Опять Малфои

Клэр Маккойн ненавидела четверги.

Не то чтобы остальные дни были лучше — в отделении неотложной помощи все дни были дерьмовыми. Но именно по четвергам почему-то всегда привозили самых отчаянных психов, самых безнадёжных пациентов и самых тупых интернов. А сегодня, судя по всему, четверг решил побить все рекорды.

Она шла по коридору отделения неотложной помощи, едва переставляя ноги. Сорок четыре года, двадцать из которых — в хирургии, и последние пять — в этом аду под названием Emergency Department. Она уже не помнила, когда в последний раз спала больше четырёх часов подряд.

— Ну что, Сара, — Клэр с хрустом разогнула спину, отхлебнув из кружки кофе, который по консистенции напоминал разведённую в луже асфальтовую крошку. — Как думаешь, сегодня нас взорвёт новая террористическая группировка или просто затопит канализация?

— Ставлю на канализацию, — Сара, медсестра с лицом, как у человека, который уже три года мечтает уволиться, но слишком устал, чтобы написать заявление, лениво ткнула пальцем в потолок. — Вон, труба уже третий день подтекает. Если она лопнет, нас смоет в подвал вместе с теми двумя бомжами, которые там спят.

— Эх, — Клэр вздохнула. — Хоть какое-то развлечение.

Клэр взглянула на часы. Шесть вечера. Ещё шесть часов до конца смены. Шесть часов, в течение которых она должна была решать, кому из пациентов дать последний шанс, а кого списать в морг без лишних церемоний.

— Кстати, — Сара понизила голос, — ты слышала, что вчера в Royal London снова была угроза?

— Слышала, — Клэр скривилась. — Но, честно говоря, если уж выбирать, где подыхать, то я бы предпочла не в нашей дыре. Там хотя бы интерьер приличный.

— Ну, если нас сегодня взорвут, — Сара потянулась за очередной пачкой документов, — то хотя бы отчёты заполнять не придётся.

Клэр хотела ответить, но в этот момент раздался оглушительный грохот.

Сначала она подумала, что это очередной пациент с перфорацией кишечника наконец-то лопнул. Но потом волна жара ударила ей в спину, и весь мир перевернулся.

Её отбросило в стену. Голова ударилась о шкаф с медикаментами, и на секунду перед глазами поплыли тёмные пятна.

— Сара?! — крикнула она, но ответа не было.

Потолок треснул, и сверху посыпались обломки. Клэр инстинктивно прикрыла голову руками, но это не помогло — что-то тяжёлое ударило её по спине.

Она не чувствовала боли.

Это было странно.

Она должна была чувствовать боль.

Но вместо этого было только… пустота.

Клэр попыталась пошевелиться, но её тело не слушалось. Она лежала на полу, а вокруг горело. Дым заполнял лёгкие, но даже кашля не было.

"Так вот как это..."

Мысли плыли медленно, словно сквозь густой сироп.

"Вот и всё. Конец. После стольких лет в хирургии — погибнуть от какой-то своры психов, которые даже не удосужились объяснить, зачем они это делают."

Тьма сгущалась.

А потом…

Тепло.

Глухое, плотное, влажное.

Она не видела. Не слышала. Не могла пошевелиться.

Просто была.

Как будто её заперли в вакууме, где не существовало ни времени, ни пространства.

"Что за чёрт…"

И вдруг — давление.

Со всех сторон. Сначала между толчками был промежуток, а потом и он исчез.

Что-то сжимало её, выталкивало вперёд, в узкий туннель, где не было воздуха, только бесконечное сопротивление.

"Нет. Нет-нет-нет."

Но процесс уже нельзя было остановить.

Свет. Резкий, болезненный. Холод. Громкие звуки, которые она не понимала, но знала. Всё было слишком громким, слишком холодным, слишком непринятым.

"Твою мать…"

И когда её лёгкие впервые наполнились воздухом, Клэр поняла.

"Только не это."

Она закричала.

Но это был не крик ужаса.

Это был крик ярости.

Потому что она знала, что её только что засунули обратно в самое начало.

И теперь ей предстояло прожить всю эту чёртову жизнь снова.

***

Первые несколько недель были чистым, беспросветным адом. Адом с крайне ограниченным функционалом. Её новое тело было самой убогой моделью биоробота из всех, что она могла представить. Слепое, почти глухое, неспособное даже держать голову. Её мир свелся к базовым ощущениям: тепло, холод, голод, дискомфорт.

Она — а она уже осознала себя как Кассиопея, услышав это имя, произнесенное бархатным, полным любви голосом, — существовала в режиме постоянного цикла: неконтролируемый голод, смена подгузников (унизительнейший процесс, от которого она внутренне скукоживалась каждый раз), короткие периоды тревожной, беспокойной активности, когда она могла лишь смутно различать разводы света и тени, и затем — принудительное отключение.

Сон. Его она ненавидела больше всего. Её взрослый, перегруженный информацией мозг отчаянно пытался работать, анализировать, строить планы, а это жалкое детское тело просто отрубалось, погружая её в бездну беспамятства по двенадцать-восемнадцать часов в сутки. Это было похоже на постоянные отключения электричества во время важнейшей операции. Бесило.

Но постепенно, с чудовищным трудом, картина начала проясняться. Её зрение, представлявшее собой раньше лишь мутное молоко, стало фокусироваться. Она узнала лицо, которое виделось чаще всего — прекрасное, бледное, с высокими скулами и светлыми, почти белыми волосами. Глаза, цвета зимнего неба, смотрели на неё с такой нежностью, что у Кассиопеи, не привыкшей к такому обращению даже в прошлой жизни, ёкало внутри что-то тёплое и колющее одновременно.

— Моя девочка, — шептало лицо, и тонкие прохладные пальцы гладили её по щеке. — Моя прекрасная Кассиопея.

Мать. Нарцисса Малфой. Имя, которое она узнала из прошлой жизни, обрело плоть, кровь и неожиданную глубину. Эта женщина была воплощением материнской заботы. Она была всегда рядом: пела тихие колыбельные, брала на руки, качала, её запах — дорогие духи, смешанные с ароматом молока и чего-то цветочного — стал для Кассиопеи символом безопасности.

Рядом всегда был и Он. Драко. Её брат-близнец. Они лежали в одной колыбели, разделённые лишь бортиком, и Кассиопея могла часами разглядывать его размытые черты. Он был меньше её, шумнее и постоянно требовал внимания. Внутренне она уже звала его «сопляком-наследником», но беззлобно. Он был частью этого нового, абсурдного мира.

И был Он. Отец.

Люциус Малфой появлялся часто, каждый день, но ненадолго. Его шаги, гулкие и уверенные по паркету, были одним из первых звуков, которые Кассиопея научилась надежно различать. Он подходил к колыбели, и его высокая, важная тень заслоняла свет.

— Сын, — раздавался холодный, гордый голос. Кассиопея чувствовала, как Нарцисса мягко поправляет его: «И дочь, Люциус. Они оба твои дети».

— Разумеется, — звучало чуть более сдержанно. Он склонялся над Драко, и Касси могла смутно видеть его лицо: строгое, аристократичное, с проблеском чего-то, что у других людей можно было бы принять за гордость. — Наследник. Продолжатель рода Малфоев. Он будет могущественным волшебником.

Затем его взгляд скользил по ней. Быстро, без той же гордости. «И Кассиопея».

И всё. Ни похлопывания, ни нежного слова. Его интерес к ней ограничивался проверкой соответствия семейным традициям. Кассиопею это ни капли не задевало. Она-то была не ребёнком, чтобы рыдать из-за недостатка отцовской любви. Она была взрослой женщиной, запертой в теле младенца, и у неё были дела поважнее. Например, снова наступивший голод или предательски полный подгузник. А холодность Люциуса лишь подтверждала книжные воспоминания. Да и пофиг, честно говоря. Ей с ним по пути было не особо.

К четвертому месяцу её мир обрёл цвет, форму и звук. Особняк Малфоев предстал перед ней во всём своём великолепии, когда Нарцисса начала выносить их с Драко на прогулки в коляске с кружевным балдахином. Высокие потолки, украшенные фресками, хрустальные люстры, портреты предков, которые смотрели на них свысока, но молчали — видимо, из уважения к хозяйке дома. Бронированные витрины с магическими артефактами, шелковые обои, отливающие серебром. Всё дышало холодной, бездушной роскошью. Но Нарцисса своим присутствием согревала это пространство.

Именно в эти моменты, лёжа в коляске и наблюдая за проплывающими мимо узорами на потолке, Кассиопея и обдумывала свою ситуацию. Её мозг, наконец, мог работать более-менее стабильно.

Главный факт: шла война. Первая волна. Тот самый Тёмный Лорд, чьё имя все боялись произносить, был на пике своего могущества. Но Касси знала то, чего не знал никто вокруг, даже всесильный Люциус. Скоро. Очень скоро, через каких-то восемь месяцев, этот самый Безносый Ублюдок приползет в дом Поттеров и убьётся о годовалого мальчика, ставшего легендой.

А потом начнется зачистка. Искатели. Аресты. Люциус, как один из главных прихвостней, будет в первых рядах. Она лихорадочно копалась в памяти. Да, он отвертится. Сделает вид, что был под Империус, откупится, прикинется порядочным волшебником. Но в доме будет обыск. Эти громилы из Отдела магического правопорядка будут рыться в их вещах.

Нарцисса наклонилась над коляской, закрывая её от лёгкого ветерка. Её лицо, освещённое мягким светом, улыбалось.

— Посмотрите на вас, мои звёздочки, — прошептала она, и её пальцы нежно расправили белые, упрямые кудряшки Кассиопеи. Нарцисса всегда восхищалась её глазами — необычного, ярко-фиолетового цвета, унаследованными от какой-то далёкой прабабки по линии Блэк.

Она поцеловала в лоб сначала Драко, потом Касси. Её прикосновения были лекарством от всей абсурдности этого нового существования. Даже удивительно, что Нарцисса оказалась такой нежной мамой. Хотя нет, имея таких родителей как Блэки, хочется дать своим детям другое детство, вроде.

Кассиопея ухватилась крошечными пальцами за её палец.

«Какой же это всё-таки бред, — пронеслось у неё в голове. — Взрыв, смерть, а теперь вот — магия, чистопородные волшебники, особняк-дворец и я… младенец с дурацким именем в честь созвездия». Она мысленно фыркнула. Даже спустя месяцы её рациональный, научный ум отказывался полностью принимать эту новую реальность. Логика, анатомия, физиология — вот что было её языком. А тут… палочки, заклинания, зелья. И её собственные фиолетовые глаза, которые, если верить лепечущей что-то эльфийке-няньке, были «даром крови Блэк». Чушь собачья. Генетическая мутация, не более того.

Её взгляд упал на высокую фигуру у окна. Люциус. Он стоял, наблюдая за садом, но его поза была неестественно напряжённой, будто он заставил себя остаться там, а не уйти в свой кабинет к более важным делам.

Касси пристально его разглядывала, насколько это позволяло её детское зрение. Да, он был холоден. Да, его внимание к Драко было откровенно приоритетным. Но… он приходил. Каждый день. Ненадолго, неуклюже, но приходил. Он стоял вот так, у окна, или молча смотрел в колыбель, и на его лице иногда проскальзывало не столько отчуждение, сколько… растерянность. Как будто он видел перед собой не детей, а две хрупкие, чрезвычайно ценные и очень непонятные вазы, которые боялся уронить.

«Странный ты тип, Люциус Малфой, — размышляла Касси. — Если бы ты был просто чужим дядькой, который каждый день приходит пялиться на младенцев, это было бы чертовски стремно и домовик давно бы уже тебя выгнала. Но ты отец. И видно, что ты пытаешься. Просто не знаешь как».

Она вспомнила отцов из своей прошлой жизни. Одни сюсюкали, другие носили на шее, третьи были вечно заняты, но в их глазах всегда была простая, человеческая нежность, ну, не у всех конечно. У Люциуса же её не было или очень тщательно скрывалось. Вместо неё — какая-то аристократическая концепция долга, наследия и продолжения рода, может и любовь. Хрен его знает.

«Не то, чтобы это было комфортно, — призналась себе Кассиопея. — Но это… понятно. Он продукт своей среды. И тот факт, что он вообще здесь стоит, а не сбыл нас с рук на армию нянек, уже о чём-то говорит. Наверное, заслуга Нарциссы».

Мысль о матери заставила её инстинктивно сжать крошечными пальцами её палец сильнее. Нарцисса была тем якорем, что удерживал её в этом безумии. Её любовь была безоговорочной, настоящей, и она распространялась на обоих детей одинаково. Возможно, именно её влияние и заставляло Люциуса хоть как-то участвовать в этом процессе.

"Ладно, папочка, — мысленно вздохнула Касси. — Попробуем как-нибудь сосуществовать.”

Нарцисса улыбнулась её цепкой хватке.
— Сильная у меня девочка, — прошептала она. — Настоящая Блэк. Всегда знай, чего хочешь, и держись за это.

Взгляд Касси скользнул к брату, мирно посапывавшему рядом.

Пока её собственное зрение настраивалось, как дешёвый бинокль, она могла различать лишь общие черты: светлый пушок на голове, розовые щёки, маленький носик. Но сейчас, в четырёхмесячном «возрасте», картина стала гораздо чётче. И Кассиопея, к своему удивлению, обнаружила в себе жгучий интерес к тому, чтобы рассмотреть его — и себя — получше.

Она извилась в кружевных пелёнках, поворачивая голову в его сторону. Это всё ещё требовало усилий, но было куда проще, чем в те первые ужасные недели.

«Ну что, братец, давай проведём сравнительный анализ», — мысленно произнесла она, вглядываясь в его черты.

Его волосы были такими же светлыми, как у неё, но прямыми и тонкими, как шёлковая паутинка. Её же собственные кудри, судя по восторгам матери и нянек, были белыми и упрямо вьющимися. Интересно. Доминантный ген кудрявости от кого-то из Блэков? Или магия?

Лицо. Его личико было более округлым, пухлым, с ямочками на щеках, когда он кряхтел во сне. Её же, если судить по ощущениям и тому, как мать проводила пальцами по её щеке, было более вытянутым, с более выраженными скулами. «Блэковская кость», вероятно. Ужасно романтичное описание для строения черепа.

Но самое интересное — глаза. Когда Драко просыпался и начинал хныкать, требуя еды или внимания, его глаза распахивались — большие, светло-серые, почти прозрачные, как у Люциуса. Холодные, но пока ещё просто детские, без намёка на будущее высокомерие.

А её глаза были фиолетовыми. Фиолетовыми! Это всё ещё выводило её из себя. Её логичный ум требовал научного объяснения — альбинизм, редкая форма гетерохромии, что угодно. Но все вокруг твердили о «наследии звёздной крови» и прочей ерунде.

Мысли вертелись вокруг сравнения.

«Погодите-ка... — её внутренний голос замер. — Мы же близнецы. Но мы... абсолютно разные».

Она снова внимательно, уже с профессиональной пристрастностью бывшего хирурга, изучила его черты, а затем мысленно попыталась сравнить с ощущением от собственного лица. Форма глаз, разрез, линия подбородка, текстура волос...

«Однояйцевые близнецы, по определению, — монозиготны. Они возникают из одной зиготы и должны быть идентичны. Как две капли воды. А мы... Мы явно нет».

Раз они не идентичны, значит, они разнояйцевые. Дизиготные. Две отдельные яйцеклетки, оплодотворённые двумя разными сперматозоидами. Просто получилось так, что они решили родиться в один день. По сути, они были просто братом и сестрой, которым невероятно повезло (или не повезло) появиться на свет одновременно.

Но этот, казалось бы, простой генетический факт, обрушил на неё лавину новых, куда более тревожных мыслей.

«Если в оригинальной... истории... был только один ребёнок. Драко. А теперь нас двое...» Её внутренний монолог замедлился, стал осторожным, будто она наступала на тонкий лёд. «Что это значит? Что изменилось?»

«А был ли в этой реальности шанс у Драко родиться... одним?»

Она вспомнила случаи из своей прошлой практики. Синдром исчезающего близнеца. Когда один из разнояйцевых эмбрионов... перестаёт развиваться и его ткани поглощаются организмом матери или... вторым ребёнком. Жуткий, но не такой уж редкий биологический механизм.

«Могла ли... я... быть тем самым исчезнувшим близнецом? — мысль была отвратительной и пугающей. — В той, канонической вселенной, которую я помню... могла ли Кассиопея Малфой просто не выжить в утробе? А Драко... поглотил бы мои клетки, став единственным наследником?»

Это объясняло бы всё. Почему в книгах о нём не было ни слова как о близнеце. Почему он был единственным ребёнком. Она, её сознание, её душа — могли быть тем самым случайным элементом, тем сбоем в матрице, который позволил второй оплодотворённой яйцеклетке выжить, развиться и родиться.

Мысль о том, что она могла быть лишь биологическим «сбоем», случайно выжившим эмбрионом, который в другой версии реальности тихо исчез, заставила её внутренне содрогнуться. Это было слишком мрачно, слишком биологично и бесчеловечно, даже для неё. Смерть в утробе, растворение, ассимиляция... Нет, это была не та кончина, которую она могла бы принять.

Но тут же её сознание, привыкшее искать все возможные причины и следствия, предложило другой, куда более реальный вариант.

«Стой, — мысленно она заставила себя остановиться. — Я исхожу из того, что моё появление — это единственное изменение. А что, если всё было иначе? Что если в той, первоначальной реальности, Кассиопея Малфой всё-таки родилась?»

Она замерла, уставившись в кружевной балдахин коляски. Её ум начал выстраивать новую, пугающую цепочку.

Война проиграна. Тёмный Лорд пал. Начинается охота на Пожирателей Смерти.

Особняк Малфоев. Люциус — одна из главных целей.

Его дом не просто так напичкан тёмными артефактами. Конечно, туда нагрянут с обыском. И не один раз.

Она представила это. Громкие голоса в прихожей. Домовик, беспомощно ломающий руки. Люциус, бледный, но надменный, пытающийся что-то доказывать. Нарцисса, стоит с ледяной маской.

А потом... грубые мужчины в мантиях Отдела Магического Правопорядка. Они рыщут по дому, выворачивают сундуки, ломают замки на витринах. Они не обязательно злые. Они просто работают. Но они напуганы и озлоблены. Они ненавидят всё, что связано с именем Малфоя.

И вот, один из них заходит в детскую.

Маленькая Кассиопея, лежит в колыбели и плачет от шума. Или, наоборот, молчит, уставившись на незнакомца с холодным, оценивающим взглядом, что может показаться ещё более жутким.

А у того искателя, возможно, только что погиб брат от руки Пожирателей или ребёнок. Или он просто видит в этом ребёнке — в ней — будущее зло. Продолжение рода предателей. Маленькую змею, которую нужно раздавить в зародыше.

Неудачно применённое заклинание во время обыска. Слишком мощное Разоблачение, сорвавшееся с уст нервного волшебника и задевшее колыбель. Или... намеренный удар. Тихий, пока никто не видит. Просто чтобы не оставлять корней. Чтобы просто Малфои страдали.

«Девочка? Слишком слаба, чтобы выжить. Умерла от болезни. Трагический случай», — и все делают вид, что верят.

Её мог убить не какой-то великий заговор и не сам Тёмный Лорд. Её мог убить рядовой исполнитель, обычный человек со своими страхами и предрассудками, на которого история даже не сохранила бы имя.

Вот она, её судьба. Не исчезнуть до рождения, а быть тихо и незаметно убитой в колыбели во время рейда уже после войны. Статистикой. Потерей, о которой даже не будут особо вспоминать, потому что всё внимание будет приковано к «спасителю магической Британии» Гарри Поттеру и к главным злодеям, таким как её отец.

Драко выжил бы. Он наследник, мальчик. Его могли пощадить сознательно или просто не тронуть — он мог лежать в другой колыбели, или его не задело шальное заклинание. Он остался бы единственным ребёнком, каким и должен был быть. Травмированным, напуганным, возможно, видевшим смерть сестры... но живым.

А Кассиопея Малфой так и осталась бы никому не известной строчкой в генеалогическом древе, обрывающейся в годовалом возрасте.

Ледяная волна прокатилась по её крошечному телу. Это было куда страшнее, чем взрыв в больнице. Там была внезапность, ярость, боль и конец. Здесь же — приговор, отсроченный на год. Год, в течение которого её будут любить, лелеять и оберегать, даже не подозревая, что её возможно ждёт впереди.

Волна страха отхлынула так же внезапно, как и накатила, оставив после себя лишь пустоту и глупую, детскую усталость. Мысли, только что острые и панические, стали вялыми и расплывчатыми.

«Ох, ну и разнесло же тебя, — с трудом сформулировала она мысль, уже тонущую в густом тумане. — Настоящий ипохондрик. Доигралась до паранойи в младенческом возрасте».

Это же абсурд. Строить теории заговора вокруг собственной возможной смерти, когда тебе всего четыре месяца от роду. У неё нет никаких доказательств. Только обрывочные воспоминания из книг, прочитанных в другой жизни, и её собственный, вечно подозрительный ум, ищущий патологии даже там, где их нет.

«Магия, — лениво подумала она. — Кто знает, как тут всё устроено на самом деле. Может, какая-нибудь защита на доме стоит такая, что никакой искатель не посмеет тронуть ребёнка. Может…»

Мысли текли всё медленнее, превращаясь в бессвязные образы. Лицо Нарциссы, её прохладные пальцы. Запах молока и дорогих духов. Тёплое, сонное тело брата рядом.

«Да и вообще… — последняя осмысленная идея едва промелькнула в сознании. — Даже если это и правда… что я могу сделать? Предупредить? Кричать: „Эй, папочка-фашист, спрячь поглубже свои темные артефакты, а то твою дочь убьют!“

Но додумать не получилось. Её жалкое детское тело, исчерпав и без того скудный запас энергии на паническую атаку, бесповоротно отключалось. Тяжёлые, тёплые волны накатывали на её сознание, смывая страхи, планы и саму ясность мысли.

Она не боролась. Не было сил. Только смиренное принятие этого физиологического предательства.

Последнее, что она ощутила перед тем, как провалиться в бездну, — это лёгкое покачивание коляски и тихое, ласковое напевание Нарциссы.