Орден Слепца

Люди на нашем острове живут в достатке и покое. Никому ничего не нужно свыше того, что у них есть. Идеальный мир. Но большинство не подозревает, какая чума зреет в его сердце, прямо у всех на виду.

Много столетий назад зародилась легенда: некто прикоснулся к Пустоте и вернулся. Лишившись зрения, он уверял, что речь Тьмы проникла в его разум. Большинство сочло это бредом. Но нашлись те, кто поверил и начал совершать тайные обряды, якобы поведанные самой бездной. Где-то в глубине леса они воздвигли молельную, а перед ней – огромное ложе из сияющего сплава, нависающее над самой бездной. Совет немедленно повелел уничтожить скверну, но первый же отряд не вернулся из чащи. Не вернулись и последующие.

Известно лишь, что каждое новолуние в городе пропадают люди –вероятно, сектанты приносят их в жертву Пустоте. В самом городе давно уже не хоронят, а сбрасывают умерших вниз, называя это «возвратом к Создателю». Народ бесконечно боится Пустоты и преклоняется перед ней –или, вернее, перед Ним.

В этот раз пропал один из старейшин. Совет, крайне обеспокоенный, решился на новый поход. Это были первые, кто вернулся. Ну, как вернулись… трое. Из двух сотен. В тот же вечер они предстали перед Советом. Наутро их уже не было. Никто больше не видел их живыми. Возможно, они узрели там нечто такое, что добровольный шаг в бездну оказался милосердием.

Речь солдат перед Советом быстро разнеслась слухами, каждый вплетал что-то своё, но правдивым оказалось это. Заметка с заседания Совета, попавшая мне в руки:

Рассказ рядового Конарда.

«Мы… мы шли по лесу. Долго. Ветви там густые, мы и времени суток не различали. Разбили лагерь, отдохнули, двинулись дальше. По дороге на нас несколько раз нападали звери. Четверых потеряли ещё в пути… В итоге вышли на поляну. Сверху — звёздное небо необычайной красоты. Сделали привал, выставили часовых. Наутро не проснулось человек пять-семь. Не убиты – умерли сами, тихо. Похоронили их там же. Кто станет разбираться? Всякое бывает. Прошли лиг десять, может пятнадцать.

Вдали мелькнул огонёк. Мы насторожились. Тихо обнажили оружие, двинулись к нему, но огонёк не приближался. Он будто убегал, манил. Деревья стали редеть. Стало слишком тихо — мы даже своих шагов не слышали. Приближались к Стене. Огонёк наконец стал ярче. Выйдя на поле меж Стеною и лесом, мы не увидели ни костров, ни источника света. Ночь была непроглядной. Тишину нарушал лишь шум ручья да редкий шелест ветра в траве. Темнота была гнетущей, неестественной. Разбили лагерь на опушке: трое часовых, сменный караул — двадцать человек.

Ночью нас поднял чудовищный крик. На лагерь напали. Вскочили, схватились за оружие, но было поздно — налётчики бесследно скрылись. Мы потеряли около сотни убитыми и ещё тридцать человек было уведено. Кто они, зачем — мы не знали.

Наступило утро. И тогда мы поняли, почему ночь была столь тёмной. Стена. Она не сияла. Сплав, из которого она сделана, был чернее воронова крыла. Он казался осквернённым, заражённым. К полудню мы вышли к стоянке сектантов. С возвышения увидели человек сорок в тёмных балахонах и наших пленных солдат. Решили взять их в клещи, напасть врасплох. Но, как оказалось, это не мы на них охотились. Это они охотились на нас. Вечером мы пошли на штурм.

У края их лагеря сопротивления почти не встретили. Их рогатины ничего не могли сделать против наших лат и мечей. До молельной, где толпилось больше всего сектантов, дошли быстро и без потерь. Но там… там было…

Когда мы ворвались внутрь, то увидели: вдоль стен стоят люди в балахонах, держа наших пленных, а в дальнем конце, вместо стены — арка, ведущая прямо в бездну, на то самое ритуальное ложе. На нём стоял их предводитель — если это ещё можно было назвать человеком. Он начал вращать какую-то рукоять, и снизу, на лебёдке, поднялась фигура в доспехах. Они не убивают, понимаете? Они окунают людей в Пустоту. Вот их ритуал. Смерть – милосердие по сравнению с этим. Мы застыли. Напасть – и они зарежут заложников. В здании было душно, но вдруг я почувствовал ледяной холод, пробежавший по спине.

И тут весь наш оставшийся отряд, ровным, молчаливым строем, двинулся к ложу. Их предводитель начал говорить. Первое слово ударило в голову, как молот. Остальные повисли в томительной тишине, каждое — хуже пытки. Сектанты отпустили заложников, и те, с пустыми лицами, присоединились к нашему маршу. Шаг за шагом. Мы приближались к небытию.

Вдруг – лязг металла. Голова предводителя покатилась по ступеням. Но тот жуткий марш не прекратился! Его слова всё ещё звучали в моём черепе, на том языке, от которого стынет душа. Нам вшестером удалось выскользнуть через тёмный проход. Оглянувшись на пороге, я увидел, как все остальные, как один, делают тот роковой шаг. Нет ничего страшнее этого шага. Он разделяет «было», «есть» и «будет» — и оставляет лишь одно: бесконечное «сейчас». А тот, кого подняли на лебёдке, сидел на коленях, уставившись в Пустоту. Теперь его тело будет жить вечно. Без мысли. Без цели. Аном забрал его.

Уже убегая, я снова услышал тот самый голос, что вёл нас к краю. Но откуда? Вождь мёртв, я видел его отсечённую голову! Мы, притаившись за одним из строений, решили посмотреть. Было отсюда ярдов пятьдесят до открытых врат церкви. И вдруг я увидел на лице одного из товарищей такую гримасу, какой и у мёртвых не видывал. Он пошатнулся и рухнул. Мы подбежали – он уже закоченел. Но когда он успел закоченеть? Мы в ужасе схватили вещи, его меч и бежали в лес. На привале так же умер ещё один. Что происходит? Как можно вот так, на глазах, уйти из жизни, когда минуту назад смеялся, пытаясь отогнать кошмар? Мы легли спать. Мне приснился сон. Тот немой строй, идущий в бездну. И знак, который я мельком разглядел на одеяниях сектантов. Глаз, пронзённый кинжалом. Орден Слепца.

Проснулся я от прикосновения. Ледяная рука. Это был один из наших шестерых. К тому времени нас уже оставалось… Он был похож на живого мертвеца. Перед тем как рухнуть замертво, он хрипло прошептал: «Помните тот голос, когда мы выбежали? Это был не он… я видел… он встал. Без головы. Встал сам. Это не он говорил. Это Тьма говорила ими. Он жрец. Легенда — правда. Он проклял нас. Мы все уже покойники. Не ш…»

Он не договорил. В ту же секунду его тело обмякло, и я понял всё. Это не вымысел. Жрецы Пустоты существуют. Если восстал он, восстанут и другие. Жертвы – плата за их возвращение. Пустота не безмолвна. Она жаждет не просто крови – она жаждет сознания. И конец… конец уже не близок. Он уже наступил. Мы просто не знали этого».

Слова солдата оборвались. На следующее утро не стало и его самого – лишь пустая комната и запах холода, идущего от края мира.

С тех пор Стена больше не сияет. Её металл почернел навсегда, поглотивший свет, который он когда-то отражал. Жертвоприношения не прекратились — они стали явными. Люди в балахонах с вышитым знаком пронзённого ока теперь ходят по улицам в сумерках, и никто не смеет поднять на них руку. Они не проповедуют, не угрожают. Они просто смотрят пустыми глазницами на прохожих, и некоторые из встретивших этот взгляд к утру бесследно исчезают.

Сектанты были не охотниками и не фанатиками. Они были первыми ростками, первыми трещинами. Аном проснулся. Он учится. Через отнятые умы, через тела он познаёт вкус реальности. И познав, он захочет её целиком.

Острова всё так же прекрасны. Облака окрашиваются на закате в нежные тона. Дети смеются. Но иногда, в самую тихую ночь, если прислушаться, в шепоте ветра можно уловить не слова, но вопрос. Он не звучит в ушах. Он возникает прямо в сознании, холодный и безличный, как падение камня в колодец без дна. Это не голос. Это пробуждение.

Бездна теперь сама смотрит на нас. И её взгляд медленно, неотвратимо, делает наш мир прозрачным, хрупким, нереальным. Мы не падаем в Аном. Это он поднимается к нам. Медленно. Монотонно. Неотвратимо.