Оркестр

Оркестр сбоил. Молодые карьеристы Петя, Вася, Коля на альтах рвали вперед, никого не слушая. Соревновались с дирижером, кто кого. Вера, Надежда, Любовь презрительно дергали струны скрипок, демонстративно выдерживая темп. Шишечки на макушках устремлены в зенит. Толстый Федор высвистывал что-то любострастное и мало относящееся к делу, плотоядно поглядывая на новенькую. Та запоролась по всем статьям. Стучала невразумительно и не в такт, так что чуткое ухо дирижера дергалось, когда большая мягкая колотушка в самое неожиданное время обрушивалась на потертую кожу ко всему привычных литавр. Только прима, гранд-дама оркестра была как всегда на высоте. Установив огромную виолончель меж обтянутых платьем мужских коленей, она вела свою партию умно, саркастично, как всегда выше всяческих похвал. И как с восхищением заметил Аристарх Иванович, в нужных местах подсказывала новенькой. Если бы эта кукушка способна была слышать.

- Достаточно! – Аристарх Иванович постучал палочкой о пюпитр, потер истерзанные уши. – Ни к черту!

Вера, Надежда, Любовь синхронно передернули худенькими плечами с подложенными подплечниками, фи!

- Репетицию переносим на вечер. Начало в шесть. Не опаздывать. Всем спасибо. Майя Иосифовна, вам отдельное спасибо.

Он пожал руку привставшей гранд-даме.

- Че так поздно, в шесть? – заныл Федор. – Пожрать не успеем.

Скрипачки опять передернули плечиками, но сновапромолчали. Петя, Вася, Коля посмотрели на часы, сначала насвои, потом ревниво друг у друга.

- Не волнуйтесь, Федор, - отечески успокоил Аристарх Иванович. – Успеете. Ресторан в гостинице до часу ночиработает. Уложимся.

Федор пошлепал пухлыми губами и хотел сказать, ага, уложимся, а вот в тот раз…

Но тут дело приняло другой оборот:

- Нашу новенькую, уважаемую Марусеньку, поздравляем с первой репетицией и надеемся сыграться. Все свободны.

И пошел к выходу из зала, легко помахивая папочкой, чертыхаясь в душе и кляня знакомого, подсунувшего ему эту уважаемую Марусеньку.

Федор, остановив шлепанье губ, подобрал пузо и подступил к Марусе.

- Уважаемая Маруся, - сказал он, понизив голос и поигрывая раздерганными бровями. – В нашем небольшом, но оччень творческом коллэктиве существует, так сказать, традиция. Обяззательно отмечать первую репетицию в ресторане. Посему, - он еще понизил голос и поцеловал ей ручку, в которой она до сих пор держала колотушку. – Я вас приглашаю.

Марусе не понравилось его поигрывание бровями и совсем не понравилось смачное чмоканье руки толстыми губами, и она беспокойно заоглядывалась по сторонам.

Худосочные скрипачки уже встали, отряхнули шелковые платья и укладывали скрипки в футляры, преувеличенно усердно не видя терпящую бедствие Марусю. За ними молодые карьеристы Петя, Вася, Коля, ревностно поглядывая друг на друга, мерились смычками. С другой стороны, посверкивая зачесанными лысинами, поблескивая затертыми брюками, Петр Иванович, Николай Семенович, Василий Спиридонович равнодушно толкали изящные тельца скрипок в обшарпанныефутляры. Помощи ждать было неоткуда.

И тут как гром с неба раздался бас примы:

- Федор, пшел вон!

- Че? – привычно заныл Федор.

- Через плечо. Жене скажу.

Федор отступил, ворча как обиженный пес. Маруся благодарно обернулась. Гран-дама дымила непонятно откуда взявшейся сигареткой, щуря один глаз:

- Гони его, Маруська, лопатой. Традиции он блюдет. Блюдильщик.

Вокруг засмеялись. Маруся неожиданно увидела, что все, кто минуту назад истово укладывались и решительно ничего не замечали, принимают самое живое участие в происходящем, покатываются от хохота, хлопают по плечу незадачливогоФедора, и на все лады повторяют слова гранд-дамы.

Маруся покраснела, невнятно пробормотала «дсданья» и вышла из зала, так и не выпустив из руки колотушку, чем вызвала новый взрыв хохота небольшого, но очень творческогоколлектива.

- Прально, Маруся, колотушка не хуже лопаты!

Смеялись скрипачки, смеялся и Федор, растянув добродушные губы и поглаживая свой фагот.

После вечерней репетиции, которая началась традиционным опозданием гранд-дамы и закончилась, когда закрылись все рестораны, Аристарх сидел в своем номере и держался за голову. Положение было отчаянным. Оставалось три репетиции до провала.

Он с отвращением вспомнил свой дрожащий на репетиции от ненависти голос. Посидел еще, задумчиво провел пальцем по губам:

- Плюм!

Пристукнул кулаком по оттопыренной щеке: бум!

И опять: плюм! бум! плюм! бум!

И дальше детское:

- Мама папе сшила брюки,

Папа брюки пу-терял,

пути-пути,

путерял!

Плям-бум, плям-бум!

Рассветало, выхода не было. Престижный международный имени блаблабла конкурс обещал быть грандиозным провалом орденоносного заслуженного и трижды блаблабла коллектива, под руководством молодого, но талантливого дирижера. И должен был похоронить под собой его молодые амбициозныенадежды и чаяния.

Аристарх Иванович измучился, исписал и изодрал сто бумажек, пересадил оркестрантов мысленно на сто раз, поменял всем инструменты, выгнал, намахался до одури палочкой и сдался.

Открыл скрипнувшую дверцу, сложился на балконный стульчик, уронил голову на перила и выбросил руки за борт. Руки чуть колыхало забортным ветром. Беспомощно болталасьв правой руке ненужная дирижерская палочка. Аристарх пристроил голову поудобней виском на холодненькое и высунул язык.

А вокруг была весна. И вставало солнце, щебетали птички, зеленела упругая травка, перемещались по каким-то сложным правилам и траекториям медленные коты в гостиничном дворике.

И открылась с гулким скрипом дверь соседнего балкона, вывалился оттуда пузатый Федор в подштанниках, обернулся в проем, хохотнул, что-то гулко и невнятно произнес.

Аристарх встрепенулся, приподнял голову, хотел поздороваться с соседом, но вдруг понял, что балкон этот не Федора, и номер не Федора, и никакого права рассекать там в подштанниках он не имеет. При распределении номеров Федор бессовестно ныл и просился под совершенно нелепыми предлогами заселиться поближе к Марусе. И теперь его номер абсолютно точно выходил на другую сторону дома.

Аристарх прижался плотнее к перилам и руки подобрал внутрь. Только палочка застряла поперек прутьев, и торчала как шесток для голубей.

Федор огляделся туда-сюда воровато, достал из-под перил пачку сигарет и прикурил в кулаке, шлепая пухлыми губами.

- Зайди, окаянный! – громыхнуло из открытой двери, четко и внятно, несмотря на всю гулкость дворика.

Майя, ошалел Аристарх Иванович, и, мысленно раскинув номера по оркестрантам, подтвердился, Майя.

- Ого! – подумал Аристарх. Четче мысль не формулировалась: ого, Майя Иосифовна!

Дальше его глаза скользнули по перемещающимся по правилам го кошкам, трепетной листве, солнышку. И остановились на птичках.

- Ого, - еще раз осмыслил и подхватил он мысль, не обращая уже никакого внимания на Федора, отмахнувшего дым и нырнувшего внутрь, и вообще больше ни на кого не обращая внимания. Палочка закрутилась, поочередно указывая на все перечисленные предметы, задавая ритм, обозначая темп, сплетая солнечные лучи и тени в только ему слышную мелодию, пальцы стукались о прутья, было должно быть больно, но Аристарх не чувствовал.

На следующей репетиции, собрав свой невыспавшийсяколлектив и дождавшись благостно зевающей гранд-дамы, Аристарх Иванович повел себя странно. Он толкнул речь. Народ прислушался. Молодой дирижер обычно речей не произносил.

- К победе в конкурсе мы должны прийти любой ценой. Потому что мы лучшие.

Народ поморщился. Что за ненужный пафос, хотя да, мы конечно лучшие.

- И мы придем. Поэтому каждому помимо репетиций – индивидуальные задания.

Народ насторожился, еще чего не хватало. Аристарх пошел по рядам.

Вере, Надежде и Любови выдал по одинаковой книжице с обложкой без надписей, велев прочитать и вникнуть у себя в номере. Скрипя корсетами, испуганные, подозревающие, что в книжке дирижер собрал все недочеты их исполнения, скрипачки неловко упрятали книжки за спины.

Майе Иосифовне, карьеристам-альтам, потертым вторым скрипкам вручил заклеенные по краю белые плотные конверты. Майя тут же сказала:

- Божечки, никак обручальное кольцо?

Маруся покраснела и уронила колотушку.

Аристарх вздрогнул, обернулся, улыбнулся светлой обаятельной мальчишеской улыбкой, мазнул рукой по волосам и сказал:

- Маруся, с вами буду заниматься лично и индивидуально. Приходите сегодня в восемь ко мне.

Скандализованный народ ахнул. Федор покривился. Майя усмехнулась. Маруся уронила только что подобранную колотушку, и слабо кивнула зарозовевшими завитками белой макушки.

Аристарх взмахнул палочкой и понеслось.

Дирижер слышал в оркестре все, чем каждый дышал. Как вразнос стучит в литавры свежевлюбленное Марусино сердце. Как томно звучит сегодня обласканная виолончель. Как заспешили толстые губы Федора, почувствовав приближающийся обед. Как полны нерастраченной страсти скрипки, поддерживая друг друга, забираясь все выше и достигая вселенской тоски. Как бравурны вторые скрипки, чья команда выиграла ночью в первой лиге. Как виртуозно один другого лучше запиливают альты. Все по отдельности было прекрасно, все вместе – невыносимо. До провала осталось две репетиции, одна из которых генеральная.

А после репетиции в номерах оркестрантов произошло вот что.

Картина первая.

Возмущенная Вера с раскрытой книжкой в руках шествовала по коридору к Любови, где и наткнулась на взбешённую Любовь, шествовавшую к разъяренной Надежде.

- Да что он себе позволяет? – пришли они к общему мнению, сидя в узком номере-футлярчике Надежды. Книжкиоказались переплетенными сборниками адресов ресторанов, рекламок и ресторанных меню славного города, в который их и занесло международным фестивалем.

- Что это еще такое? С ума он сбрендил, юное дарование? Какие стейки, какие крем-супы, что за винная карта, я вообще не пью!

- Это просто хамство и дерзость! Вы только посмотрите – Дорадо по-сицилийски, дальневосточный лосось с еловой сметаной, вино Розе д'Анжу ля Жаглери, что это?? Что?

- О, Розе д´Анжу, девочки, - хихикнула вдруг самая старшая и самая строгая Надежда. – А как-то я такое пробовала, неплохо.

Вера удивленно на нее посмотрела, скривив глаз как под лорнет, но неожиданно оттаяла. – Точно, Надюшка, мы здесь как-то уже фестивалили, давно-давно это было, мы только начинали.

А самая молодая из девочек, Люба, пробормотала скороговоркой. – Девочки, а я бы от вкусненького лососика не отказалась сейчас… с винишкой.

- А пойдем и сходим в ресторан, назло этому Аристаршику, чтоб ему, - и они увлеченно зашуршали страницами, сталкиваясь шишками на чуть взъерошенных уже прическах.

- Вот-вот, смотри, Верочка, вот в этот мы тогда ресторанчик бегали, тут недалеко, твой еще тогда нас всех так шикарно приглашал.

И скулы Веры затеплели, будто только что пригласил ее светловолосый курчавый Вася, надежда знаменитого оркестра.Девочки заподталкивали ее под бока, заподсмеивались, хрипловато-смущенно заподшучивались.

Картина вторая.

Общий номер альтистов-карьеристов, не заслуживших еще номеров отдельных.

- Что это наши змеи там расшуршались за стенкой? – иронично прислушался Петя.

- Да брось, нормальные тетки, - возразил из вечного чувства противоречия Вася, думавший впрочем точно также.

- Да какой там нормальные? Отличные замечательные женщины, - накалил, сам себе не веря, Коля.

- Змеи, - подытожил Петя, чтобы остаться первым.

- Тетки, - не сдался Вася.

- Милые женщины, - подкинул хворосту Коля.

Какое-то время они разворачивали друг перед другом белоснежные манишки и сжимали бледно-розовые кулаки, но как-то так аккуратно, чтоб не дай бог не отскочили пуговки и не перенапряглись тонкие пальцы.

Когда дальше должно было последовать мордобитие, которого не могло быть в принципе, самый находчивый Петя заметил белые конверты, позабыто лежащие на гостиничном низком столике, зажатом в их тесно напирающий круг:

- О, надо посмотреть, что нам Аристаршик приготовил.

- Я уже почти посмотрел, - подхватил самый сообразительный Вася.

- Открываем, - погасил начинавший становиться опасным костер самый разумный Коля.

- Мда, - согласились все трое. В конвертах лежали одинаково яркие, чуть загибающиеся краями вверх билеты в местный пейнтбольный клуб.

- Ку-ку, парень, - сказал самый прямолинейный Петя.

Возражений не было.

Альтисты покрутили билеты, надеясь найти пояснительные знаки на обороте. На обороте была обозначена цена. Цена скромно пока получающих альтистов впечатлила.

- Не думает же он, что мы всерьез потащимся туда? – задумчиво проговорил Петя.

- Да куда захотим, туда и пойдем, совершеннолетние, - подвинтил Вася.

- Да хоть сейчас, вместо того, чтоб пилить, пусть завалит конкурс, бездарь, - загорячился Коля.

Петя сообразив, что инициатива уходит из рук, рванулся к шкафу, по пути сдирая с себя манишку. Вася рванул следом. У шкафа образовался затор, водоворот и толчея.

Спустя пятнадцать минут, стройные пригожие парни в гражданском пропихнулись в узкий выход гостиничного номера и вывалились в коридор. У Пети горело красным ухо, у Васичуть примят нос, у Коли сбоку вздыбился вихор.

Плечом к плечу альтисты рванули на выход.

Картина третья.

Маруся стояла под дверью Аристарха Ивановича в своем выпускном светленьком в темный горошек платье и боялась постучать. Первый раз подняла она руку, опустила, устыдившись нетронутой белизны двери. Второй раз, подняла, поднесла, опустила. И в третий раз как в сказке Маруся подняла непослушную руку, и подвела ее близко-близко к сверкающему глянцу двери. И не стукнула, дверь распахнулась, и на пороге показался добрый молодец. Заходящее солнце из коридорного окна кинулось ему навстречу и остолбенело. Аристарх был великолепен. В белом, спорящем элегантностью с полотном двери костюме, с зачесанными вверх пшеничными волосами, рекламной улыбкой на миллион долларов.

Марусино сердце простучало без запинок всю концертную партию, только в значительно ускоренном варианте. Чуткий Аристарх уловил. Щелкнул довольно пальцами, выкинул руку вперед, голову бросил вниз:

- Добрый вечер, Марусенька.

- Я, я пришла заниматься, - пробормотала Марусенька, которая в этот момент решительно неспособна была ни к каким занятиям, и, если бы шагнула, то непременно рухнула к ногам сногсшибательного Аристарха.

- Так пойдемте заниматься, - Аристарх сам шагнул к ней, закрыл за собой дверь, и, подхватив Марусю за локоток, что было просто необходимо, повлек ее к лифту.

На воздухе он объявил программу индивидуальных на вечер. Легкий ужин на берегу, шампанское и прогулка по незнакомому еще Марусе городу.

На набережной пластами лежали последние отсветы заката, в них вплетались одиночными точками разгорающиеся фонари. Шелест разговоров проходящих пар, медленный прибой, каблучки, еле слышные крылья белых мотыльков, пшеничные волосы, белый костюм, тонкие пальцы, Аристарх вел эту партию. И музыка бурлила, бесчинствовала, затихала, снова вскипала в Марусе, и, наконец, растворила Марусю в себе.

Поздно вечером уставший дирижер проводил Марусю до номера, галантно кивнул, и не успела она возмечтать о поцелуе, повернулся уходить. Маруся по инерции затворила дверь, и неожиданно испугавшись разлуки, откинула дверь с дороги, метнулась в коридор, чтобы увидеть его удаляющуюся навеки любимую спину. От темной стены на нее качнулся Федор:

- Что, нагулялись? Наивный розовый бутончик с колотушкой, думаешь, нужна ему? – в любовном прозрении шипел Федор. – Специально тебе голову крутит, чтоб послушной была, в оркестре не портачила, вторила ему. Эх, тыы, отвергла Федора, а Федор к тебе всем сердцем.

Федор шатнулся к ней, будто наваливаясь.

Маруся пискнула, отстранилась и с размаху хлопнула дверью перед его красным носом и губами трубочкой, прилагавшимися к отвергнутому сердцу. Федор икнул и ушел, пнув напоследок белую невинную дверь.

Аристарх постучал в дверь соседнего со своим номера.

- Майя…- рокотнул он приглушенно и страстно как голубь.

Майя немедленно открыла, будто ждала кого. Аристарх изготовил яркую улыбку, ослепительные глаза, и даже будто придал цвета волосам.

- Майя, - почти прошептал он. – Вам нужны индивидуальные занятия?

И подтянув мускул нижнего левого века, подмигнул.

- Оой, - сказала Майя Иосифовна, прижимая руку туда, где под махровым халатом и обширной грудью должно было быть сердце. – Оой, Аристрах, то есь Аристарх Иванович, давайте без этого, я уже-таки поняла сверхзадачу.

И дверь закрылась.

Аристарх засмеялся открыто и нежно, щёлкнул каблуками, и пошел, все еще посмеиваясь, к себе, ощущая, что немного-таки влюблен в гранд-даму, приму его любимого оркестра.

Пока Аристарх спал и видел во сне хлеб, деревню и бабушку, произошло вот что.

Вышедшие из гостиницы скрипачки до ресторана не дошли. Они отвыкли от ресторанной атмосферы, страшно конфузились, но, подбадривая друг друга, прошли квартал и скисли. Может не пойдем, подумала Любовь. Может просто погуляем, подумала Вера.

- О, ирландский паб, - не думая, сказала Надежда. – Может зайдем сюда? До ресторана еще тащиться и тащиться.

- Да, пожалуй, в ресторан в следующий раз, - как бы задумчиво отозвалась Любовь.

Вера уже тянула на себя тяжеленную дубовую дверь.

А в пабе было отлично, официантка разносила пинтовыекружки, было шумно, пахло пивом, деревом, мясом, от хмельного запаха щекотало под языком. Играла музыка, отстукивал деревянными каблуками на небольшой круглой сцене, напоминавшей приступочку, краснолицый парняга, так жарко подмигнувший и поднявший за здравие вновь вошедших, что зарделись скулы не только у впечатлительной Верочки, но и у Любы и Наденьки.

Второй парняга, брат-близнец отплясывающего, ловко подхватил их, повлек, обмахнул стол, подвинул стул, и все это так приветливо и пылко, что наши девушки невольно обмякли, расслабились и отдались царящему здесь духу.

А Петя, Вася, Коля сражались. И было уже не до шуток. Сначала они хотели резануться в пейнтбол на троих, каждый сам за себя, и в живых останется только один, но хозяйка клуба, черноволосая мягкая девушка с глазами-револьверами, мягко объяснила: нет, синьоры, сейчас только отрядное сражение, трое на трое, вот и ребята как раз готовы. Трое ребят живо напомнили Пете корриду, виденную им однажды, причем походили они вовсе не на тореадоров.

- Отлично, - чуть дрогнувшим голосом сказал Вася, потом проглотил адамово яблоко, поперхнулся, но уже твердо добавил. – Мы принимаем бой.

Коля хотел по привычке что-то добавить, но не смог.

Бой был всерьез. Хозяйка взяла наших на слабо, и предложила бой без дураков, не какой-нибудь девчачий лазертаг, а настоящий мужской пейнтбол. Петя покатал тяжелый шарик на ладони и сказал, что именно об этом они и мечтали. Хозяйка отвернулась и спрятала усмешку в кулак.

Парни погибали. Троица нетореадоров раскатывала их в блин и пыталась доесть.

- Пристрели меня, командир, - прохрипел Вася, а Коля и хрипеть уже не мог, только смотрел жалобно, словно прощаясь. Петя понял, вот оно, наконец, пришло долгожданное лидерство. Петя несколько секунд повзвешивал его, пытаясь понять, а нужно ли оно ему. Но прилетевший снаряд больно разорвался на предплечье, оставив на нем шеврон командира, и Петя заорал:

- Вперед, мужики! Дадим им …жару! (сказал немного не так, но не важно), - и пошел в атаку.

Вася поддержал массированным огнем. Коля подбинтовалраненого. Бой покатился по нашим правилам.

Все шло, как задумал Аристарх Иванович. Потом Пете засветили в лоб. В шею и поддых. Вася подвернул неумелую руку. Коля закричал тонко и страшно:

- Ааа!!! Наших бьют, - и рванул на рожон, где и был сражен.

Поскуливая, еле живые, сожранные все же местными профессионалами, вернулись в гостиницу, забыв потолкаться кто вперед в дверях. Упали на кровати, было больно.

К утру распухло все, что хотя бы теоретически могло распухнуть. Васек с ужасом смотрел на дрожащую ведущую руку, рука отказывалась лезть в родную манжету. Петро, кряхтя, прижимая к черному глазу бесполезный медяк, сползал под кровать к чемодану, вытащил эластичный бинт. Николя, унимая пляшущие руки, забинтовал Ваську запястье.

Все трое померили по очереди температуру и поковыляли, поддерживая друг друга на поворотах, в репетиционный зал прославленной гостиницы. С трудом вскарабкались на стулья.

Впереди охая и повиливая спинами, опустились похмельные скрипачки.

Петруша поднял черно-сизый глаз и сквозь щелочку увидел, как в дверь бочком пробралась Маруся, завесившая челкой глаза красные. Федор отвернулся, прикусил и зажевал нижнюю пухлую губу.

Маруся идти на генеральную репетицию не собиралась вовсе.

Утром распухшая Маруся сидела на краю ванны и жалела себя. Через полчаса была генеральная репетиция, на которую несчастная Маруся идти не собиралась. Сложенный новенький чемодан стоял посреди комнаты. Маруся складывала его и раскладывала третий раз.

В дверь постучали. Маруся вздрогнула: Аристарх, решила она, Федор, нахмурилась она. Подошла к дверям и молчала.

- Мар-руся, детка, открой, это Майя, - раскатисто разнеслось из-за двери.

Маруся открыла, шмыгнув носом, старательно свешивая челку на зареванные детские глаза. Майя Иосифовна ввалилась в прихожую, заметила сразу и глаза, и нос, и чемодан, и сделала вид, что не заметила.

- Маруся, детка, я ж к тебе по-соседски. За солью.

- Что? – не поняла ночь не спавшая Маруся.

- За солью, шутка такая веселая, - объяснила Майя Иосифовна. – Да нет, мне, Марусенька, средство надо такое, которым волосы ликвидируют правильные женщины, чтоб от обезьян отличаться. В лучшую, конечно же, сторону. Есть?

- Есть, - Маруся ничего не поняла, но коробочку достала на автомате. – Тут полоски восковые, Майя Иосифовна, прикладываете и дергаете.

- О, приложить и дернуть, это именно то, что мне сейчас надо, - как-то чересчур бурно возрадовалась Майя. – Спасибо, Маруся, большое человеческое, ты – отличный человек, Маруся, я рада, что ты пришла в оркестр, честно.

И пожала ничего не понимающей Марусе руку.

Маруся еще пошмыгала и поняла, что подвести Майю Иосифовну не может, и, попудрив все, что выдавало, повлеклась на генеральную репетицию как на плаху.

Во сне Аристарха бабушка вынимала душистый хлеб из печки, Аристарх повел носом, заворочался, но не проснулся.

Майя Иосифовна, не поднимая головы, настраивала инструмент. Перебирала струны, подкручивала колки, и опять перебирала. Оркестранты ежились, исподволь разглядывая друг друга разномастными глазами. Не было еще вторых скрипок, иЛюба с Надей с удивлением, прокравшимся в гулкие головы, обнаружили, что Вера, их точная до педантизма Вера, тоже опаздывает. Дверь в очередной раз открылась, пропустив новую порцию замечательных наших музыкантов. Веру, у которой румянец со вчерашнего дня прописался на скулах решительно и прочно, и Василия Спиридоновича. Люба с Надей переглянулись, интерес мгновенной вспышкой выжегостаточный хмель: ого, на скулах Василия поселился такой же румянец. Словно Вера разделила его на двоих. Скрипачки вперили задумчивый взгляд друг в друга, и потекла, явственно потекла одна от другой мысль, когда же они потеряли Веру.

Вчера был в разгаре вечер, и пиво было совсем некрепким, плотно прижатым пеной, а ноги сами пускались впляс. И Вера, и Надя отплясывали с парнем в зеленом колпачке, очень одобрительно им подмигивавшим, и подстукивавшимдеревянными башмаками. Любовь почему-то вставать уже не хотела, и отбивала такт неустанными хлопками. Вокруг них весело кучковались люди, подпевали и смеялись бойким танцорам.

И тут случилось вот что…

Вторые скрипки не открыли конверты, которые им вручил Аристарх Иванович. Просто лень. Василий Спиридонович вяло пошуршал конвертом, не распечатывая, не деньги, и бросил на гостиничный столик, где валялись два других. Вторые скрипки,так и не заслужившие отдельный номер, валялись вокруг на кроватях. Петр Иванович подцепил с кровати газетку, листнул, зевнул, прочитал, какие команды играют в ближайшее время, ничего интересного, не вдохновило, бросил.

Николай Семенович потянулся, подхватил газетку с кровати коллеги, просмотрел ту же колонку, и даже не скривился, лень.

Василий Спиридонович стоял у окна, широко упершись руками в подоконник, и смотрел, не видя, в чистое прозрачное до ненашести стекло.

За стеклом было все одно и то ж, но вдруг вечерний луч так скользнул по крыше и попал, а может взбудоражил слегка сегодня Аристарх с Марусей, что какое-то узнавание вдруг померещилось Василию Спиридоновичу. Он перехватил руки, уперся поудобней, поморгал, вытянул шею, словно пытаясь заглянуть за угол. Потом потянулся за лучом, прояснилсялицом, и, повернувшись в комнату, словно добавил света в полутемноту узкого гостиничного неуюта.

- Слушайте, мужики, мы тут останавливались уже, в этом самом номере, сто лет назад.

- Ну? – Николай Семенович чуть приподнялся на локте, мутно посмотрел вокруг. – И что? Мы полжизни кочуем, все одно, все едино.

Но Петр Иванович, чуть шустрее мозгами, а может слишком уж ему светило лицо Василия Спиридоновича, неожиданно для себя брякнул:

- Точно, помню. Василий у нас такую феерию устроил тогда!

- Чего-чего? – забубнил Василий, но щеки его затеплели, чего-чего он понял.

Николай Семенович, мозгами потуже, не понял:

- Что устроил?

- Любовь, - торжественно произнес Петр Иванович и заржал как школьник-переросток.

- По шее двину, - серьезно сказал Василий.

- Ну-ну? – воодушевился Николай Семенович, любовь – это было интересно, ничего похожего в программе не было. – Да-да, что-то припоминаю, Василий наш кипятком тогда брызгал, чуть не женился совсем.

- По башке настучу, - неуверенно сказал Василий. – Кончайте, мужики.

Но мужики только начали, поднялись с пролежанных мест, замахали руками, зареготали.

Василий краснел, отбивался, и наконец, попытался зажать голову особо отчаянного говоруна Петра Ивановича подмышкой.

- Не того зажимаешь, - пошутил Николай Семенович, у которого с юмором было совсем туго.

Петр Иванович хрюкал с повизгиванием и щекотался седоватой шевелюрой:

- Верочку напоминаю чем-то?

Василий оттолкнул его с неожиданно возникшей брезгливостью, махнул рукой, словно отряхиваясь от неприятного прикосновения, схватил со стойки шляпу.

- Куда? Куда? – закудахтали Николай с Петром. – К своей? А подружки у нее есть? Познакомь!

Василий полетел вниз по лестнице, и с каждым шагомбудто сильней натягивалась веревочка, связывающая его с прошлым, с Верой, и на последней ступеньке натянулась так, что Василий споткнулся и упал.

Петр и Николай, выскочившие следом из номера, загоготали как два гуся:

- Полетел, голубь наш. На крылах любви, га, га, га.

Но Василий не вставал, и мужики сбежали к нему, запереживали:

- Васька, ты чего? Вставай, вставай, как тебя любовь-то шандарахнула, пффф, - облегченно фыркнул Петр, увидев, что Василий сел, потирая лоб. – Живой, живой.

- Долбанутый только, - метко пошутил Николай Семенович.

Глаза Василия встали на место, он ухватился за предложенную руку, и, сердито дернув, поднялся.

- Ладно, хватит, - продвинул ситуацию к миру шустрый Петр. – Переборщили немного. Тут пивнушка есть недалеко, пошли по кружке мира пропустим? – и хлопнул Василия по плечу.

Василий дернул плечом как кот, зашипел, но как-то сдавая уже позиции.

- Пошли, - хлопнул его Николай по второму плечу. – Прогуляемся заодно. Засиделись совсем с этим чертовым Аристархом. А нам не до него, любовь у нас, пф-ф-ф-хе, да, все-все, Василий, ну чего ты? Как конь копытом бьешь.

Вторые вышли на воздух, хапнули разгоряченными глотками морской вечерней свежести, и пошли, гутаря и погагакивая.

У Василия проглоченный воздух с растворенным солнечным лучом спустился теплым мягким комочком и разместился рядом с сердцем, и грел, неосознанно для него самого. Василий шел и узнавал улицу, по которой ходил с Верой, ступеньку, на которой поддержал ее под руку и почувствовал ее тепло и волнение. И узнал щербину, рядом с которой Вера прижалась спиной к стене, закатившись от смеха. К этой щербине Вася прижался щекой, чтобы сбоку близко-близко видеть Верино лицо, заходясь от смеха и счастья. И темную арку, в которой робкий Вася осмелел и поцеловал первый раз в жизни свою Веру. И так это было близко, что Василий Спиридонович затих, пытаясь понять, вспомнить, что же случилось, как он потерял свою Веру. И Петр Иванович, и Николай Семенович, похорохорившись, тоже притихли, подхваченные волной его настроения. И потихоньку что-то запело, заиграло в них, что-то про своих Вер, которых они тоже растеряли на длинном пути.

А Василий встряхнулся, не все же потеряно, Вера есть, есть, она близко, и он может вернуть, забрать ее у всех. И когда они ввалились в ирландский паб, и Василий сходу увидел танцующую в центре круга Веру, он ничуть не удивился, он был к этому готов. И прямо пошагал к ней. Лацканы темного пиджака широко распахнулись, обнажая белую рубашечную душу. Вася нес Вере улыбку, любовь, двадцатилетнее незамутненное счастье.

Вера обернулась в танце, разгоряченное лицо, разлетевшиеся брови, горячая улыбка, и наткнулась взглядом на Василия. В глаза, а потом клинком прямо туда, где под тонкой белой рубашкой бьется сердце. И Василий налетел с размаху на клинок, и осел, и не понял, что погиб. Столько ненависти было в этом неожиданном взгляде, столько, что Василий застонал, и шагнул еще, глубже-глубже насаживаясь на клинок.

Вера, захваченная врасплох, пошатнулась, со всех сторонпотянулись руки, подхватить, Василий отшвырнул их в негодовании, и привычным, давно забытым движением, сгреб ее в охапку. Вера жахнула Василию пощечину, и еще, и еще одну. Василий выпустил Веру и моргал.

Удивленные глаза и еще улыбающиеся рты, застывшие руки и отстукивающие по инерции затихающие каблуки. А Вера заплакала и прильнула к Василию туда, где сердце. И все заотворачивались, заподхватывали друг друга под руки, разожгли затухающий танец и хороводом ушли от Веры с Василием. А Василий все гладил Веру по голове и шептал в макушку:

- Ничего, ничего, как-нибудь, ничего…

Вера села к Любови и Надежде. Василий отдал ей скрипку и потоптался еще рядом, не в силах расстаться. Вера взглядом отпустила его, и улыбкой пообещала, что ненадолго.

Василий Спиридонович пошел на место. Любовь и Надежда переглянулись понимающе и снисходительно-нежно.

Альты удивленно потолкали друг друга под бока, закряхтели стариковски, зашипели, под боками было особенно больно. И словно впервые увидели наших скрипачек. Не змеи они были, не тетки, и даже не просто нормальные женщины, а настоящие красавицы. Женственные, с благородно прямыми шеями, длинными и трогательными. Альты обалдели и застеснялись как подростки. И когда Надежда уронила смычок, кинулись, сшибая друг друга, под стул, схватили и подали его втроем. Надежда покраснела, а Любовь засмеялась иронично-гортанно. И от этого смеха что-то окончательно стронулось в головах альтов.

Эту пасторальную сцену с пастушками прервал пушечный удар расхлобыснутой двери и бурное появление запоздавших вторых: Николая Семеновича и Петра Ивановича. Рты перекошены, волосенки вздыблены, кулаки потрясают воздух.

Аристарху приснилось, что бабушка сдвинула хлеб с лопаты на стол и позвала:

- Сташенька, иди, маленький. Спробуй первый.

Аристарх потянулся-потянулся ноздрями за хлебом и проснулся. Проспал! Заподхватывал, заметался, обронил миллиондолларовую свою улыбку, подхватил и побежал.

- Сидите??? – проорал всегда спокойный Николай Семенович. – Ага, видал?? – обратился он к Петру Ивановичу, - сидят они.

Коллектив вздрогнул единым организмом и коллективным разумом помыслил: сбрендили!

- А это видали??? – помахал Петр Иванович знакомым конвертом.

- Письмо щастья, - едко пошутил Николай Семенович.

- Рразворачива-аем, - развернул Петр Иванович.

- Смотрим, - продолжил Николай Семенович.

- Смотрим, - согласился Петр Иванович.

- Ну и что? – буркнул Федор. – Билеты.

- Пейнтбол? – выкрикнули альты, покосились на скрипачек, и сели, смутясь.

- Филармония, - отмахнулся Николай Семенович. – Это не главное.

- А вот афишка в конвертике лежит. А сзади на чистеньком-то, что написано?

- Что?

- А вот что. Читаю, рукой гениального Аристарха нашего Ивановича писано, - Петр Иванович торжественно, срываясь от волнения голосом на фальцет, прочел:

- Виолончель – бриллиант. Болтается без оправы. Края ей запиливают альтисты, с другой стороны давит фагот, сверху замазывает Марусино бумканье. Все не годится. Проиграем. Первые – пресны, старые девы. Добавить им живости, жирности, специй тире кафе, ресторан. Вторые скучны до смерти. План.

- Слушайте, слушайте, план у него! – подняв палец,возопил Николай Семенович, страшно пуча глаза.

Петр Иванович дочитал:

- План. Первые – кафе. Зачеркнуто. Ресторан. Поедят, попьют, на людей станут похожи. Эм бэ. Что означает – может быть, - перевел Петр Иванович.

Альты – Дети, карьеристы. Сказать каждому, что он лучше другого. Зачеркнуто. Диснейлэнд. Зачеркнуто. Пейнтбол. Подчеркнуто. Старым – рок-концерт, рок-фестиваль. Зачеркнуто. Оглохнут. Филармония!!!! Восклицательные знаки.Пусть послушают как люди играют, может взбодрятся. Маруся. Зачеркнуто. Зачеркнуто. Зачеркнуто. Непонятно написано.

Маруся опустила и колотушку, и руки, и голову.

- Маруся. Настроить. Зачеркнуто. Влюбить. Индивидуальные. Федор равно Майя, Маруся, непонятно. Федор. Вызвать жену? Вопрос. Зачеркнуто. Оставить так, не опасен. Вопросительные знаки. Майя – только одно, выщипать брови на переносице, не пугать судей.

Петр Иванович опустил бумажку, и вовремя успел отскочить в сторону. Маруся, не разбирая дороги, пронеслась к двери, врезалась во входящего Аристарха, и, не заметив, и не поняв, дальше влепилась в дверной косяк и скрылась в коридоре.

- Что? – спросил недоумевающий Аристарх.

- Кто будет похож на людей? Кто?! Ты сам-то кто?! – Василий Спиридонович чертом выскочил перед Аристархом, и замахал кулаками перед его длинным аристократическим носом.

- Каких людей? – отшатнулся под натиском Аристарх, потряхивая как конь головой, пожимая плечами.

- Вася! – повисла на Василии Вера. – Не надо!

- Вера! Вера! Верочка! – завизжали скрипачки, подхватывая подругу и пытаясь оттащить ее в сторону.

- Дети!!! Кто тебе дети?! – кричали альты за их спинами.

Петя вскинул руку. – У меня вон часы Ролекс! А ты - дети!!

- И у меня! И у меня! - завопили двое остальных, изо всех сил вытягивая вверх свои вывихнутые, все в синяках, руки.

Аристарх вздрогнул, увидев эти печальные руки, и черный огненный глаз Петруши.

- Ого, - охнул он, инстинктивно прикрываясь папочкой. И получил чем-то увесисто по шее. Шарахнулся и чудом увернулся от второго удара. Фагот просвистел мимо.

- Не опасен Федор?! Я тебе дам не опасен! – подпрыгивал разошедшийся фагот. – Я тебе дам жену! И Майю! И Марусю!

- О-ёёёёй, - переключились скрипачки на Федора. – Ой, Феденька! Не надо!! Убьешь!! – висли, цеплялись за руки, гладили по взъерошенной голове.

- И убью, - проворчал, успокаиваясь, Федор. – Не опасен, гляди ты.

Перехватил поудобней фагот, поднял, но скрипачки встали стеной. Вторые и альты потеснились кучей, окружили Федора, поволокли куда-то. Летели на пол пюпитры, сыпались ноты, хрустели страницы. Крики, тяжелое дыхание, взвизги.

Аристарх упал на стул, зажмурился изо всех сил, и зажал уши руками. Невыносимая какофония скандала растерзала его музыкальную душу в клочья. Если бы его сейчас били, топтали, он бы не шевельнулся. Он впал в ступор.

Но никто не бил и не топтал его. Федор выдрался из рук, подошел к сопернику, и не ударил, не смог. Плюнул, хотел бросить инструмент об пол, но вытер его рукавом, и вышагал, переваливая пузцо, из зала.

На освободившееся возле Аристарха место вырвался Василий Спиридонович:

- Э-эхх, дрянь!! – махнул с презрением, взял Веру как девочку за руку, и увел за собой.

Альты посмотрели на Надежду и Любовь.

- Пойдемте, мальчики, пусть его, жалкий человек, - и ушли. Миссия была выполнена, драки не произошло.

- Дуррак, - сказал на полном серьезе вечный несмешной шутник Николай Семенович.

- Полный, - покачал головой Петр Иванович. – Забирай свой план.

Аристарх не поднимал головы. Петр Иванович пристроил бумажку Аристарху в сгиб локтя, она выпала, поднял, положил ему на колено, удержалась.

Оба вздохнули как над покойником, надели шляпы, и покинули зал за остальными, держась один другому в затылок.

Аристарх сквозь притиснутые к ушам ладони услышал наступившую тишину. Тишина звенела и стала наконец режуще-нестерпимой. Он отнял руки от ушей, разжал веки, выпрямился, встал. Листок с планом слетел с ноги, чуть покружился и присоединился к нотам на полу. К его любимому концерту для его любимого оркестра. В зале сидела одна Майя, опустив голову к инструменту. Аристарх потянулся к ней руками, всем телом, как к последней надежде. Он не был больше сиятельным, не был сверкающим, не был миллиондолларовым. Светлые волосы повисли над сморщенным лбом, губы кривились.

- Майя, - позвал он.

Майя Иосифовна подняла лицо, и Аристарх пошатнулся. На него смотрело совершенно неузнаваемое безбровое лицо. И это страшное лицо поиграло безбровыми бровями и заговорщицки спросило:

- Ишо чо надо? Зубы может выбить?

И Аристарх не выдержал. Он сложился, скрутился, свинтился, захлебнулся детским плачем:

- Я же хотел как лучше… Я хотел… я не могу… я ведь люблю… люблю оркестр…музыку…больше жизни…а вы…вы все…

- А мы и есть музыка, Аристарх, мы и есть.

- Вы – дураки, пьяницы, - захлебывался Аристарх. – Лентяи, бездари.

Майя обняла его. Он прижимался мокрым лицом к бархатному платью, и чувствовал табачную горечь от него:

- Да, Аристарх, а еще мы бабники и бабы…и малолетние нахалы, и старые девы, и потертые старые хрены…

- Вы не можете быть музыкой! Не можете!.. Бах и вы! Моцарт…и вы, как это можно?!! - рыдал Аристарх.

Майя гладила его мягкой ладонью по голове. Ладонь тоже пахла табаком.

- Вы, Майя, даже вы… Федор… и вы…как можно это??? Как? И вот эта музыка…

- Можно, Сташа, можно… поплачь, поплачь, маленький. Вот доплачешь сейчас и айда ко мне. Я хлеб сегодня испекла. Вку-усный. По бабушкиному рецепту. Чудо-печку с собой таскаю. Тут всегда хлеб не такой. Пойдем…

И Аристарх, утихая, чувствовал, как через горький дымный запах черного бархата пробивается потихоньку теплый надежный хлебный дух.

- А на конкурс не пойду я. И никто из наших не пойдет. Ты уж сам давай.

И Аристарх закивал, понимая.

Шел дождь. Во дворе не было ни кошек, ни птичек. Одинокие фигурки с собаками на поводках жались к фонарным столбам и растворялись в их жиденьком свете. Аристарх закончил полировать концертные ботинки, оторвался, увидел еще какую-то тень на одном, дыхнул и довел бархоткой до идеального блеска. Поставил. Дошел на цыпочках в носках до окна, уперся лбом. Отразился в ботинках весь, вытянувшийся, прямой, застывший. Дождь бил по стеклу, прямо ему в лицо, но он не отворачивался. Вздохнул. На цыпочках - до ботинок. Обулся. Дрожащей рукой пригладил чуб, перекрестился неумелой рукой и пошел.

Выход его оркестра. Ложи. Хрустальные люстры. Зал полный сияющих украшений и черных фраков. Рокот разговоров, отдельные смешки. В первом ряду - строгое жюри мирового класса. Пустая сцена. Пустые стулья. На сцену выходит Аристарх Иванович. И зал замолкает. Сначала замолкают женщины, поворачивают головы к нему, сверкнув на мгновение бриллиантами в ушах. За ними поворачиваются тугими черными корпусами мужчины. Аристарх невозможно красив. Его аристократическая бледность стократно подчеркнута яркостью голубых, пронзительно неземных глаз. Одинокий хлопок, и покатила волна аплодисментов. Стихла. Зал замер в тишине. Старичок с фрейдовской бородкой в жюри вытянул шею, заглядывая за спину Аристарху, словно пытаясь разглядеть, куда он спрятал свой оркестр.

Аристарх заговорил:

- Уважаемые дамы и господа! Я пришел сюда, чтобы просить прощения. Я очень обидел свой оркестр, обидел каждого музыканта, обидел вас, пришедших сюда послушать музыку. Я прошу простить меня. Прошу жюри рассмотреть возможность нашему оркестру, - поправился. – Оркестру представить конкурсное выступление в другой день, с другим дирижером. Сегодня музыки не будет. Простите.

В зале стало так тихо, что казалось, кресла пусты так же, как стулья на сцене.

Аристарх поклонился и повернулся, чтобы уйти. На сцене стояла Маруся. Маруся держала в руках колотушку, и на ее честном лице была написана решимость колотушкой этой то ли играть, то ли биться насмерть. Марусю в ее короткой жизни ни разу не обманывали, и она не поверила. Не смогла, не захотела, не выдержала, пришла… Она свирепо исподлобья глянула на жюри, как смотрела бы пещерная женщина на саблезубого тигра, посмевшего прийти за ее мужчиной, сжала колотушку, и встала за инструмент.

Вася влетел в комнатушку альтистов:

- Пацаны! То есть, мужики! Там Аристарх! Он пошел! А мы?!

Петя, командир славной тройки, скомандовал:

- Мужики, быстро! Колян, бинтуй!

- Есть, - весело отозвался Колька.

В пацанах бушевал военный бравурный марш.

За стенкой шуршали, надевая платья, скрипачки.

"Он же хотел как лучше", "Бедненький, как жалко", "Дурашка", - подумали по отдельности скрипачки.

- Из-за него одного пропадать, что ли, нашему выступлению, столько готовились, - сказали вслух.

В скрипачках вихрем кружились вальсы весенних балов.

Аристарх благодарно, нежно, несчастно посмотрел в глаза Маруси. Маруся отчаянно протянула ему душу. И за ее спиной неожиданно возник Федор с фаготом наперевес. Фагот рыкнул. Взгляды прервались. Федор встал, расставив короткие ноги, упершись в сцену, охраняя Марусю от всех. И Маруся оглянулась, и улыбнулась ему. С признательностью защитнику, телохранителю, мужчине. Федор расцвел, неудачно перехватил, чуть не выронил фагот. В сердце Федора затрубил, перекрывая шум крови, рог Роланда.

Аристарх стоял спиной к залу, дирижерская палочка в правой руке чуть подрагивала, поднимаясь. На сцену одна за другой, шелестя черными подолами, ослепляя обнаженными спинами, прошествовали Вера, Надежда, Любовь. За ними шаг в шаг, вереницей - Петя, Вася, Коля. И сели одновременно, на автомате вынимая инструменты, следуя глазами по тонким,переливающимся под атласной кожей цепочкам позвонков, мимо трогательных лопаток, вниз-вниз, так что захватывало дух.

Замерший зал оттаял, захлопал, запереговаривался. Дедушка с фрейдовской бородой осел в кресле, поерзал, устраиваясь поудобней.

Василий Спиридонович почувствовал, потянулся за Верой, втиснулся во фрак, взял потертый футляр и молча вышел из номера. Петр Иванович и Николай Семенович, переглядываясь в полной тишине, обулись и посеменили за ним. В их душах серебрилась загадочная мелодия Шерлока Холмса.

Последней на сцену вышла Майя Иосифовна, играя на ходу. Густо-черным нарисованные брови, в том числе на переносице, откровенно смеялись. Она решительно села, мужским резким движением установила виолончель, игриво приобняла ее ногами. Фрейдовский старичок подскочил и бурно зааплодировал. Майя Иосифовна величественно кивнула,и оркестр сел. Аристарх вдохнул, как всхлипнул, и поднял палочку.

Аромат музыки плыл по залу, подчиняясь рукам дирижера. Вступили скрипки, верхние ноты аромата: нежные, светлые, ясные, певучие, теплые. За ними матово, мягко - альты, робко, как вступающие на незнакомый путь подростки следуют за опытными женщинами. Ноты сердца – густая, насыщеннаявиолончель, смородиновый фагот. Дополняя друг друга, дразня, страдая, изнемогая, сплетясь воедино. Первобытные дикие грозовые литавры разорвали их связь навеки. Фагот багрово окрасился ревностью раненного сердца. Виолончель прикрылась грубоватой иронией. И терпким шлейфом протянулась над навострившим ноздри залом завораживающая, доверчиво раскрывшаяся любовь первых и вторых скрипок, трепетная, страстно-земная, задумчивая, щемящая, потерянная и вновь обретенная… и затихла, превратившись в тишину. И тишина продолжала звучать в каждом. Зал прикрыл глаза, резонируя, отзываясь. И замер.

И замер Аристарх. Не шевелились оркестранты. Застыло жюри. И кто-то из публики, не в силах никакими подходящими словами выразить обуревавшие его чувства, крикнул:

- Браво!

И словно прорвало. Зашумело. Закричало. Слилось в едином порыве:

- Браво! Браво!! Бравооо!!!!!

И Федор сказал:

- Отстрелялись, теперь можно и пожрать.

И засмеялись правильные скрипачки, залились, закатываясь, альты, захлопали Федора по плечам вторые. Смеялась Маруся, подбрасывала кверху брови Майя Иосифовна.

Только Аристарх стоял, ничего еще не понимая, и крупно вздрагивая всем телом, как только что финишировавшая призовая лошадь.

- Расслабься, все, - хлопнул и его по плечу Василий Спиридонович. – Дай пять, а ты ничего мужик.

- Давай, давай, - подходили к нему по очереди мужчины, звонко били ладонью о ладонь.

- Держи, молоток, - протянул широкую лапу Федор.

Аристарх пожимал и пожимал дружеские руки, с глуповатой улыбкой, медленно-медленно возвращаясь на землю.

Запищали и набросились на него женщины - оркестрантки. Целовали в щеки, повисали на шее, не стесняясь. Он обнимал-обнимал, своих, родных, любимых. На сцену потащили букеты. Чужие декольтированные женщины окружили, завертели его, тоже целуя, прижимаясь, щелкали вспышки. Аристарх вдруг потерялся, застонал, дернулся, высвобождаясь. Прочная, надежная как маяк, Майя Иосифовна протянула ему руку, вытащила из котла. И Аристарх увидел Марусю. Маруся стояла, прижав вытянутые руки к телу, и безропотно, прощаясь, смотрела, как Аристарха уносило от нее круговоротом породистых великолепных женщин. Аристархкашлянул, не зная зачем, с силой дернул лацканы фрака, и чуть вразвалку подошел к Марусе. Открыл рот, закрыл, решился, открыл снова и хрипло произнес:

- Придешь сегодня на индивидуальные занятия?

И Маруся сказала:

- Да.