Ординарец бури

Самое обидное было то, что заказ был всего лишь на сто сорок рублей.

Сто сорок рублей. Разумеется, без чаевых. Сет роллов «Филадельфия», мисо-суп и пара бутылок колы. Обычная пятничная ночная смена.

Я крутил педали по Бухарестской, и мокрый, злой, с мелким дождём ноябрьский ветер бил в лицо так, будто я лично его обидел. Термосумка колотила по спине. Навигатор показывал семь минут до точки, а таймер в приложении — четыре до просрочки.

Четыре минуты. Семь до точки назначения. Минус одна звезда в рейтинге. Очередной штраф. В общем я везу этот грёбаный заказ себе в убыток.

Срезать через парк Интернационалистов я решил не потому, что храбрый, о нет. Храбрые люди не доставляют суши в ноябре за сто сорок рублей. Я решил срезать, потому что при минус одной звезде система начнёт кидать заказы пореже, а мне ещё за квартиру платить. Парк сэкономит мне две минуты, ну а чтобы не было скучно, приятным бонусом прилагается тёмная аллея без фонарей и корни, которые вылезают из асфальта, как щупальца из фильма ужасов.

Один из корней я не увидел.

Велик резко дёрнулся, руль резко отклонился влево, переднее колесо оторвалось от земли и устремилось в неизвестность, увлекая меня вместе с термосумкой, сетом «Филадельфия» и мисо-супом в бездну темноты.

Склон оказался длиннее, чем я ожидал. Или так мне показалось, потому что перед глазами у меня была лишь вспышка боли от удара затылком о твёрдую поверхность, а в голове пронеслась ускользающая мысль: «Клиент определённо поставит кол».

***

Я пришёл в себя от запаха.

Не того привычного запаха. Не мокрый асфальт, не бензин, не мисо-суп, который наверняка залил всё содержимое сумки. Пахло… травой. Настоящей травой, как в сельской местности. Не газонной, а густой, нагретой как в поле, хотя какая там "нагретая", на дворе же ноябрь. Трава пахла чем-то ещё. Чем-то… горелым. Не костром. Скорее как… ну, представьте, что молния ударила в дерево. Вот именно этот запах. Озон и горелая кора.

Я открыл глаза и увидел небо.

Синее. Яркое. Такое синее, какого в Питере не бывает вообще никогда. Обычно у нас небо серое, как мокрый асфальт, и это норма. Это же небо было примерно такого же цвета как на заставке Windows XP.

Я продолжал лежать на спине. Подо мной была тёплая трава. Высокая, мне по локоть, если бы я соизволил встать. Тёплая трава в ноябре ночью. И синее-пресинее небо.

Сотрясение, подумал я. Однозначно сотрясение.

Я попробовал сесть, и получилось у меня это только с третьей попытки. Мир качался, как палуба корабля, а в голове стучало тяжело и мерно, будто кто-то изнутри молотком заколачивал гвозди. Ощупав затылок и посмотрев на пальцы, я увидел кровь. Ну, хотя бы кровь была моей и точно настоящей.

Велика рядом не было. Термосумки тоже. Телефона… я похлопал по карманам куртки и по карманам джинсов. Пусто.

Без телефона я чувствовал себя как без руки, ведь в навигаторе я буквально живу. Однажды заблудился на Петроградке, потому что свернул не в ту подворотню, а там эти самые дворы-колодцы. Зайдёшь туда — и всё, ты в лабиринте, которому обзавидовался бы Минотавр.

Ладно. Подведём итоги.

Голова разбита. Признаки сотрясения. Велик и телефон пропали. Вокруг поле с травой. Тепло. Небо не то и время суток, не то. Либо я в коме и мне снится что-то подозрительно реалистичное, либо…

Где-то справа грохнуло и это был не гром. Я знаю, как звучит гром. Это было ближе и злее, как будто звук имел направление. Как будто кто-то бросил гром, а не он просто случился. Я повернул голову на звук.

На расстоянии примерно метров триста или четыреста от меня горел кусок леса. Это был не лесной пожар. Полоса огня была аккуратной, как будто кто-то провёл по деревьям гигантской зажигалкой слева направо. А над полосой, в воздухе, висели… фигуры. Люди. Люди висели в воздухе, и от их рук тянулись нити чего-то светящегося — белого, фиолетового, рыжего. И это светящееся било по земле, а земля вздрагивала, словно от землетрясения.

Я смотрел на это секунды три. Может, пять. Потом встал и побежал в другую сторону, настолько быстро, насколько мне позволяло моё здоровье.

Да, у меня много недостатков. Я бросил институт, у меня рейтинг 4.6 из 5, я три месяца не звонил маме, и я ем шаверму и всякий фастфуд чаще, чем это одобрил бы любой диетолог. Но я точно не идиот. Когда в нескольких сотен метрах от тебя летающие люди поджигают лес то лучше бежать. Разбираться буду потом.

Пока я бежал по полю, в моей раскалывающейся от боли башке проносились мысли: «Сто сорок рублей. Сто сорок грёбаных рублей. Надо было отклонить заказ».

Ещё я зачем-то подумал о том, что всё-таки надо было позвонить маме. Не сегодня, а вообще. Месяц или два назад. И что у меня дома осталась немытая тарелка с остатками гречки, которую я к тому же ещё и забыл замочить позавчера, и она, наверное, уже… Потом я чуть не навернулся, и мысль сразу пропала. Это даже хорошо, потому что, когда над головой сверкают молнии, думать о грязной посуде — это вообще крыша едет.

Земля прямо подо мной вздрогнула, и я упал лицом в траву. Мир на пару мгновений стал белым и громким, а потом кто-то схватил меня за шиворот куртки и рывком поднял на ноги.

Я увидел женское лицо. Широкое, обветренное, с перебитым носом и шрамом через бровь. Её губы двигались, она говорила что-то на языке, которого я не понимал. Быстро, отрывисто, с интонацией человека, который привык, что его слушают.

Я открыл рот, чтобы сказать что-нибудь умное. Или хотя бы хоть что-то подходящее к ситуации. Вместо этого я сказал:

— Здравствуйте.

Женщина моргнула. Потом c размаху ударила меня по лицу. Не очень сильно, но достаточно, чтобы в голове переключилось с «я умер?» на «нет, к сожалению, жив». Возможно, это было приветствие. По крайней мере, я решил считать это приветствием. После этого она схватила меня за рукав и потащила куда-то.

Я не сопротивлялся. Она была явно сильнее, да и от летающих огненных людей лучше бежать хоть с кем-то, чем одному. К тому же плана получше у меня всё равно не было.

***

Лагерь я увидел минут через десять. Вернее, сначала я увидел свет рыжих точек костров, разбросанных по низине, похожих на угольки из рассыпанного мангала. Потом я увидел палатки, тёмные на фоне неба, натянутые ровными рядами. Потом увидел людей. Женщин. Очень много женщин в одинаковых длинных плащах с широкими рукавами, которые при движении хлопали, как крылья. Чёрная ткань, и на ней — полосы. У одних оранжевые, у других красные, у третьих синие.

Мужчин я заметил не сразу. Они были где-то на периферии: у обоза, у котлов, в стороне. Тихие, неприметные, в одежде без отличительных знаков.

Женщина, которая меня тащила, была тоже одета в плащ, высоченная, на полголовы выше меня, а я метр восемьдесят один, между прочим. Она, не останавливаясь шагала через лагерь, как ледокол через лёд, и те, кто попадался ей на пути, молча расступались. Меня она волокла за собой с такой будничностью, с какой курьер тащит термосумку, привычный груз, не стоящий внимания.

Она что-то громко и много говорила. Её интонации не нуждались в переводе, это было что-то типа: «шевелись», «не тормози», «какого хрена ты вообще здесь делаешь». Я пытался вставить слово. Любое.

Она не реагировала. Иногда она оглядывалась с тем выражением, какое бывает у людей, когда собака начинает лаять на пылесос. Раздражение, смешанное с чем-то вроде жалости.

Наконец, она остановилась у большой палатки, с чем-то вроде флага на верхушке, откинула полог и толкнула меня внутрь.

Внутри было светло и это было не электричество. На столбах были какие-то штуки, светящиеся ровным белым, как LED-лампы, только без проводов и розеток. За столом, а если быть точным, не столом, а чем-то вроде наклонного большого планшета на ножках — сидела женщина.

Эта была другая. Не здоровая, не грубая. Тонкая, прямая, с лицом, на котором ничего не двигалось. Вообще. Ни одной мышцы. Как маска. Хотя нет, маска это что-то застывшее, а тут было ощущение, что за этим лицом идёт какая-то работа, просто наружу стараются ничего не выпускать. Светлые волосы, собранные в тугой хвост. Такой же чёрный плащ с оранжевыми полосами, на её плечах было что-то вроде нашивок: жёлтые металлические значки, сложные и угловатые.

Она посмотрела на женщину, которая меня притащила.

Потом она посмотрела на меня. Таким жутким и холодным взглядом, от которого я невольно отвёл глаза.

Сказала что-то тихо, всего одно слово.

Здоровая ответила ей длинно, быстро, с жестикуляцией. Несколько раз ткнула в мою сторону. Потом куда-то в сторону поля, откуда она меня притащила. Потом покрутила пальцем у виска.

Я стоял и внимательно слушал. Однако, всё, что я мог разобрать было только интонациями, я не понимал ни одного слова. Здоровая явно докладывала, а тонкая слушала. Здоровая, судя по всему, считала меня чем-то между находкой и проблемой. Тонкая… тонкая смотрела на меня брезгливо, словно на мусор.

Она задала вопрос. И этот вопрос был адресован мне, судя по направлению взгляда.

— Я не понимаю, что происходит, — сказал я. — Не. По-ни-маю. Другой язык. Другой… — я обвёл руками палатку, себя, всё вокруг, — …другое ВСЁ. Вы тут чё, кино снимаете?

Тонкая произнесла ещё одно слово. Холодное, короткое, как щелчок.

Двое женщин из-за моей спины схватили меня за руки и поставили на колени. Я даже не слышал, как они вошли, они действовали грубо и профессионально. Настолько грубо и профессионально, что я даже дёрнуться не успел — просто раз, и стою на коленях, а руки заведены за спину, и кто-то давит на плечи.

Тонкая встала из-за стола. Медленно подошла и наклонилась.

Она снова сказала что-то, но теперь медленно, раздельно, как говорят с ребёнком или с очень тупым человеком. Повторила. Ещё раз. И ещё раз.

Я покачал головой.

— Не. По-ни-маю.

Она выпрямилась и повернулась к здоровой. Сказала фразу, в которой я не понял ни слова, но тон был такой: «Ну и что мне с ним делать?»

Здоровая пожала плечами.

Тонкая вздохнула и подняла руку. Между её пальцами затрещали искры. Натуральные электрические искры, фиолетово-белые, злые, как оголённый провод. Воздух завонял озоном. Волосы на моих руках встали дыбом.

Она поднесла руку к моему лицу. Не касаясь, но так близко, что я чувствовал жар и покалывание на коже.

Она спросила что-то ещё. Спокойно, как бы между делом.

Искры стали ярче. Тонкая сузила глаза.

В этот момент я пытался думать о чём-то важном. О том, как выкрутиться. Что сказать, что сделать такого, чтобы эти дамы меня наконец-то поняли. Но мысли не шли. Вообще. В голове было пусто, хоть шаром покати, я чувствовал только тепло от её руки на лице и такой дикий животный холод внутри, от которого хотелось просто сжаться. Мне было страшно. Без шуток. Просто страшно.

И тут из-за полога палатки раздался мужской голос.

Тихий, мягкий, но настойчивый. Говорил быстро, чуть извиняющимся тоном. Я оглянулся, насколько мог, с заломленными руками, и увидел мужика. Невысокий, мягкое лицо, тёмные волосы до плеч, одежда — простая, без знаков, без плаща. В руках его было что-то тканевое. Бинты? Наверное, бинты.

Он говорил с тонкой. Мягко, но не останавливаясь, и указывал на мою голову, на затылок, где у меня до сих пор сочилась кровь. Потом показал на мои курьерские перчатки без пальцев, стёртые, с логотипом, который тут видимо не мог ничего значить. Потом на мои кроссовки и куртку.

Тонкая слушала, её лицо-маска не менялось.

Мужик сказал ещё что-то, но увереннее и жёстче. Короткая фраза. Почти требование.

Тонкая посмотрела на него. Потом на меня. И наконец убрала руку. Искры погасли, оставив лишь лёгкий запах озона.

Она сказала что-то здоровой. Та кивнула и рявкнула на тех, кто держал мои руки. Хватка ослабла, и я наконец-то смог сесть на пятки.

Мужик подошёл ко мне, присел на корточки и очень внимательно посмотрел мне в глаза. Потом осторожно развернул мою голову, осмотрел затылок. Что-то сочувственно прошептал. Вытащил из сумки какую-то тёмную и густую мазь, которая пахла хвоей и чем-то горьким, и начал осторожно мазать ею мою рану.

Он что-то говорил при этом. Тихо и успокаивающе. Как ветеринар разговаривает с испуганной кошкой.

Я не понимал слов, но понимал всё.

Некоторые вещи не нуждаются в переводе.

***

Следующие несколько часов были самыми длинными в моей жизни.

Меня не убили. Это плюс. Меня не отпустили. Это минус. Меня посадили в маленькую палатку с двумя охранницами у входа и оставили одного.

Мужик-лекарь — а это был лекарь, тут уж к гадалке не ходи — пришёл ещё раз. Принёс воду в металлической фляге и кусок чего-то. Хлеб? Что-то вроде хлеба, только серее и плотнее. Я съел. На вкус он был как подмётка, но я не помнил, когда ел в последний раз, так что жаловаться не стал.

Он пытался со мной говорить. Указывал на себя, произносил что-то. Указывал на меня и ждал.

— Кирилл, — сказал я. — Меня зовут Кирилл.

Он повторил. «Кхир.» С придыханием. Близко.

Потом указал на себя снова:

— Дэн.

Дэн. Нормальное человеческое имя. Я чуть не рассмеялся от облегчения.

— Дэн, — повторил я. — Привет, Дэн. Ты единственный тут, кто не пытался меня убить или ударить. Я это ценю. Не то чтобы ты меня понимал, но я это реально ценю.

Дэн улыбнулся. Осторожно, как человек, который не уверен, что это уместно, но не может удержаться.

Потом начал показывать. Ткнул в стену палатки, сказал слово. Ткнул в землю — другое слово. В огонь светильника — третье. В воду во фляге — четвёртое.

Судя по всему, он учил меня говорить.

Капец, подумал я. Мне двадцать шесть лет, я не доучился на истфаке, и теперь сижу в каком-то военном лагере, в непонятном мире, а мужик в средневековой одежде учит меня словам «вода», «огонь» и «земля», как будто я первоклашка.

Но делать было нечего. И я повторял. Произносил, коверкал слова, а Дэн терпеливо поправлял.

Внезапно снаружи кто-то заорал. Командный резкий голос, услышав который, Дэн замер на полуслове, прислушиваясь. Потом он встал, вроде бы извинился и вышел. Я снова остался один.

Присев на что-то, напоминающее спальный мешок, набитый чем-то сухим и хрустящим, вероятно, сеном, я попробовал проанализировать обстановку. Факты. Только сухие факты, без паники.

Я упал с велика и очнулся в поле. Здесь есть магия. Женщины — главные. Мужчины — нет. По крайней мере в этом лагере. Язык хрен знает какой. Телефона и документов нет. Дороги домой… вероятно, тоже нет.

Я провёл ладонями по лицу. Окей, бывало и хуже. Хотя кого я обманываю? На самом деле не бывало. Это самое худшее, что случалось в моей жизни. Просто жесть.

Полог палатки откинулся.

Вошла новая женщина. Не здоровая и не тонкая.

Молодая, на вид не более тридцати, примерно с меня ростом. Чёрный плащ с широкими рукавами. Оранжевые полосы. Опять нашивки, сколько именно я не успел посчитать. На плечах плаща украшения, похожие на эполеты. Чёрные высокие сапоги. Волосы у неё были собраны в хвост, примерно, как у тонкой, допрашивавшей меня. Но это был не обычный хвостик, а здоровенный, тяжёлый, как… я даже не знаю, с чем сравнить. Конский хвост в буквальном смысле слова. Тёмная густая шевелюра, перехваченная зажимом из материала, похожего на серебро, падала ниже лопаток и при каждом повороте головы хлестала по плащу как плетка. Глаза её были серые, как небо в ноябре. Шрам на левой скуле был тонким и аккуратным, явно от чего-то острого.

За ней тянулся запах озона и горелого дерева. Запах грозы. Только у тонкой он был еле заметный, а тут он был такой, словно стоишь рядом с трансформаторной будкой.

Она внимательно посмотрела на меня.

Я внимательно посмотрел на неё.

Женщина тихо сказала одну фразу. С таким количеством презрения в голосе, что всё было понятно и без перевода. Я слышал это же презрение от клиентов, которым привозил остывшую еду. Только тут ставки были повыше.

Потом она развернулась и вышла.

Здоровая, которая, оказывается, стояла за пологом, заглянула внутрь и посмотрела на меня. На её широком лице промелькнуло что-то вроде сочувствия. Или предвкушения? Она хмыкнула, покачала головой и сказала два слова, из которых я каким-то чудом понял одно. Имя.

Райна.

То, как она это сказала, с этой смесью уважения и «ну, тебе конец», подсказало мне всё, что нужно было знать.

Я лёг на спину и уставился в потолок палатки.

Похоже, у меня новый клиент.

Возможно, самый требовательный клиент в моей карьере.