Осеннее обострение

Осеннее обострение

«Ибо нет места без духа»

(лат. Nullus enim locus sine genio est)

Ирина Владимировна покинула отчий дом сразу после окончания школы, и никогда больше не возвращалась в него надолго. В последний ее школьный год умерла мама, смысл и опора жизни, без нее в холодном и пустом доме она чувствовала себя беспризорницей. Отца она любила не меньше, но заменить ей мать Владимир Николаевич не смог хотя бы потому, что все время пропадал на службе. А служил отец полицейским полковником и начальником местного УГРО, потому натурой обладал суровой и в проявлении чувств отличался спартанской сдержанностью. А дочери так не хватало тепла!

Тем более удивительно, что в жизни она пошла по стопам отца, поступила в юридическую академию, а после нее стала следователем прокуратуры. Причем толковым следователем, о чем говорил хотя бы ее быстрый рост по службе. В этом месте кое-кто ухмыльнется и скажет: «Конечно! При таком-то папе, как дочке не расти!» Но нет, не так.

Еще в школе, получая паспорт, она взяла фамилию матери, Семенова. Свое же родство с полковником Пронским никак не афишировала и об этом мало кто знал. Чем отец, безусловно, ей помог, так это сыскарскими генами. Ими он наделил дочку в полной мере, на трех мужиков хватило бы.

В общем, жили отец с дочкой каждый своей жизнью, и жизни их в основном протекали параллельно. Конечно, присматривали друг за другом издали. Иногда даже пересекались по службе, хотя бывало такое редко, чаще они встречались в этом самом доме, когда Ирина приезжала навестить отца. Такое случалось несколько раз в год: праздники полковник отмечал здесь редко. Все время служба, служба, он будто избегал оставаться дома один. Тогда-то Ирина стала догадываться, что отец винил себя в смерти жены, своей Людочки, и только служебные заботы давали ему шанс забыть о потере. Понятно, что особой близости и в этот период у них не возникло. Они ощущали родство, как воздух, которым дышали, но двери свои держали всегда едва приоткрытыми, готовые, чуть что, сразу их захлопнуть. Тут отец и дочь стоили друг друга вполне.

А когда Владимир Николаевич вышел на пенсию, Ирина не на шутку встревожилась за него, потому что не знала, как будет отец чувствовать себя в новых обстоятельствах. Ведь недаром существует байка о военных, мол, они стройные и подтянутые, пока их портупея держит, но стоит ремни отпустить, ветераны и рассыпаются. Байка, прямо сказать, основания под собой имела, а Владимир Николаевич, как-никак, в органах прослужил всю жизнь. И уж он-то более, чем кто другой, соответствовал определению настоящего полковника.

Она стала навещать его чаще, насколько работа позволяла, заводила с ним длинные разговоры – обо всем, о них самих, о жизни вообще. С удивлением узнавала отца с неведомой ей стороны, он оказался интересным рассказчиком, и прекрасным собеседником, умел слушать, умел задать правильный вопрос. Неожиданно он открылся ей очень мудрым человеком, что не стало бы для нее сюрпризом, будь между ними всегда близкие отношения.

Все тревоги глянулись ей напрасными, отец не думал унывать или пускаться в крайности. Он и занятие себе нашел, чем будет заниматься на пенсии, верней, придумал его заранее. Нет, не садоводство. И даже не рыбалка, хотя рыбачил всю жизнь заядло.

– Я, доча, мемуары решил писать, – он нахмурил косматые седые брови, и глянул из-под них настороженно, ожидая реакции Ирины: не засмеется ли? – А? Как смотришь? Мне много чего записать надо бы, пока не забыл. Да и просили давно: напиши да напиши. Уже и название есть: «Записки начальника уголовного розыска». Или что-то в этом роде. Как тебе? Пойдет? Одно плохо, литературного таланта нет. Кроме рапортов и докладных, ни в чем больше понятия не имею. Ну, ничего, времени теперь у меня полно, научусь. Или найду кого-то, кто мои заметки в божеский вид приведет. Как думаешь, сдюжу?

Ирина любила, когда отец такой, веселый, полный энергии. Таким она его и запомнила.

Последняя их встреча состоялась в конце августа. Через неделю, в начале сентября он ей позвонил и с радостным возбуждением сообщил, что ему повезло и нужного человека, литературного секретаря, он нашел. Ирина как всегда торопилась, потому толком отца не расспросила, о каком человеке идет речь. Больше они не разговаривали.

Дней через десять Ирина Владимировна спохватилась, что давно не слышала голоса отца. Когда дозвониться к нему не смогла, сразу почему-то заволновалась. Непонятно с чего охватило вдруг ее предчувствие неотвратимой огромной беды. Бросив все, она села в машину и помчалась к отцу домой.

Дом, небольшой одноэтажный особняк из красного кирпича и с позеленевшей шиферной крышей, встретил ее настороженным молчанием. Он будто зверь припал к земле и затаился. Ирина звонила, стучала в двери – все без толку. На крики ее тоже никто не откликнулся. Она обошла дом кругом, и не встретила никого. Да и кого она могла встретить? Собаки отец не держал, хотя следовало бы, так что... Все эти действия Ирина проделала, достав из сумки и держа наготове свой собственный ключ от входной двери. Она поймала себя на мысли, что просто тянет время, оттягивает момент перед неизбежным. И этот момент настал.

Она поднялась на крыльцо и, едва попав ключом в скважину, так дрожали руки, отперла замок. Но дверь оказалась заперта изнутри еще на щеколду, и к ней имелся специальный ключ с падающим крючком. Когда она открыла ее и, наконец, распахнула дверь, последние надежды растаяли.

В лицо войлочным кулаком ткнул тяжелый спертый воздух. Сладко-гнилостный, тошнотворный запах чуть не сбил Ирину с ног. Едва сунувшись в дверь, она сразу выскочила обратно. «Чертова неженка» – обругала себя. К запаху смерти, несмотря на многолетнюю практику, привыкнуть ей не удалось.

На крыльце Ирина простояла минут пять, держась рукой за стену и глотая ртом воздух. Лишь отдышавшись и закрыв перед тем нос платком, заставила себя войти в дом. Она должна была все увидеть сама, должна.

Отец лежал на полу в гостиной. Несколько на боку, поджав под себя правую ногу. Его рука осталась вытянута в направлении выхода, голова, неестественно вывернутая лицом кверху, лежала на ней. Казалось, будто он бежал к двери да упал на полпути. Но, и упав, еще пытался ползти вперед. Ни крови, ни видимых повреждений – и никаких следов борьбы. Просто упал. Все.

Трагедия, видимо, произошла довольно давно, может, дней пять назад, привычно заработал мозг следователя. Однако сентябрь в этом году выдался прохладным, а в доме не включались отопительные приборы, поэтому тело подверглось посмертным изменениям лишь в малой степени. Однако картина не складывалась. Что-то было не так.

Ирина не могла оторвать взгляда от лица отца. На нем застыло выражение сильнейшего страха, даже ужаса. А ведь Владимир Николаевич слыл человеком не робкого десятка, не раз за долгую оперативную практику заглядывал он в глаза смерти. И делал это вполне осознанно, ничто не могло смутить его. Так что же тогда до такой степени напугало старого служаку в последний миг его жизни?

Не в силах дольше оставаться в доме, Ирина вышла во двор. Там она присела на сооруженную отцом под старым орехом скамейку и закурила. Тогда уже позвонила начальнику и сообщила о случившемся. Он, разумеется, был лично знаком с Владимиром Николаевичем, поэтому сразу предпринял все необходимые меры. Смерть такого человека, как шеф уголовного розыска, хоть и бывший, должна тщательно расследоваться, чтобы исключить в ней даже намек на криминал.

– Ты как? – голос начальника неразборчив и хрипит от волнения.

– Нормально, – она говорила, закрыв глаза и сжимая длинными тонкими пальцами виски. – Нормально.

– Хорошо, оставайся там. Дождись бригады. Посмотришь потом, все ли в доме на месте. Ну, сама знаешь.

– Знаю.

Приехала бригада следователей и криминалистов. Вместе они вошли в дом, все осмотрели, зафиксировали. После всех формальностей унесли тело. Понятые, протокол – все как положено.

Потом опергруппа уехала, и Ирина осталась одна. Наедине со своим горем и с вопросами, требовавшими ответа. И со стойким ощущением, что с кончиной отца не все чисто.

Их семейное гнездо опустело. Как выпотрошенный посылочный ящик часто наполнен скомканными газетами, так и дом оказался забит по крышу отголосками прошлой жизни, обрывками мертвых воспоминаний и гулкой звенящей пустотой. Холодно и страшно. Ей, по-хорошему, следовало бежать отсюда – туда, где люди, где тепло, где жизнь. Следовало, но она не могла. Ей надо было как-то примириться со смертью отца, а это возможно только здесь. Понять саму смерть, законность ее присутствия, конечно, нельзя. Она и не надеялась. А воспоминаний Ирина не боялась, наоборот, не желала их потерять.

Ирина Владимировна не знала, сможет ли когда-нибудь привыкнуть к уходу отца в принципе, к его бессрочному и необратимому отсутствию. Нет, конечно, нет. Вечность со знаком минус, это не то, с чем хочется жить. Хотя... Со смертью матери она как-то же свыклась. Просто решила, что мама уехала далеко, что ее нет – пока. На это «пока» она согласилась. Самообман, понятно. А что делать? Обманывая себя, мы обманываем смерть. В противостоянии этой особе все средства хорошо и допустимы.

Она открыла окна, распахнула двери. Мало-помалу, тяжелый трупный дух, раздерганный острым на зубок сквозняком, выветрился. Дышать стало легче. Конечно, запах смерти еще оставался, и останется здесь надолго, быть может, навсегда. Но это уже такое… То, с чем придется свыкнуться.

Ирина снова закурила. Давно хотела бросить, давала обещания мужу и сыну, но вот как? То одно, то другое. Теперь вот это... Вообще...

Она ходила по дому, заглядывала во все комнаты, включала и выключала свет, снова включала, разглядывала фотографии – родные лица на них, мгновения счастливой жизни. Все в прошлом, думала она, все в прошлом. Лишь память позволяла вернуться назад, во время, когда все еще живы, а она так беззаботно счастлива, но и память не вечна. Она брала в руки знакомые с детства предметы, разглядывала, стирала с них ладонью пыль. Пыталась разговаривать с ними, как со свидетелями, но ведь они ими и были. Но свидетелями молчаливыми. Они не шли на контакт, не торопились раскрывать свои тайны. Ирина чувствовала их отчужденность – и с разочарованием возвращала на место.

Чисто визуально, все находилось на местах. Небольшие аномалии обнаружились лишь в кабинете отца – довольно просторной угловой комнате, где Владимир Николаевич писал свои мемуары. Кабинет граничил с гостиной, через которую можно пройти в прихожую – последнее, что отец пытался сделать в своей жизни, но так и не смог.

Обойдя весь дом, Ирина Владимировна вернулась в кабинет. В гостиной она старательно обошла по кругу обведенное мелом место, где на старом истертом ковре лежал отец. Сколько раз она видела такое в чужих домах и квартирах, что, казалось, давно должна привыкнуть. Но здесь в глазах у нее вдруг потемнело, и сердце сжалось, будто схваченное чужими холодными пальцами.

Ох... Сдавив грудь рукой, она утихомирила сердце. Подумала: как же все это пережить? Вот как? Но надо, надо. По крутой дуге зашла в кабинет. Взявшись за косяк, собираясь с мыслями, постояла у входа. Потом села в кресло отца. Положив широко расставленные руки ладонями на стол, снова, медленно и спокойно, оглядела комнату. Наконец, в ней проснулся беспристрастный следователь.

Все вещи в кабинете оставались на местах – насколько она помнила. Все, как обычно, за исключением замеченных ей при первом беглом осмотре аномалий, о которых она все время думала. Этих ненормальностей кроме нее никто не заметил, но и, заметив, не придал бы им значения.

Первое, это ручка. На пятидесятилетний юбилей ему подарили малахитовый письменный прибор с авторучкой с золотым пером в специальном колпачке-держателе. Он и теперь стоял на столе. Дома отец пользовался исключительно этой ручкой. Он ухаживал за ней, как за личным оружием, регулярно чистил, промывал и заправлял особыми чернилами. Так вот, ручка, когда Ирина сегодня вошла в кабинет, лежала на полу. По брызгам чернил вокруг напрашивался вывод, что она не случайно скатилась со стола, а что ее бросили намеренно. Ирина взяла перо в руки и внимательно осмотрела. Да, погнулось, неизвестно, будет ли оно теперь писать. Отец со своей ручкой никогда бы так не поступил, никогда.

Второе, куда-то пропала коричневая общая тетрадь, в которой отец делал свои заметки. Ее не оказалось ни на столе, ни в ящиках среди бумаг – нигде. Эту тетрадь отец никому не позволял брать в руки, записи из нее зачитывал сам лично и то лишь выборочно – тем более он не отдал бы ее кому-то постороннему. Нет-нет, исключено. Так, где же она? Спрятал? Все это очень странно. Зато в камине, в золе виднелись остатки сгоревших бумаг. Возможно, отец сжег какие-то документы. Или это сделал кто-то другой? Вероятно, тетрадь постигла та же участь?

И, раз уж ей пришлось сравнить ручку с оружием, у отца имелся и пистолет. Наградной ТТ, от министра. Его она нашла в верхнем ящике стола. Оружие лежало полностью готовое к бою – с полной обоймой и патроном в патроннике. И даже снятое с предохранителя, оставалось только схватить и выстрелить.

Странность, заключалась в том, что обычно отец хранил пистолет в сейфе, в деревянном ящике, а тут – в столе, под рукой. Он кого-то опасался? Ждал нападения? От кого? Почему ничего не сказал ей? Они разговаривали накануне, но он даже не намекнул о своих опасениях. Наоборот, был весел, радовался, что нашел литературного агента. И вдруг все изменилось. Кстати, надо бы разыскать этого агента, может, он что-то знает? Может, и тетрадь у него?

И еще одна аномалия. Отец не курил, давно бросил – врачи настояли. Но последнее, что она запомнила из того страшного дня, так это запах табака у отца в кабинете. Она бы сказала, запах хорошего трубочного табака, или же дорогих сигар. Едва трупный запах выветрился, как этот, густой и ароматный, проступил явственно. И это странно, в ее окружении никто ни трубки, ни дорогих сигар не курил, а в доме не обнаружилось ни того, ни другого.

На столе в кабинете стояла огромная хрустальная пепельница, которую отец, после того, как бросил курить, использовал в качестве пресс-папье. Еще он хранил в ней всякую дребедень. Ирина по привычке вывернула пепельницу на стол и обследовала ее содержимое, среди дребедени не оказались ничего примечательного, кроме, разве что, небольшого конуса зеленовато-коричневого цвета непонятного происхождения. Она с таким раньше не встречалась. Подумав, что это может оказаться важно, она сунула конус в полиэтиленовый пакет и убрала его в сумку. Надо потом подумать, что это такое, решила она.

Судмедэкспертиза дала однозначное заключение: причиной смерти полковника Пронского послужил обширный инфаркт. То есть, криминала в прискорбном факте не зафиксировано, стало быть, и расследовать нечего.

Ирина Владимировна не то чтобы согласилась с официальной версией смерти отца. Нет, она как раз осталась при своем мнении, что дело не чисто. Однако новых и неоспоримых фактов, чтобы противоречить экспертизе, не появилось. А уж ей лучше, чем кому другому, было известно, как обстояли дела с расследованием преступлений и в прокуратуре, и в МВД. «Горячих пирожков» всегда хватало. Поэтому она не отказалась от подозрений, но отложила их в сторону, на видное место, и в своих мыслях часто к ним возвращалась.

Так прошел год. Пролетел! Оглянуться не успела. За это время Ирина всего пару раз бывала в отцовском доме. Проверит, все ли в порядке, постоит над местом упокоения отца, свяжется с ним мысленно, уверит, его и себя, что не забыла, что во всем обязательно разберется – и назад, в повседневность.

За этот год произошло много всякого в ее жизни. Отношения с мужем давно перестали радовать их обоих, и, наконец, пришли к такому состоянию, что оставаться рядом не имело никакого смысла. Расстались без скандала, но это событие, само по себе тягостное, кто бы что ни говорил, разбивает сердце и выжигает душу.

Но было и хорошее. Сын Андрей, ее истинная любовь и гордость, в этом же году поступил в университет. Оба эти события побудили Ирину Владимировну вернуться в отчий дом. У сына начиналась своя, взрослая жизнь, не хотелось ему мешать. Ей же была просто необходима огромная доза одиночества, чтобы прийти в себя и как-то сбалансировать внутреннее состояние.

В общем, в конце августа начальство пошло Ирине Владимировне навстречу и благословило ее в отпуск. Она рассчитывала за этот месяц привести дом в порядок, перевезти вещи и вновь научиться в нем жить.

От города дом отделял огромный старинный и заросший больничный парк. Не лес, но и его населяли деревья великаны, которые не допускали городские шумы в свои пределы. От остановки трамвая к дому можно пройти либо напрямик через парк, или же проехать вокруг по узкой асфальтированной дороге. Еще дальше протекала река, дом стоял на высоком ее берегу. Спуск к реке достаточно крут, но преодолеть его стоило, хотя бы для того, чтобы побродить по травяному раздолью берегов, таких ровных и обширных, что вполне бы подошли для игры в гольф. Река в этом месте делала плавный поворот и текла мимо серой стеклянной массой широкая, спокойная. Казалось, вся эта обстановка сотворена специально для того, чтобы дарить умиротворение.

И постепенно душа Ирины Владимировны приходила в гармонию с окружавшим миром. Хотя поначалу имелись опасения, что все пройдет не так гладко. Но нет, ничто не тревожило ее, ничто не беспокоило. Время шло, и мало-помалу Ирина позволила себе расслабиться. Решила, что дальше все будет хорошо. А спроси ее, откуда такая уверенность, не сказала бы.

А, между тем, уже заканчивался август, дело шло к осени. Последние наплывы дневного совсем еще летнего тепла сменялись ночной прохладой. По утрам от реки поднимались туманы, все чаще дни случались пасмурные, полные тоски и предчувствий, а то принимался сеять мелкий и по-осеннему холодный дождь. В парке остро пахло прелой листвой, а в палисадниках не менее остро – астрами и бархатцами. И все это составные части аромата осени. Ирина старалась не упускать последние теплые денечки, регулярно прогуливалась по парку, либо спускалась к реке. Все любо ей здесь, все проливалось на душу бальзамом, – каждый вдох приближал к желанному состоянию, которое она называла «русской нирваной».

Ближе к сентябрю дожди совсем зачастили, при этом они обрели свойство внезапности, налетали без предупреждения, настоящие беспредельщики. Однако Ирина прогулок не прекратила, только теперь она надевала на них бежевый плащ и не выходила из дому без зонта.

Осень... Кто же знал, что осень так близко, всегда рядом, и что она не совсем то, чем представляется в юности.

С какого-то времени во время прогулок по парку ей стал попадаться навстречу довольно привлекательный мужчина лет сорока-сорока пяти. Она сама обратила на него внимание и удивилась, и обрадовалась этому обстоятельству. А почему, собственно, нет? Она никогда не зарекалась от новых встреч, от жизни. От любви…

Она сказала, любви? Нет, конечно. Какая любовь? Просто захотелось немного тепла, осень же, прохладно. А гражданин выглядел таким вельветовым, твидовым, замшевым, плюшевым. Хотя... Поздняя любовь штука внезапная, как тот осенний дождь. Ты можешь ее не ждать, не желать, но однажды обнаруживаешь, что она накрыла тебя с головой.

«Ну, пошло-поехало, – хмыкнула она, спохватившись. И оглянулась, не подслушал ли кто ее мысли? – Стареешь, подруга, стареешь...»

Высокий, сильный, загадочный, нельзя сказать красивый – импозантный. Такого облика, что сразу и надолго западает в душу.

Ей показалось, он тоже проявляет к ней интерес. Внезапно почувствовала, что ее его внимание раздражает. А потом прислушалась к себе и поняла: не раздражает – возбуждает. Вот так. Решила, что это странно, ведь она всегда работала в преимущественно мужском коллективе и к вниманию противоположного пола привыкла. Можно сказать, адаптировалась. Но этот образец не был похож ни на кого из ее окружения.

Мужчина носил короткую седую бородку и рыжеватые усы, когда снимал, здороваясь, кепку, были видны его слегка отросшие волнистые с заметной проседью волосы. Красивые. Ирина сразу подумала, что они очень жесткие – и захотелось потрогать их, проверить себя. Прямой нос, светлые глаза, правильные черты лица. Что еще? Было заметно, что он тщательно следил за собой и придавал значение мелочам. Например, одеколон. Что это за аромат?

Они несколько дней кивали друг другу издали, приглядывались, прежде, чем заговорили. Собственно, он сам подошел к ней, снял кепку, представился:

– Грэг...

– Григорий? – переспросила Ирина.

– Нет-нет, Грэг. Но вы можете называть меня, как вам удобней.

– Окей, пусть будет Грэг.

– Вы не против, если я составлю вам кампанию на прогулке?

– Вовсе нет…

Ступая рядом, они обошли вокруг рощи старых буковых деревьев, потом оставили дорожку и ступили на желтый листвяной ковер. Неспешно переговариваясь, они оформляли знакомство.

– Вы откуда в наших краях, Грэг? Ведь вы не местный? – строила она догадки.

– Ниоткуда, – возразил он. – Как и вы, я местный.

– Да ну! Не припомню, чтобы мы с вами когда-то встречались. Местных я всех знаю.

– Вы просто забыли, Ирина... Или не обращали внимания.

– Ну, на вас я бы точно обратила внимание…

Она снова пытливо взглянула на спутника, пытаясь пробудить в памяти хоть каплю узнавания. Возможно, возможно... Что-то вертелось в голове… Никак не ухватить.

– Видите, вы начинаете припоминать, – засмеялся Грэг.

– Где же ваш дом? – Ирина оглянулась по сторонам. – Где?

– Да там, парком! – махнул он рукой весьма неопределенно.

«Где, там?» – удивилась она. Ни о каких других домах, кроме ее собственного, ей не известно. Тут больница, там река, и все. Древние развалины еще дальше по берегу, но не в них же! «Ну, ладно, может быть, – беспечно отмахнулась она. – Может, где-то с той стороны. Но ведь это далеко…»

Потом, вспоминая их первую встречу и сказанные слова, она обдумывала их, взвешивала. Нет, что бы там Грэг, или кто он на самом деле, ни говорил, не все она готова принять на веру. Чутье ее и опыт подсказывали ей, что он, мягко говоря, мифологизирует свою личность. Умалчивает, не говорит всего. А что рассказывает, похоже, придумывает на ходу. И, вопреки своим заявлениям, он вполне может оказаться иностранцем. Грэг, опять же. Что за имя? Откуда здесь Грэг? Ну, может, и Грэг, черт его знает. Конечно, она легко пробила бы его по базам, но для этого ей придется вернуться на работу. Не станет же она просить кого-то? И что сказать? Для чего ей это? Дело деликатное. Слухи пойдут, а оно ей надо? Скажут, не успела развестись, а уже нового хахаля заарканила. Ей в принципе плевать, но… Нет, пусть все идет, как идет. Отпуска осталось всего ничего, чуть больше недели, вполне можно с проверкой подождать. А вот немного романтики, замешанной на тайне, ей, пожалуй, не повредит. Главное не терять головы.

Однажды на прогулке их накрыл внезапный дождь. Обрушился с ясного неба, принесся с заречных просторов. Мелкий, холодный, со шквалами.

– Бежим! – закричала она и потянула Грэга к дому, от которого по случайности они оказались в двух шагах.

– Повезло, что мы были рядом! – возбужденно говорила она в прихожей, снимая плащ и стряхивая с него влагу. – Вы только посмотрите, что там делается!

– Да уж, попали так попали, – Грэг выглядел смущенным, впрочем, быстро освоился. Вешая на крючок кепку, он с любопытством осматривался. Но любопытство его, показалось Ирине, было с оттенком узнавания.

– Вы, похоже, здесь уже бывали? В доме? – поинтересовалась она. – Мне показалось...

– Нет, нет. Никогда не был. Но, признаться, всегда хотелось зайти.

– Вот как! Что ж, ваше желание сбылось, вы уже здесь. Проходите в гостиную. Не разувайтесь, прошу вас!

Едва оказавшись в комнате, Грэг пустился в обход ее, рассматривая обстановку, надолго замирая у развешенных по стенам фотографий.

– Так-так, – тянул он задумчиво, – так-так.

– Что-то узнали? – откликнулась вопросом на его меланхоличную тягомотину Ирина.

– Возможно, возможно, – все также неопределенно отвечал он.

– Камин разжечь сможете? – решила занять мужчину делом Ирина, когда он, завершив круг, остановился возле очага.

– Конечно! Каждый уважающий себя мужчина умеет добыть огонь. Во всяком случае, должен уметь.

– Вот и займитесь. А я сварю нам кофе. Кофе вы пьете?

Когда Ирина Владимировна принесла и поставила на низкий журнальный столик густой, как деготь, дымящийся кофе, пламя в камине уже хищно облизывало постанывавшие от жара поленья. Грэг сидел, развалившись, в удобном старом кресле. Кресло неожиданно оказалось несколько мелковато для его фигуры. Ноги, вытянув, он поставил на каминную решетку, от нагревшихся подошв мокрых ботинок шел пар. Лицо его выражало довольство и безмятежность.

– Коньяку не хотите? – предложила она.

– С восторгом, спасибо! – благосклонно кивнув в ее сторону, согласился он.

Они пили кофе, и пили коньяк, и наслаждались пышущим от печи теплом. Ирина Владимировна полностью, до атомов растворилась в этой, подобной теплому безопасному морю реальности. Все было так, как должно быть в ее представлении. И, мало-помалу, она уже начала заглядывать в будущее, недалекое, ближайшее, строить планы на вечер. Она думала, что через какое-то время предложит Грэгу вместе поужинать, и он не откажется. И не пожалеет, потому что для таких случаев у нее имеется дежурное блюдо, от которого мужчины неизменно остаются в восторге. Продукты? Да все есть, есть... А после ужина можно принять ванну, можно вместе, и уже оттуда перейти непосредственно в спальню... Кстати, он такой сильный, что вполне может отнести ее туда на руках...

Что произойдет в спальне, когда они окажутся там с Грэгом, Ирина нафантазировать не успела, причем, по вине того же Грэга. Напившись кофе с коньяком, тот захотел курить. Он выудил из внутреннего кармана костюма сигару в алюминиевом футляре и показал его Ирине.

– Дама не возражает?

Дама не возражала.

– Кури уж, – Ирина незаметно для себя перешла на ты. Она тоже хотела закурить, но не стала. Лень идти за сигаретами в прихожую пересилила. А вот если бы она пошла за ними, не увидела бы, какие манипуляции с сигарой перед прикуриванием произвел Грэг – и все, возможно, сложилось бы не так, как сложилось.

Ирина Владимировна очень внимательно, прямо завороженно следила за действиями Грэга с сигарой. Весь процесс троекратного обнюхивания и последующего прикуривания напомнил ей ритуал, пожалуй, он и был ритуалом, к которому мужчина может благосклонно допустить даму лишь в качестве зрителя. Или не допустить. И ей действительно захотелось попробовать сигару. Если бы он предложил ей, она бы точно не отказалась. Ирина, курильщица со стажем, даже представила этот терпкий табачный аромат...

Но когда Грэг отрезал у сигары кончик, Ирина содрогнулась и испытала такую острую боль, точно этими щипцами он ущипнул ее за палец.

Тот конус, который она нашла в пепельнице на столе у отца, и не знала, что это такое... Это ведь тоже сигарный кончик. Да-да, а что же еще? Отрезанный кончик сигары. А это значило, что Грэг, что этот господин, называющий себя Грэгом, как минимум уже бывал в доме. Бывал в кабинете отца, сидел за его столом. И он скрывает это. Пусть попробует как-то объяснить все эти совпадения. Не он, а кто-то другой? Вот это вряд ли! В такие совпадения Ирина не верила. Весь ее опыт следователя говорил ей, что не может такого быть, чтобы в городе, где поголовное большинство курильщиков предпочитают дешевые сигареты, а приличную сигару не найти днем с огнем, вдруг в одном доме, на месте, предположительно, преступления, объявились два не связанных друг с другом любителя сигар. Не может такого быть! Не бывает! Это уже не совпадение, это...

А Грэг тем временем сунул сигару в рот, достал зажигалку, резким щелчком откинул крышку и, обратным движением, крутанул колесико кресала. Фитиль загорелся масляным пламенем, и тогда он обстоятельно, неторопливо раскурил от него сигару. Густой дым поплыл по комнате синим облаком, потянулся к камину и, дробясь мелкими клочками, струйками и завитками, повинуясь невидимой тяге, затек в портал. О, это было целое представление, устроенное Грэгом, несомненно, чтобы впечатлить ее. Все то время, пока раскуривал сигару, он с деланным равнодушием не смотрел на Ирину, а когда, задымив, глянул на нее горделиво и несколько свысока, вдруг обнаружил, что она не смотрит на него вовсе.

Потому что дым.

Ирина запомнила этот запах навсегда. И, конечно, она сразу узнала его. А, узнав, испугалась.

Она не знала, что произошло тогда в отцовском кабинете, но человек, который там присутствовал и который наверняка знал, отчего лицо отца искажено страхом, находился сейчас рядом с ней, в этой комнате. Возможно, именно он и был виновен в смерти папы. И, значит, он представляет опасность для нее тоже. Как же она могла так... Забыть об элементарной осторожности. Что же ей делать? Как выпутаться из ситуации? Как выпроводить Грэга из дому?

Прикрыв глаза рукой, нервно покусывая губы, Ирина лихорадочно соображала, прикидывала свои дальнейшие возможные шаги. Что же делать, спрашивала она себя, что делать? И с каждым следующим вопросом все отчетливей понимала, что оказалась в ловушке. Не желая того, сама себя в нее и определила. Как можно забыть о бдительности, забыть обо всем? Как?! Ведь, если Грэг тот, кого она в нем подозревает, сейчас она у него в руках. И он ее не выпустит. Один на один ей с ним ни за что не справиться, несмотря на всю подготовку.

Ирина так ушла в свои размышления, что не замечала, как человек, которого она уже начинала бояться, несколько минут сам с интересом и беспокойством за ней наблюдает.

– Ирина! – услышала вдруг она его голос. – Ирина, что с вами? Вам нехорошо?

Она встрепенулась, открыла глаза, помотала головой.

– А? Простите? Что вы сказали?

– Вам нехорошо? – повторил он вопрос.

– Ах, да, голова разболелась... Налетело что-то. Со мной такое бывает, простите…

– Мне кажется, вас беспокоит что-то другое. Что-то еще, помимо головной боли.

– Вы проницательный человек, Грэг. – Ирина вздохнула. Помолчала, потом, зацепившись взглядом за пламя в камине, стала рассказывать то, что он, по ее мысли, и так знал. Отблески огня метались в ее глазах, придавая словам трагизма. – Действительно, есть кое-что еще, что меня печалит, и не отпускает, не дает покоя. Совсем недавно, всего лишь год назад, в этом доме жил мой отец, которого я очень любила. Он умер, буквально в эти самые сентябрьские дни. Умер внезапно, и я никак не могу к этому привыкнуть. Все время вспоминаю, особенно в эти дни.

– Вы до сих пор переживаете?

– Конечно! Прошел год, а я не могу забыть его. И не забуду никогда. Нет, в общем, я справляюсь, виду не подаю. Я ведь взрослая и сильная девочка. Но иногда на меня находит, как теперь вот. Бывает, уж простите.

– Но если дом, это место вызывает у вас такие сильные эмоции, зачем вы поселились в нем?

– Надо же где-то жить! Нет, кроме шуток, вопрос жилплощади в наше время актуален, как никогда. Или, как всегда. На самом деле все просто. Все просто... Изменилась жизненная ситуация, и пришлось принимать некоторые решения. Всякие изменения имеют последствия.

– Простите мое любопытство, но что конкретно изменилось в вашей жизни?

– Ах, да обычная история. Недавно я развелась с мужем, и мне понадобились покой и тишина. Надо прийти в себя, успокоиться. Ну, вы понимаете, что я имею в виду: развод дело тягостное. А в городской квартире живет мой сын. Да, у меня взрослый сын, он студент, и у него своя жизнь, если на то пошло. Поэтому, чтобы не создавать еще и ему проблем, я решила перебраться сюда. Дом все равно простаивал. Надолго ли я здесь задержусь, не знаю, поживем, увидим. Пока процесс привыкания идет своим чередом. Но есть нюансы, как говорится. Как бы там ни было, мой отпуск заканчивается, и скоро уже на работу.

– А где работает наша очаровательная хозяйка?

– Разве я не говорила? Нет? Ваша очаровательная хозяйка работает в прокуратуре, следователем. И, когда на работе, она далеко не такая очаровательная, как вам это кажется сейчас.

– Да-да, понимаю. Вы пошли по стопам отца.

– Вы были знакомы с ним? – спросила Ирина Владимировна несколько резче, чем следовало. Она буквально впилась в Грэга глазами. – Вы все-таки знали моего отца!

– Нет-нет, лично не знаком. К сожалению. Но много о нем наслышан.

– Правда? – удивилась Ирина. Она покачала головой, в голосе ее сквозило недоверие. – Странно. Мой отец, конечно, легенда, но в довольно узких кругах, среди специалистов.

– О, его деятельность как раз входила в круг моих интересов.

– Не понимаю. Вы историк? Биограф? Юрист? Правовед? Кто вы, Грэг?

– Считайте меня литератором. Я собираю и сам тоже сочиняю истории.

Ирина все больше напрягалась. Она не знала, как ей выпроводить опасного гостя, не знала, что у него на уме, и боялась его спровоцировать на какие-то резкие действия. Ведь если он поймет, что она его подозревает, он может стать агрессивным, и это худший вариант. Однако Грэг, неожиданно и к ее облегчению, вдруг засобирался сам.

Оставив кресло, которое под ним жалобно заскрипело, но все-таки выстояло, он подошел к окну, отодвинул занавеску и выглянул во двор.

– А дождь-то закончился, – заметил. – Что ж, пора и честь знать. Благодарю за тепло и уют, за кофе и коньяк. И, главное, за ваше общество и подаренное мне внимание. Все было превосходно и, очень надеюсь, будет еще.

Выйдя за порог, уже на крыльце он, пристально глядя на нее своими, ставшими вдруг черными и бездонными, глазами, неожиданно перейдя на ты, проникновенно сказал:

– Ирина, ты, главное, не бойся. Ничего не бойся, и все будет хорошо. Гони прочь все темные мысли, страхи, всю эту дребедень, и тогда с тобой ничего не случится. Поверь. Можешь думать, что угодно, но только не бойся.

Сказал и ушел, а она осталась. Со всеми страхами, со всей смущавшей душу дребеденью, отбросить которую не получалось. Теперь она была уверена, что Грэг так или иначе связан со смертью отца. И даже улики, доказывавшие это, у нее были. Пусть косвенные, но они имелись. Понимала Ирина и другое. Если после всего этот человек снова здесь, значит, он пришел за ней. Ей вдруг стало страшно, как никогда прежде. Глупо, иррационально, но, что есть, то есть.

Да, она опытная следачка, да, в разных побывала ситуациях, но теперь все иначе. Она чувствовала это – все по-другому. Грэг ушел, но зерна страха, им посеянные, остались. И они дали свои железные всходы.

Поспешно закрыв за Грэгом дверь на засов, она прижалась к ней спиной и простояла так какое-то время, переводя дух и пытаясь успокоить заколотившееся птицей в груди сердце. Несколько успокоиться ей вскоре удалось, но она все еще чувствовала спиной опасность – та никуда не делась. Опасность окопалась снаружи, за дверью, и, похоже, усиливалась. А вот крепкая, дубовая дверь прежнего доверия ей уже не внушала. Теперь она казалась ей зыбкой картонной перегородкой, вздрагивавшей от каждого порыва ветра.

Пока она стояла так, прижавшись спиной к двери, испуганная душа ее собиралась с силами. Вскоре Ирина совсем взяла себя в руки. Не в первый раз! – наставляла она себя. Ничего!

Ничего…

Никак не шел из головы образ Грэга. Она не была уверена, но теперь ей казалось, что он необъяснимым образом изменился. Грэг, который вышел из этого дома, был не тем Грэгом, с которым она гуляла в парке. Он вроде стал выше ростом и шире в плечах. Пропала мягкость его образа, лицо сделалось жестче. Особенно глаза, они больше не улыбались. И, если попытаться отвлечься от его упорного, буквально гипнотического взгляда, станет заметно, что борода его удивительным образом истончилась, выродившись в трехдневную щетину, сквозь которую отчетливо просвечивал тяжелый раздвоенный подбородок.

Вот так, вместо деликатного обходительного интеллигента вдруг нарисовался брутального вида мужчина. Вполне себе детина и даже молодчик.

Грэг ушел, и даже не обещал вернуться. Но обязательно вернется, она была уверена, вернется.

Чушь какая-то! Разве нет? Чушь!

Ирине снова стало страшно. Ой, девки, чего-то так прямо страшно! Давно выветрился легкий хмель от выпитого конька, она почувствовала, что ее знобит, поколачивает мелкой, набегающей волнами вместе со страхом, дрожью.

Но самое смешное во всем этом то, что она не понимала, чего боится. Ну, вот действительно, что вызывает у нее этот страх. Грэг? Серьезно? Она что, мало за свою карьеру повидала таких субчиков? И пострашней преступники попадались, и посильней этого – настоящие бандиты и головорезы. Упаковали всех, ничего. Тем более что он ушел, его нет здесь, а внутреннее пространство дома она вполне контролирует. И даже если он вернется и станет ломиться внутрь, она просто его не пустит.

Психоз, скажете? Возбудилась дамочка от неизвестных причин? Не знаю, не знаю. Ей как раз казалось, что все реально и все серьезно.

Мелькнула мысль: а, может, пока есть шанс выбраться, уйти? Не стоит, подумала, нарываться. Но тут же взыграло ретивое: «Что? Бежать из собственного дома? Вот уж не дождется! Мой дом, моя крепость. Сюда я его точно больше не пущу, а завтра посмотрим».

Собрав волю в кулак, будто майку на груди, она с помощью нескольких милицейских выражений, тех, что лишь для внутреннего пользования, типа «не ссы, подруга рыжая», привела себя в чувство. Страх не улетучился совсем, а всего лишь отступил, но приступы дрожи прекратились, что дало ей возможность думать и действовать более-менее спокойно.

Она обошла дом и тщательнейшим образом проверила все окна и двери. Здесь Ирина в очередной раз отдала должное отцу. Чем-чем, а безопасностью своей и семьи он никогда не пренебрегал, понимал, с кем имеет дело. Все сделано надежно и основательно. Окна закрыты, а дверей всего две, основная и задняя, обе идентичные, и по замкам тоже, так что их даже реально перепутать. Кроме того, на окнах повсюду, кроме главной залы, установлены решетки. Их, конечно, можно выломать, но придется изрядно потрудиться, и спокойно это сделать она не позволит. А окна в зале она и вовсе намерена держать под прицелом.

Кстати! Хорошо, что вспомнила.

Свое личное оружие перед отпуском она сдала на хранение, но пистолет отца, тот, который обнаружила в его столе, оставался в доме, и она хранила его, как положено, в сейфе. Подумала, что самое время его достать.

Она сходила в кабинет за пистолетом. Проверила его, приготовила к бою. Вороненный ТТ оттягивал и холодил руку, придавал уверенности. Надежное оружие с четким, конкретным боем. Она положила его на журнальный столик и прикрыла газетой. Но это ненадолго. Огнестрел придется везде таскать с собой, даже в туалет. В этой связи она переоделась, сменила красивое темно-зеленое платье с поясом на джинсы и мужскую фланелевую рубашку навыпуск. Такой костюм ей тоже нравился. Главное, чтобы оружие всегда находилось рядом. Но здесь, в доме, и так все под рукой, так что нечего истерить. Спокойно, подруга, спокойно, не дергайся. Тебе же сказали: главное – ничего не бойся.

Что он, кстати, имел в виду?

Надо сказать, что увещевать себя Ирине Владимировне удавалось не слишком. На какое-то мгновение она ощущала, что ей все нипочем, и успокаивалась, но мгновение истекало, и новые-старые страхи валились на голову, как камни с неба. Она все думала, вспоминала, анализировала. И чем больше думала, тем сильней тревожилась.

Она, например, все гадала, кем на самом деле был Грэг? Откуда она взялся? Вот не существовало никакого Грэга, и вдруг появился. Откуда он взялся? Не бывает, чтоб ниоткуда. И зачем? Не бывает, чтобы просто так, без цели.

В какой-то момент она вспомнила, что рядом, собственно, под боком, за палисадником находится психиатрическая лечебница, и тогда ее осенило. Ну, конечно! Как она могла забыть! Осеннее обострение. У психов каждой осенью обострение. Грэг, правда, на психа совсем не похож, но кто его знает? Кто вообще этих психов знает, какие они бывают? Ой-ей! Это ж надо так вляпаться! Псих!

Тут Ирину Владимировну осенило еще раз. Она вспомнила, кто действительно знает, как психи выглядят. Она же знакома с главврачом лечебницы, Арсением Китоглавовым! Симпатичный, между прочим, мужчина, хоть и не без странностей, она пару раз консультировалась у него по служебным вопросам. И, кажется, она ему понравилась, поскольку он просил ее обращаться к нему, если понадобится, в любое время. В любое время. И у нее есть его номер.

Где телефон?

Телефон лежал на столике, рядом с пистолетом. Ирина схватила его – телефон, разумеется – и стала лихорадочно искать контакт. Ах, вот же он, на букву К – Китоглавов. Перед тем, как нажать кнопку вызова, бросила взгляд на часы.

– Тьфу, черт! – тут же с разочарованием отбросила телефон обратно на стол. Аппарат обиженно мигнул экраном и погас.

За всеми волнениями, она совсем упустила из виду время. Оказывается, уже наступила полночь, а в такую пору звонить, кому бы то ни было, не стоило. Нет, просил, конечно, в любое время, но не до такой же степени.

Ладно, звонок можно отложить до утра. До того времени с тревогами и страхами она как-нибудь справится сама, ничего. Она ведь большая девочка, взрослая. Сможет.

Ночевать Ирина решила здесь же, у камина, на кресле. Опыт такой у нее был, и вполне положительный. Старые кожаные кресла удобны и вместительны, для ее небольшого тела с избытком, она легко помещалась в них даже с ногами.

Она принесла подушку и плед, а перед тем, как погасить свет, подбросила в камин поленьев. Потом забралась в кресло и, свернувшись калачиком, накрылась пледом. Пистолет она прихватила с собой, и теперь держала его под пледом на животе.

Подумав, как, должно быть, смешно и нелепо ее поведение смотрится со стороны, она фыркнула. А потом решила: ну и пусть! Да, она тревожится, да, боится. Что ж тут смешного? Хуже то, что она не понимает характера угрозы, не ведает природы своего страха. Все это только усугубляет ситуацию. Похоже, с ней происходит то же самое, что и с ее отцом. Она никогда не забудет его страшного лица, той маски страха, что прилипла к нему, а также страха, который сама испытала в тот миг. И если нечто испугало даже такого кремня, каким был отец, то и ей испытывать страх в тех же условиях не зазорно. Надо просто из случившегося с отцом извлечь максимум уроков. Хотя бы один, главный: отнестись ко всему серьезно. Это вовсе не шуточки! И, конечно, она должна быть наготове. Всегда и ко всему. Поэтому – пистолет в руке. Ничего другого не остается. Пистолет такая штука, что прикроет от всего. Если им правильно распорядиться... Если не утратить решимость...

Под пледом она быстро согрелась и задремала. Сон ее был тревожным и часто прерывался. Она вскидывалась, как лань, открывала глаза и, сжимая рукоятку ТТ, озиралась. Но ничего необычного не замечала. Тогда она снова опускала голову на подушку и пыталась уснуть. И, пока сон вновь не забирал над ней власть, с закрытыми глазами она прислушивалась к тому, что происходило снаружи. В основном было тихо и глухо, будто дом со всех сторон обложили толстыми изолирующими матами. Но иногда ей начинало казаться, что вокруг кто-то ходит. Кто-то осторожный, но достаточно массивный и неуклюжий. Она различала отдельные шаги и целые цепочки, она вслушивалась в них, пытаясь по тяжести походки понять, кто там бродит и что ему нужно. Возможно, она слышала поступь Грэга, тут ничего определенного. Но зачем? К чему эта ночная охота? Что ему нужно? Глупость какая!

Иногда она не выдерживала, вскакивала и с пистолетом в руке надолго замирала у окна, из-за занавески выглядывала наружу, пытаясь высмотреть на улице ночного дозорного и таким образом внести ясность в ситуацию.

Не выяснив ничего определенного, она возвращалась на кресло. Там для чего-то начинала считать чужие шаги, которые скорей всего ей только казались, и незаметно для себя засыпала. Прикрывалась от тревоги тишиной, ибо во сне ничьих шагов не мерещилось.

Под утро она встала подбросить дров в прогоревший камин. От покрытых пеплом углей света всего ничего. Зато тишина в округе лежала такая основательная и тяжелая, что Ирина буквально ощутила ее свинцовую материальность. Уши вдруг заложило, как в барокамере, и стук роняемых в камин поленьев прозвучал глухо, будто те обернуты войлоком.

Как же она устала от похожих на бред мыслей, что постоянно лезут в голову! А еще больше, от бесконечных попыток их анализа. Как же устала! Господи!

4.15, ведьмин час закончился, но, казалось, что комната наполнена колдовством под самый потолок. Какие-то тени скапливались по углам, сгущались. Опять, непрошенная, всколыхнулась тревога. Эта тварь пригрелась под пледом, прижавшись к ее горячему боку, затихла, но едва почувствовала оживление, тут же – зырк! – высунулась наружу.

Сжав зубы, Ирина кочергой разворошила топку в камине, и когда пламя вновь заплясало по углям, положила сверху оставшиеся поленья. До утра должно хватить. Она специально задевала кочергой за решетку, вообще старалась вести себя шумно – стучала, гремела железом по железу. Все с одной целью, чтобы сопящая и дышащая в затылок тишина отползла прочь и держалась на расстоянии. Ей все казалось, что за спиной скрывается кто-то неведомый и опасный, по плечам полз озноб, заставляя раз за разом озираться. Вскоре дрова занялись, пламя поднялось и загудело, и из каминного портала потянуло ощутимым теплом. С пистолетом в руке, в состоянии мерцания, при котором сознание то гаснет, засыпая, то вновь вспыхивает, Ирина пролежала еще часа три, до того момента, когда рассвет, постепенно набрав силу, разогнал грязную тьму по углам. Тогда она встала и, отодвинув стволом ТТ занавеску, выглянула в окно.

Утро занялось хмурое, промозглое, в воздухе висела, тихо колышась, мряка. Что настроения никак не добавило, а оно у нее и так давно ушло в пике. Дождавшись начала рабочего дня, Ирина позвонила главврачу лечебницы. Как она и надеялась, тот сразу узнал ее.

– А, Ириночка Владимировна! – обрадовался Арсений Павлович ее звонку. Очевидно, в этот момент он снял очки с толстыми стеклами со своего крупного породистого носа и со стуком положил их на стол – она различила этот стук.

– Не сбегал ли кто-то из наших постоянных пациентов? – совсем не удивился он прозвучавшему вопросу. Если где-то объявлялся неизвестный псих, искать пропажу следовало, естественно, в психбольнице. – Ну, что вы, Ирина! Сами знаете, что это невозможно! У нас режим! Во всяком случае, мне ни о чем подобном не докладывали. Нет, нет. Другое дело, что не все нуждающиеся еще охвачены нашей заботой...

– Тогда, быть может, вам известен некто, называющий себя Грэгом? – И она постаралась детально описать своего вчерашнего гостя, правда, получилось у нее не слишком внятно. Вдруг выяснилось, что образ предполагаемого преступника в ее памяти как-то странно менялся, плыл, будто нарисованный на стекле водяными струями, и ухватить его суть ей никак не удавалось.

Господин Китоглавов задумался. В трубке повисла тишина, разбавляемая странными скрипящими звуками. Ирина поняла, что Арсений Павлович по привычке трет глаза.

– Вы знаете, – сказал он, – что-то вроде припоминается, однако конкретизировать пока не могу. Надо подумать. Вы извините, у меня обход начинается, посему, занят. Но я подумаю над вашим вопросом, может, что и вспомнится. И я сразу вам перезвоню. Хорошо? Договорились.

Хоть звонок главврачу прямого результата не дал, он, тем не менее, несколько Ирину успокоил. «Конечно! – думала она с некоторым воодушевлением, хотя до полного спокойствия было еще далеко. – Конечно, псих! Что и следовало ожидать. И чего, скажи мне, ты так возбудилась? Психов не видела? Да по три в день иногда попадаются! И вот, что ты, подруга рыжая, теперь сделай. Позвони-ка ты на работу и дай задание своим. Теперь можно. Пусть поищут этого, прости Господи, Грэга».

Она схватилась за телефон, но в трубке было тихо, как на морском дне. Ирина Владимировна поняла, что со связью что-то не то. Нет ее, пропала, отсутствует. Поутихшая было тревога, тут же вспыхнула с новой силой.

Ирине сразу подумалось, что телефонная напасть случилась не просто так. Не сбой это на линии, не техническая неисправность. Нет. Это козни Грэга, решила она.

Как так? Почему? Как это возможно? – ее больше и не интересовали другие, быть может, более реальные объяснения. Ирина Владимировна вдруг забыла все, чему ее учили, к чему готовили. Теперь она была уверена, что во всем виноват ее элегантный знакомец. «Нет, нет, нет, – говорила она себе, – это все его происки». Она на мгновение подумала, что все то же самое наверняка переживал и ее отец. Те же обстоятельства, те же страхи. Но как это знание может помочь ей сегодня? Разве что…

«Что ж, ладно, – решила она. – А почему бы мне просто не уйти?!»

Она накинула плащ, сунула в сумку ТТ и бросилась к двери.

Это было невероятно! Но дверь ей не поддалась. Ни замки, ни засовы – с места не сдвинулись, и открыть дверь Ирина не смогла. Сколько ни дергала за ручку, та стояла нерушимо, будто была бутафорской обманкой.

То же самое произошло и с задней дверью, Ирина и с ней не справилась.

«Ловушка! – камнем на голову свалилось осознание. – Она в западне! Выхода нет!»

Притихший было, но никуда не исчезнувший страх, вновь вскипел в ее голове. Ей показалось, что она находится на батискафе, что трос оборвался, и обзорная камера вместе с ней стремительно погружается в глубину, где мрак, и холод, и чудовищное давление. И либо посудину скоро раздавит давлением воды, и тогда мгновенная смерть, либо она опустится на дно, и оттуда ее все равно никто не спасет, а жизни останется лишь на последний глоток воздуха.

Она чувствовала, как болезненно, с замираниями работает сердце, как пульсирует в виске жилка, отсчитывая последние мгновения ее жизни. Господи! Неужели конец близко? Неужели скоро все для нее закончится? Скоро! Стоп, стоп, стоп! Ведь ей еще надо, она должна предупредить Андрея.

Она бросилась в кабинет. На отцовском столе нашла четвертинку чистой бумаги, и его же ручкой, той самой, царапая бумагу и брызгая чернилами, написала:

«Андрюшка! Не верь приходящим в сентябре! От них беда».

Замерла, соображая, не стоит ли добавить что-то еще, но решила, что нет, не стоит. И так все ясно! А сын умный, он поймет. Дописала лишь: «Люблю тебя!»

Вот и все, подумала Ирина обреченно. Неожиданно она успокоилась. Не совсем, но достаточно, чтобы ТТ в руках не дрожал. Это было спокойствие стрелы на натянутой тетиве. В ушах стоял звон, и такой сильный, что мешал сосредоточиться. Однако и сдаваться просто так она не собиралась. Переждав за столом пока шум в ушах утихнет, она достала из сумки пистолет и с ним наизготовку вышла в залу.

– Ты! Здесь! – несколько выше, чем обычно, вскричала Ирина Владимировна, наткнувшись в соседней комнате на Грэга. Ей пришлось кашлянуть, поправляя голос. Хотя, вне всякой логики, она и была готова к его появлению в доме, оно все равно оказалось для нее неожиданностью. И нервы, нервы! Они ни черта не держали, все время искрили и били током.

Впрочем, она сразу засомневалась, а Грэг ли перед ней? Строго говоря, тот монстр, которого она увидела в зале, на Грэга был похож мало. Совсем не похож. Разве что, взгляд этих черных, как уголь, глаз, смотревших на нее сверху вниз даже не зло, а осуждающе, был узнаваем. Но сам человек... Да и человек ли?

Потолки в зале, насколько Ирина помнила, высотой за три метра, 3.15 или 3.20. Так вот, тот, кого она увидела, стоял, склонив бритую голову, чтобы не касаться ей потолка. Люстра висела перед его глазами, и он выглядывал из-за нее, чуть изгибаясь к правому плечу. Так неудобно стоять, зато удобно смотреть на хозяйку. Он и смотрел – как солдат на вошь. И он был огромен, настоящий великан. Косая сажень в плечах. Две сажени. Показалось, что облако, неулыбчивое и хмурое, заполнило комнату.

Ирина почувствовала, что задыхается. Ей не хватало воздуха рядом с такой громадой, казалось, что он ее подавлял. Свободной рукой она схватилась за горло, но это не помогло.

Грэг – Ирина продолжала называть его так – стоял, сунув руки в карманы, серебряная цепочка от часов болталась на животе, завораживала – глаз не отвести, как маятник гипнотизера. И она все время цеплялась за нее взглядом, тем более, что смотреть, запрокидывая голову вверх на его ужасное лицо, было неловко. Да и страшен был этот Грэг, будто коммандос с боевой раскраской на лице. Ведь не естественная же это пигментация? Нет? Тогда зачем? Ее напугать? Ему это удалось.

Коричневые вертикальные штрихи и полосы покрывали его лицо сложным узором, самая длинная со лба с изгибом спускалась через левый глаз до подбородка, терялась в бороде. Похоже на руну, подумала она. Откуда ей знать, что за руна. Где она, и где… Лоб его к тому же бороздили глубокие морщины, свидетельствовавшие, что раздумья Грэга тоже не легки. Коротко стриженая борода и усы вместе с шишкастой головой придавали его образу страшную выразительность.

«Откуда он здесь взялся? – билась в голове Ирины мысль – она все еще старалась думать рационально. – Как он вошел?»

– Ну? – пророкотал Грэг глухо. Слова падали, как булыжники на влажную глину – глухо, с мокрым шлепаньем. – Что с тобой теперь делать? – На пистолет в руке Ирины он внимания не обратил, будто его не было.

– К-как вы вошли в дом? – запинаясь, спросила Ирина.

– Пустяки, – поморщился он и повторил. – Что с тобой делать?

– Со мной? – Она слегка присела, почувствовав, как внезапно потяжелело внизу живота. – Не надо со мной ничего делать.

– Я же просил тебя не бояться, просил? А ты?

– Как я могу не бояться в таких условиях? Я живой человек! А ты, вы столько страху нагнали! Кто вы такой, черт побери!

Грэг посмотрел на Ирину с жалостью, перед тем, как ответить, цокнул языком. Но последний вопрос проигнорировал.

– В том то и дело. Это все осень так на меня влияет. И чужой страх. Он действует на меня как триггер, как катализатор, как… наркотик. Именно поэтому ты не должна меня бояться. Иначе я за себя не отвечаю. Потому что, чем сильней ты боишься, тем больше я преображаюсь, начинаю пугать тебя еще больше, и так до самого конца.

– До конца? К-какого конца?

– Ужасного.

– Не понимаю! Я, между прочим, работник прокуратуры. Если со мной что-то случится… Да кто ты, вы такой, наконец?

– Не понимаешь… А я надеялся, что поймешь! Ты казалась мне умней других. Я – дух этого места! – Грэг расправил плечи и выпятил грудь, ударившись при этом затылком о потолок. Он раскинул огромные руки, будто пытаясь обнять округу – все, что олицетворял сам в своих о себе представлениях. Испугавшись его резкого движения, Ирина отшатнулась и едва устояла на ногах.

– Дух места? – Она нервно хихикнула. Ну, точно, псих, подумала. Из больнички сбежал, ага. Осеннее обострение у него. И, снова хихикнув, сказала: – Звучит как «раб лампы».

– Не раб я! – закричал Грэг с обидой и злостью, да так громогласно, что в закрытом помещении случилось форменное светопреставление. Стекляшки на люстре зазвенели, стекла в окнах вздрогнули и едва не вылетели наружу. Ирина упала на колени и закрыла уши руками. А он, так же внезапно успокоившись, вздохнул и сказал совсем тихо: – Хотя, в каком-то смысле... Только ничьих желаний я не исполняю.

– Эх, жаль, – Он говорил тихо, но Ирина его слова расслышала. – Жаль! А то бы я попросила унести меня отсюда подальше. Может, одно желание, все-таки… Как-нибудь?

– Боюсь, это невозможно.

– И все же я н-не понимаю, – Ирина почувствовала, что уже на грани из-за всей этой нелепицы, и заторопилась. Слова, хоть и с заиканиями, буквально посыпались из нее, как горох из дырявого мешка. В этом смысле, она, конечно, сама на себя не походила. – Ну, ладно, ты дух, допустим. Но к нам-то ты, какого хрена прицепился? Отец мой, чем тебе помешал? Пожилой человек, пенсионер, как он мог тебе навредить? Зачем ты убил его?

– Да не убивал я! – взвыл Грэг – так в трубе воет ветер. – Он сам, того, этого. Забоялся! А я предупреждал, что не надо. Вот и тебя предупреждал. Но вы же, люди, не слушаете, когда вам говорят. Сами все знаете!

– Так ты это, отстань от нас!

– Не могу! Не от меня зависит! Говорю же, ну! Я дух этого места!

– Ну, дух, дух, ладно. Здесь-то тебе что понадобилось? Ты что, преследуешь нашу семью? Почему?

– Да не преследую! Я всего лишь хотел поговорить с полковником. А он…

– О чем? – все выспрашивала Ирина Владимировна. Она обращалась к Грэгу то так, то этак. – Не понимаю, какие у вас могли быть общие дела? И все равно. Вы сказали, что вы дух этого места? Значит, вы должны охранять его обитателей?

– Вовсе нет. Не обитателей, их постольку поскольку. Но само место – да. И мне это не удалось!

– Опять ничего не понимаю.

– Те развалины. Дальше по берегу.

– Видела, помню. Мы в детстве там часто гуляли. Ничего особенного. Ну, развалины, и что? Что с ними не так?

– Это развалины замка. Вот он и есть мое настоящее место, чей я дух.

– Печальный дух развалин… Послушайте, но это же не мы его развалили! Правда! Ни я, ни мой отец к разрушению замка отношения не имеем. Его, как известно, развалили довольно давно… Лет пятьсот назад. Нет, это точно не мы.

– А вы не торопитесь с выводами, Ирина Владимировна. – Дух сунул пальцы в жилетные карманы, подбоченился. – Вот вам немного истории. Примерно в 1543 году местный казачий староста Семен Пронский сотоварищи разрушил замок. Между прочим, об эту самую пору, в конце сентября. Твоего папеньки как фамилия?

– Пронский... – пробормотала обескураженно Ирина.

– Стало быть, и твоя тоже.

– Господи, бред какой-то! – Ирина помотала головой. Ощущение возникло такое, будто ей насильно затолкали туда моток пакли. Вся эта история решительно не укладывалась в ее мозгу. – Мы всего лишь однофамильцы! – продолжала спорить она.

Грэг скорчил презрительную гримасу, покачал головой.

– Поверь мне. Прямая линия. Все твои предки на одном кладбище лежат. Могу показать.

– И все равно, мы с отцом не виноваты!

– Еще раз, невиновных нет. Их в принципе не бывает. Каждый в чем-то виноват. Но я не предъявлял ни обвинений, ни требований. Всего лишь хотел поговорить с полковником.

– О чем?

– О том. О восстановлении замка. Ты, должно быть, не знаешь, но такие планы были давно, а потом их забросили. Денег нет, еще что-то... Всегда одно и то же. Я надеялся, что твой отец поможет запустить этот процесс вновь, поскольку сам я, как ты понимаешь, по кабинетам не ходок.

Тут Ирина скептически ухмыльнулась, кивая.

– Да-да, конечно. Да ты в любой кабинет войдешь, и двери тебе не нужны. И любого начальника уговоришь с легкостью.

– Так то оно так, да не так. Я не могу отсюда далеко отлучаться. А он еще как мог бы! У него и авторитет, и известность, и знакомства. Я бы помог. Кстати, полковник согласился, хоть так искупить вину предка. Мы с ним спокойно, как мне казалось, беседовали, а потом... Потом я и сам не понял, что произошло. Он вдруг чего-то испугался, схватился за пистолет, вот как ты сейчас, и все пошло вразнос. Эй, эй! Ты что?!

По мере протекания разговора, страх, охвативший Ирину от появления непрошеного гостя, несколько отступил. Он все еще оставался рядом, но уже не мешал дышать и говорить. Грэг, похоже, тоже успокаивался, расслаблялся, что становилось заметно хотя бы по тому, как блекла и постепенно стиралась раскраска на его лице. Ирина уже прикидывала, как бы ей ловчей пробраться мимо Грэга к двери и выйти на улицу. Она была уверена, что теперь-то все запоры ей подчинятся. А уж там, снаружи ей ничто не грозит. Днем-то, конечно нет! Всегда можно убежать... Туда, где люди.

В этот миг снаружи в дверь позвонили, а потом кто-то принялся стучать в нее кулаком.

– Ирина Владимировна! Вы дома? Ирина Владимировна! Откройте!

И она побежала. Не в силах больше оставаться на месте, наклонив голову, Ирина бросилась к выходу. Весь накопившийся в душе страх, распрямляясь пружиной, гнал ее из дому, выталкивал, точно мяч из толщи вод. Одна лишь мысль билась в ее голове: прочь отсюда. Прочь!

Но на пути ее стоял Грэг, он никуда не делся, не исчез, не отступил в сторону. Наоборот, вкусив ее исступленного страха, он еще больше увеличился в размерах, стал подобен темному грозовому облаку. Он расставил руки, преграждая ей путь, и попытался ее схватить.

Ирина уткнулась в это мягкое, вязкое, душное, и почувствовала, что больше не в силах сделать ни шагу. Увязла, как муха в смоле. Она ощущала, что парализована, но ничего поделать не могла. К тому же она задыхалась.

– Воздух! Дайте воздуха! – крик вырвался из ее горла, сразу перейдя в нечленораздельные хрипы. Резанула боль за грудиной.

Ирина начала заваливаться на бок. И тут, инстинктивно ухватившись за возможность сделать что-то еще, принялась палить из пистолета в накрывшее ее черное облако.

Последнее, что Ирина увидела, был ее отец, Владимир Николаевич. Он стоял в углу комнаты и с гордостью смотрел на нее. Что ж, она сделала, что могла. И она сделала больше, чем он.

Когда через какое-то время прибывшим оперативникам удалось вскрыть дверь и войти в дом, они обнаружили Ирину Владимировну Семенову, следователя прокуратуры, лежащей на полу в такой же позе, в которой год назад был найден ее отец. Она была так же мертва, и не имела никаких видимых повреждений, которые могли бы указать на причину ее смерти. В руке у нее был пистолет ТТ, из которого она произвела три выстрела. В кого она стреляла, непонятно, потому что кроме нее самой в доме никто обнаружен не был. А то странное темное облако, что, едва открыли дверь, вытянулось из коридора наружу, так это, видимо, пороховые газы. Они всегда скапливаются, когда стреляют в закрытом помещении.

Осеннее обострение, осторожно предположил судмедэксперт. Похоже, у них это семейное.

Год спустя в двери красного кирпичного дома, соседствующего с лечебницей для душевнобольных, позвонили. Открыл молодой парень лет двадцати. Увидев гостя, он улыбнулся печальной улыбкой – улыбкой матери. Но глаза его, как у деда, оставались холодны и жестки.

– Вам кого?

– Видите ли... – замялся гость, мужчина средних лет в твидовом пиджаке и кепке-восьмиклинке.

– А, я понял! – сверкнул исподлобья глазами парень. – Вы тот, кто приходит в сентябре...