Заметно вырос уровень жизни наших граждан, заметно повысились их сознательность и ответ­ственность, заметно снизился уровень неприемлемого социаль­ного негатива.

Однако главное, пожалуй, даже не в этом. Главное, на мой взгляд, заключается в том, что благодаря инновационным оптимизирующим технологиям нам удалось снять основное, казалось бы вечное, сущностное противоречие общества. До сих пор развитие государ­ства, или даже всей нашей цивилизации, происходило, как правило, за счет усилий креативного меньшинства, которое вступало тем самым в непримиримый конфликт с созна­нием традиционного большинства и этот конфликт неизменно по­рождал революции, потрясения, войны, сопровождавшиеся большим количеством жертв.

Сейчас ситуация изменилась принципиально. Традиционному большинству, стремящемуся сохранить все как есть, и креативному меньшинству, обычно жаждущему перемен, более не нуж­но сражаться между собой: программа «Оптимум» непре­рывно гармонизирует их, объединяя в общий социальный сюжет. Традиционное большинство и креативное меньшинство у нас больше не конкуренты, они – союзники, имеющие единую цель. Таким образом развитие происходит без потрясений. Общество превращается в целостный живой организм. Мы решили одну из важнейших задач. Мы действительно избавились от революций, этого кошмара истории, поражавшего целые страны, коверкавшего жизни миллионов людей. И в этом мы видим нашу заслугу как перед нашими гражданами, так и, пожа­луй, пусть даже это несколько высокопарно звучит, заслугу перед всем человечеством.

Повторю то, что говорил уже много раз. Двести лет назад английский философ Иеремия Бентам сказал, что целью любого государства должно стать «достижение наибольшего счастья для наибольшего числа людей». Именно к этой цели, к максимизации счастья, устремлена и наша программа «Оптимум». Она дает нам то, чего до сих пор не смогла дать ни одна социально-политическая система – ни коммунизм, ни либерализм, ни мод­ный сейчас в некоторых западных странах корпоративный син­ди­кализм.

Программа «Оптимум» дает нам счастье.

Она нам дает именно счастье, потому что счастливым человек становится лишь тогда, когда его личное предназначение, его жизненный смысл совпадает с одухотворенным предназначением всех.

Вот к чему мы стремимся и чего мы хотим.

Дать людям счастье – это наша высокая миссия, наше будущее, наш исторический долг, то, ради чего мы все сейчас – думаем, дышим, боремся и живем!..

Ася Д., средняя школа, десятый класс.

Возникла стюардесса в фирменном голубом костюмчике, в кокетливой пилотке на золотистой луковице волос, мило улыбаясь сообщила, что нашим самолетом управляет специализированная программа «Оптимум». Полет будет происходить на такой-то высоте, с такой-то скоростью, длительность перелета четыре часа пятнадцать минут, аварийные выходы расположены там-то и там-то, начала показывать на себе, как следует надевать кислородную маску.

В эту секунду по всей фигуре ее прошла мелкая рябь. Стюардесса скукожилась, точно лист бумаги в огне. Впрочем тут же расправилась и продолжила объяснения. Отец, повернув­шись к нам, заговорщически прошептал, что раньше стюардес­сами были – живые люди.

- И вот такого, конечно, не происходило…

Он всю дорогу говорил слишком много. В зале ожидания, где мы провели полтора часа, он так же, чуть ли не на ухо, просветил нас, что вообще-то зал этот предназначен для вип-пас­сажиров. По-английски – вери импотант персонс. А вот теперь, видите, мы тут сидим… Зачем-то непрерывно оглядывался, потирал ладони и, наверное, раз пять повторил, что сразу же по прилете пойдет в свое Конструкторское бюро.

- Вы там уж устраивайтесь пока без меня. А я вот – побегу, побегу… Не хочу терять ни одной минуты рабочего времени…

Какое-то нездоровое было у него оживление. Мне хотелось сказать ему, чтобы он помолчал, ну хоть чуть-чуть, чтобы расслабился, отдохнул. Прилетим в Билярск – там будет видно. Тем более что меня тоже угнетала окружающая обстановка. Не знаю, может быть, когда-то это действительно и был вип-зал, но сей­час он походил на кадр из старого военного фильма про эвакуацию. Все битком набито людьми и вещами. Мест не хва­тает – сидят на сумках, на подоконниках, на двух низких столах. Некоторые – прямо на полу у стены. Кто-то нервно пьет воду из гор­лышка, кто-то также нервно поедает заранее припасенные бу­терброды. Старик рядом с нами скребет ногтями морщини­стые, небритые щеки. Духота, к выходу не протиснуться, захо­дятся криком двое-трое грудных детей, и матери никак не могут их успокоить.

Чем-то все тутошние были друг на друга похожи, и я сначала никак не могла понять чем, а потом вдруг поняла: это все были люди, потерпевшие неудачу, человеческие обломки, выброшенные волнами жизни на незнакомый и непри­ветливый берег. Они как бы стеснялись и себя, и других, и того, что они среди этих других оказались.

Похоже, то же самое было сейчас и с отцом. Я не знала, куда деваться от его виноватых, как у побитой собаки, глаз. К счастью, самолет уже вырулил на взлетную полосу, завыли двигатели, нас всех прижало ускорением к креслам, корпус затрясся, точно вот-вот развалится на куски, кто-то вскрикнул, у кого-то упала и выкатилась в проход бутылка с водой, опять где-то в задних рядах заплакал младенец, но тут же последовал грузный, как у переевшей птицы, прыжок, и через пару минут, когда лайнер, опустив крыло, заложил глубокий вираж, я смогла бро­сить последний взгляд на город: рассекающая его лента реки, иглы граненых шпилей, пестрая кавалькада дворцов, сгрудив­шихся у центра.

Все, больше я сюда не вернусь.

Прикрыв глаза, я подумала, что каждый человек, вероятно, проживает несколько жизней. Причем каждый раз он при этом становится совершенно иным. А переход из одной жизни в другую – маленькая смерть, темный обморок, когда уходят в небытие все те, кого ты ранее знал. Ты умираешь для них, они – для тебя. И я тоже сейчас как бы слегка умираю. Это больно, конечно, но это скоро пройдет.

А еще я подумала, что Оптимум, возможно, был прав. Мы с Артемом и в самом деле не слишком подходим друг к другу. Он точно знает, чего он хочет, или, по крайней мере, уверен, что знает. А я не знаю, чего я хочу, и не уверена, что буду когда-либо это знать. Или, может быть, даже не так. Оптимум прав в том мире, где существует сам Оптимум. И где именно он задает правила, которые следует соблюдать. А я права в том мире, где Оптимума нет вообще. И где правила своей жизни создаю я сама. Однако в этом мире Оптимум все-таки прав. И за эту беспощадную правоту я ненавидела его всей силой души. Была бы осой, действительно воткнула бы жало, впрыснула бы в его сети свой яд, пусть ему будет так же больно, как мне.

Додумать эту мысль я не успела. Самолет вдруг тряхнуло так, что я чуть не вылетела из кресла. По всему салону защелкали и открылись крышечки аварийных отсеков. Вывалились от­туда желтые кислородные маски, и одна из них закачалась пе­ре­до мной, разинув змеиную пасть. Я изо всех сил отталкивала ее, краем глаза видя, как хищные резиновые нашлепки обхваты­вают лица других пассажиров. Люди корчились, беззвучно за­дыхаясь и умирая. Так вот почему нас всех собрали на один этот специальный чартерный рейс. На самом деле никакого Билярска не существует. Оптимум таким путем утилизует ненужный ему человеческий шлак.

- Что с тобой?.. Аська!.. Очнись!..

Я открыла глаза и увидела испуганное лицо мамы.

- Асенька… Ты стонешь… Малыш… Приснилось что-то плохое?..

Оказывается, я задремала.

- Попей водички…

- Не надо.

- Ну вот возьми – яблоко съешь…

- Мама! Со мной все в порядке!

Или это был не сон, а прогноз? Я увидела то, что вот-вот с нами произойдет?

Не знаю.

Я отвернулась к окну.

Простиралась под самолетом комковатая облачная равнина. Солнце светило откуда-то сбоку и озаряло собой бледную арктическую пустоту.

Казалось, что мы летим в никуда.

В никуда, в никуда.

Над снегами, которые никогда не растают…

* Per se — как таковой; в чистом виде; сам по себе.