Осада Бобруйской Крепости

Из Записок артиллериста Егора Зарубина, 1812 год.

Император французов шёл на Москву, как завоеватель древних времён - с огнём и мечом, с уверенностью, что одно лишь его появление заставит Россию склонить голову. Он уже покорил Европу, разгромил прусские и австрийские армии, растоптал испанское сопротивление. Теперь его "Великая Армия" - полумиллионное воинство двадцати народов - хлынула через Неман, как чёрная туча, затмевая солнце.

Наполеон верил, что русские, как и все прочие, примут бой у границы - и будут разбиты. Но наши армии отступали, заманивая его вглубь бескрайних равнин, где кончались запасы фуража, где дороги превращались в пыльные тропы, а колодцы высыхали под палящим солнцем. Но цель стояла предельно чёткая - Москва!

Сердце империи. Символ. Если падёт Москва - падёт и воля к сопротивлению. Так думал Бонапарт.

Но он не знал, что в маленьких крепостях вроде нашей - в Бобруйске, где земляные валы еще пахли свежей глиной, а пушки стояли на незаконченных бастионах - уже ждали его.

И первый удар его "Великой Армии" приняли на себя мы.

***

Июль 1812 года.

Жара стояла невыносимая. Воздух над Березиной дрожал, как перед грозой, но гроза эта была не от природы, а от французов. Мы знали - они идут.

Наш гарнизон не спал уже вторые сутки. После того как вчера прискакал казачий разъезд с вестью, что авангард Жерома Бонапарта, брата Наполеона, в пятнадцати верстах, комендант Игнатьев приказал удвоить караулы.

Теперь на валах стояли часовые, в казармах дремали солдаты, не снимая амуниции, а у пороховых погребов дежурили офицеры с зажженными фитилями - на случай, если придется взрывать запасы.

Я прошёлся вдоль батареи, проверяя орудия. Шесть двенадцатифунтовых пушек - наши "кормилицы", как их называли канониры. Возле каждой - кучи ядер, банники, вёдра с водой. Всё готово.

- Спишь? - спросил я у бомбардира Петьки, который, свернувшись калачиком, дремал у лафета.

- Нет, - буркнул он, не открывая глаз. - Размышляю.

- О чём?

- О том, как оно - убить человека.

Я не ответил.

Петьке было семнадцать. Он ещё ни разу не стрелял в живого.

***

Я стоял на бастионе, обтирая пот со лба, и вглядывался вдаль. Там, за пыльными дорогами, уже маячили тени всадников - фланкёры, разведчики проклятой «великой армии». Наш комендант, генерал Игнатьев, приказал не стрелять, пока не подойдут ближе. «Береги порох, - говорил он, - нам его ещё долго держать».

А держать, видно, и правда пришлось бы. Крепость наша была новая, стены толстые, но достроена не до конца. Вон там, у восточного вала, ещё землю утрамбовывали, когда нам донесли, что сам брат французского императора с корпусом идёт на Бобруйск.

Туман.

Он висел над Березиной, как дым после пожара, ленивый, густой, нехотя поддающийся первым лучам солнца. Я стоял на северном бастионе, оперевшись на холодную чугунную пушку, и всматривался в серую пелену за рекой.

Ночь была тревожной.

Сначала - далёкий топот конницы. Потом - вспышки факелов. Затем - долгие, напряжённые часы тишины, прерываемые лишь редкими окриками часовых.

- Зарубин, - прошептал рядом фейерверкер Семёныч, старый служака с лицом, изборождённым шрамами, - чуешь?

Я насторожился.

Тишина. Но не та, что была час назад. Теперь в ней слышалось другое - глухой гул, будто отдаленный гром.

- Готовятся, - хрипло пробормотал Семёныч. - Уже скоро начнётся.

Я стиснул зубы.

***

Когда небо на востоке начало сереть, с командного пункта донёсся резкий голос поручика Грекова:

- К орудиям!

Мы вскочили, сбиваясь, толкаясь, занимая места.

Я встал у своей пушки, провел ладонью по холодному металлу.

- Видишь? - Семёныч ткнул пальцем в сторону, откуда должны были появится французы.

Туман поредел. И сквозь него проступили они.

Сначала - тени. Потом - чёткие силуэты. Кавалерийские разъезды. Пехотные цепи. А дальше, в дымке, - тёмные прямоугольники батальонов, сверкающие на солнце штыки, развевающиеся знамена.

- Господи благослови… - прошептал кто-то.

Я перекрестился.

И в этот момент с их стороны раздался первый выстрел.

— Приготовиться! — рявкнул поручик Греков.

Я наклонился к своему орудию, проверил запал. Сердце колотилось, но руки не дрожали.

Первая французская граната ударила в земляной вал, осыпав нас комьями глины. Вторая перелетела и разорвалась уже внутри крепости - кто-то закричал.

- Огонь!

Наша батарея выстрелила в ответ. Дым застлал глаза, но сквозь него я видел, как одно из французских орудий перевернулось от удачного попадания.

- Молодцы, ребята! - хрипел старый фейерверкер Семёныч, заряжая следующее ядро.

Французы не спешили лезть на штурм. Они били издалека, пробуя нас на слабину. Но мы отвечали.

***

Туман стелился над Березиной, цепляясь за камыши, будто нехотя рассеиваясь перед лицом грядущего дня. Я стоял на северном бастионе, кутаясь в шинель, и щурился в серую мглу. Ночь была тревожной - то и дело доносились отдалённые крики, ржание лошадей, скрип повозок где-то вдали. Французы не спали. Значит, и нам не до сна.

- Зарубин, на батарею! - резко крикнул фельдфебель.

Я сплюнул, перекрестился на тусклеющий в предрассветной тьме шпиль гарнизонной церкви и побежал к своим.

Шесть наших двенадцатифунтовых пушек выстроились вдоль вала, жерлами в сторону противника. Возле каждой - кучи ядер, банники, вёдра с водой. Пушкари, бледные от недосыпа, но бодрые, проверяли запалы.

- Видишь вон те огни? - хрипло спросил старый Семёныч, указывая на мерцающие точки в рядах французов. - Это у них биваки. Скоро начнётся.

Я кивнул, натягивая мокрую от росы тряпицу на запальное отверстие. Вдруг - резкий звук трубы. Потом ещё одна. И тишина.

- Готовьсь! - пронёсся голос поручика Грекова.

Сердце заколотилось так, что казалось, вырвется из груди.

Сперва - далёкий всполох, будто молния без грома. Потой - свист.

- Ложись!

Я едва успел пригнуться, когда первое ядро ударило в земляной вал в двадцати шагах от нас. Грохот. Грязь брызнула во все стороны.

- Батюшки! - ахнул молодой бомбардир Петька, вытирая лицо.

- Молчать! К орудиям! - рявкнул Семёныч.

Французы били методично. Второй залп - ближе. Третье ядро рикошетом ударило в кирпичную кладку казармы, осыпав двор щебнем.

- Ответный залп! Пли!

Наша батарея дёрнулась назад, выплюнув дым и огонь. Я на мгновение ослеп, но сквозь звон в ушах услышал дикий вопль с французской стороны:

- Попали! Горит у них!

Действительно, одна из французских повозок за кордоном вспыхнула факелом.

- Браво, ребята! Ещё! Продолжаем! Огонь!

***

К полудню бой превратился в методичную дуэль. Мы стреляли, они отвечали. Дым застилал солнце, превращая день в сумерки.

- Зарубин, бери банник! - Семёныч, чёрный от копоти, тыкал пальцем в задымившееся жерло.

Я схватил мокрый банник, прочистил ствол. Руки дрожали - не от страха, от напряжения.

Вдруг - страшный удар. Взрыв.

- Шанец разрушен! - закричал кто-то.

Я обернулся: левый редьют дымился, среди обломков копошились люди.

- Раненых к фельдшеру! Остальные - на места!

Французы, почуяв слабину, участили огонь. Новое ядро снесло угол порохового погреба.

- Второй расчёт - к орудию!

Кровь стучала в висках. Во рту пересохло. Но когда поручик скомандовал:

- Заряжай картечью!

Я действовал на автомате: пыж, заряд, ещё пыж.

- Целься ниже… Огонь!

Грохот. Визг картечи. А вдали — французская цепь рассыпалась, как гнилая ткань. Хороший выстрел.

***

К закату стрельба стихла. Мы сидели у орудий, глухие от канонады, перевязывая ожоги и ссадины.

- Легко отделались, - хрипел Семёныч, протягивая флягу. - Завтра будет хуже.

Я глотнул жгучего первача, глядя на зарево за рекой. Сколько ещё нам осталось? Сколько сил мы ещё потратим?

Но крепость стояла. И мы стояли.

***

К вечеру стрельба стихла. Французы разбили лагерь в полувёрсте от крепости - костры их светились, как звёзды, пойманные в силки.

Я сидел у своей пушки, жевал чёрствый сухарь. Рядом бредил раненый егерь - его притащили с вылазки, пуля пробила ему лёгкое.

- Завтра, - шептал он, - завтра они пойдут на приступ…

- Не пойдут, - буркнул Семёныч. - У французов дела поважнее есть. Москву нужно торопиться им брать. Все основные силы туда уйдут.

Но мы всё равно ждали.

***

На рассвете французы снова начали обстрел. Ядро ударило в бруствер, и осколки кирпича оцарапали мне щёку.

- Вон они! - кто-то закричал.

Из леса выходили колонны пехоты. Неужели на штурм?

Но нет. Они развернулись, обходя крепость стороной. Только кавалерия осталась - наблюдать, чтобы мы не вырвались.

- Блокада, - проворчал поручик. - Значит, будем сидеть.

***

Мы простояли в осаде до самой осени. Французы так и не решились на штурм - им хватало хлопот под Смоленском и Москвой. А когда пришли вести о бегстве Наполеона, они просто исчезли, как утренний туман над Березиной.

Но я до сих пор помню тот первый день, когда земля дрожала от канонады, и мы, закопчённые порохом, стояли у своих пушек, готовые драться до конца.

***

Октябрь 1812 года.

Моросил холодный дождь. Он стучал по моей пробитой шинели, стекал за воротник и смешивался с потом, хотя стоять на посту уже не было прежнего напряжения. Французы перестали стрелять неделю назад.

Я стоял на северном бастионе и смотрел на их лагерь. Там, где раньше горели костры, слышались песни и звон кузнечных молотов, теперь царила странная тишина. Лишь изредка мелькали фигуры солдат, спешно грузивших повозки.

- Уходят, - хрипло сказал Семёныч, подходя ко мне.

- Куда?

- На запад. Говорят, Бонапарт из Москвы бежал.

Я не поверил. Как может бежать тот, кто полгода назад казался непобедимым?

***

На следующий день поручик Греков отправил разведчиков. Они вернулись к вечеру, мокрые, но довольные.

- Лагерь пуст, ваше благородие! - доложил унтер. - Оставили палатки, больных, даже пару пушек бросили. Ушли ночью.

Мы молча переглянулись. Четыре месяца осады. Четыре месяца под обстрелами, в ожидании штурма. И вот - просто ушли.

- Значит, правда, - прошептал Петька. - Мы победили?

Семёныч фыркнул:

- Не мы. Русская земля их победила.

***

Когда наконец открыли ворота и наш отряд вышел осматривать бывший французский лагерь, картина открылась удручающая.

Повсюду валялись обломки повозок, пустые бочки из-под пороха, обрывки мундиров. Возле потухших костров сидели больные — кто-то с обмороженными ногами, кто-то с горячечным блеском в глазах. Они даже не попытались встать при нашем приближении.

- Воды... — простонал один, еле говоря по-русски, посиневшими губами.

Петька сунул ему свою флягу. Француз жадно прильнул к ней, расплёскивая содержимое на свою засаленную шинель.

- Зачем вы сюда пришли? — спросил я.

Он поднял на меня мутные глаза:

— L'Empereur... l'Empereur a ordonné... Император... Император приказал... - и закашлялся.

Семёныч мрачно осмотрел брошенные пушки:

- Видишь, Егор? Это не отступление. Это бегство.

Действительно, стволы орудий были заклёпаны - значит, уходили в такой спешке, что даже не могли увезти их с собой.

***

Вечером, когда мы уже собирались возвращаться в крепость, раздался крик:

- Лошадь!

На нас выехал французский драгун на измождённом коне. Увидев наших солдат, он резко осадил животное, но не стал разворачиваться. Вместо этого медленно поднял руку - в знак того, что не собирается сражаться.

- Один отстал, - пробормотал Семёныч.

Драгун что-то крикнул на своём языке. Потом неожиданно выхватил пистолет и выстрелил в воздух.

Мы вздрогнули, схватившись за ружья.

Но он просто развернул лошадь и ускакал прочь, оставив за собой только клубы пара от дыхания животного да эхо выстрела, раскатившееся по лесу.

- Это был их последний выстрел под Бобруйском, - сказал поручик Греков.

- Надеюсь, - добавил я.

Туман над рекой рассеялся. Чуть ли не впервые за долгое время ясно светило солнце.

***

На следующий день пришло официальное известие: Наполеон оставил Москву. Его армия отступала по разорённой Смоленской дороге.

Мы стояли на валах, смотрели на опустевший лагерь и не знали, радоваться ли нам. Ведь где-то там, на западе, ещё лилась кровь. Ещё шла война.

Но для Бобруйской крепости — она закончилась.